Дыни

Эта история случилась много лет назад. Тогда я был студентом Ленинградского политехнического института.  Летом нас отправили на практику в Киргизию — на строительство Токтогульской ГЭС. Практика закончилась, и мы возвращались домой.
Автобус медленно катился по дороге, которая вилась вдоль обрывистых берегов горной реки Нарын. Я смотрел на эту первозданную красоту и с грустью понимал: вот всё и закончилось. Впереди будет новое - наверняка интересное.  Но то, что было, больше никогда не повторится. Впереди нас ждал город Андижан, пять дней пути домой и целый арбузно-дынный эпос.

Нас было четверо. Два парня и две девушки. Все из Питера, из одной группы. Им по двадцать с небольшим, я постарше. Заработали мы за время практики очень прилично - почти по пятьсот рублей. По тем временам большие деньги, для нас так вообще, целое состояние. Деньги нам не выдали, сказали, что переведут на сберкнижку. На руки выдали командировочные, сущие копейки.
Один парень из нашей группы, ездил в прошлом году на эту практику и подсказал одну интересную идею. В Андижане дыни стоят на рынке 5–10 копеек за килограмм. В Питере минимум три рубля. А качество - такого никто не пробовал. Прибыль тысяча процентов. Мы с Матвеем договорились осуществить эту идею.
Андижан - город хлебный, как и Ташкент. Еда — на каждом углу. Мы подошли к огромному чану, где варился лагман — густой, тяжёлый, пахнущий луком и бульоном. Женщина зачерпнула его половником и дала нам по косе горячего супа, а сверху — по куску тёплого нона.
В этот момент к чану подошёл другой узбек и начал с ней ругаться:
— Что это за лагман? Почему у тебя лагман без курдючного сала? У тебя здесь один лук!
— Как один? — возмутилась она. — Здесь много лука, не один! Ты что говоришь?
Я от смеха чуть не уронил горячую косу.
В Андижане стояла жара, такая, что воздух будто лип к коже. С водой было странно: то ли магазинов почти не было, то ли мы просто не знали, где искать.
Зато на улице стояли большие чаны с подслащённой красной водой, пахнущей дюшесом.
Когда мы подошли и попросили пить, хозяин зачерпнул воду пиалой, подал одному, потом другому.
Я машинально спросил:
— А стакан? Имея в виду чистый стакан.
Он посмотрел на меня с искренним недоумением.
— Какой стакан? Нет стакан. Пиала.
Он сполоснул её тут же, в этом же чане, и снова протянул.
До поезда оставалось ещё много времени, и мы пошли на рынок.
Андижанский рынок — это нечто. Огромные развалы дынь, арбузов, винограда, помидоров и много ещё всего того, что рождала плодородная земля Ферганской долины.
У ворот базара нас встретил прикормленный оборванец, смотрящий за входом. Он быстро выяснил наши потребности и отвёл к нужному продавцу.
Мы совершенно не ориентировались в тонкостях местной торговли, и когда продавец спросил, какие мы хотим дыни — спелые или твёрдые, — мы не уловили разницы и уверенно ответили:
— Конечно, спелые.
Продавец от радости снабдил нас мешками и тут же предложил осла — подвезти товар до вокзала всего за три рубля.
— Дорогой больно у тебя осёл, — попытался поторговаться я.
Продавец хитро посмотрел на нас:
— Ослы — дорогие животные. Потому, что умные.
И, спрятав улыбку, отвернулся к другому покупателю.

Мы пришли на вокзал, устроились на перроне и стали ждать поезд. Именно с этого места начались наши приключения.
Сидим. Ждём. Поезда всё нет.
Минут за пятнадцать до отправления объявляют:
— Вывоз фруктов и овощей из Андижана запрещён.
И тут же подают поезд.
Наш вагон — в противоположной от нас стороне. Мы с мешками бегом туда. Мешки — килограммов по тридцать. Еле успели.
Народ с мешками и баулами проходит беспрепятственно. Когда очередь дошла до нас, кондуктор преградил дорогу:
— С фруктами нельзя, — и стал нас выталкивать.
Я пробился в тамбур, и Матвей стал перекидывать мне через него дыни. Кондуктор был отвратительно худым, и из этого костлявого тела торчали острые локти. Он отчаянно орудовал ими, бил меня по рёбрам, пытался ловить дыни и выбрасывать их обратно. Наконец он меня вытолкнул из тамбура, и я упал на перрон.
Сразу увидел небо — оно казалось бесконечным. Оно было светлым, почти бледным и каким-то отстранённым от всего, что происходило в моей жизни. Я смотрел на него, и на мгновение мои проблемы исчезли. Но как только меня ударили ботинком под рёбра, вся эта чистота и спокойствие растворились, как сон.
— Вставай быстрее, — почти плача сказал Матвей. — Смотри, сколько дынь ещё осталось, а поезд сейчас пойдёт, уже шипит как.
Я растерянно посмотрел вокруг, не зная, что делать. Выручил нас какой-то дядька в форме железнодорожника:
— Да дай ему трёху, — кивнув в сторону кондуктора, сказал он.
Легко сказать — дай трёху. Мы все деньги истратили на дыни. Еле наскребли два рубля с мелочью. Я взял деньги и сунул их кондуктору. Он презрительно на нас посмотрел и убрал локти. Мы затащили остатки дынь в тамбур. Поезд уже отошёл от перрона и медленно набирал скорость.
— Уносите ваше барахло в купе, сейчас придёт бригадир и будет ругаться, — раздражённо сказал проводник.
Нужно было выполнять требование — ругаться у нас денег не было. Мы потащили дыни в купе. Купе представляло собой жалкое зрелище. Все наши вещи свалены на нижнюю полку; там же, прижавшись, сидели поджав ноги Оля с Мариной. На нижней и верхних полках лежали дыни. Большинство из них треснуло или сильно раскололось и из них тёк вязкий, душистый сладкий сок. Сок уже покрывал весь пол в купе и собрался вытечь в коридор. Практически целыми оказались чуть больше двадцати штук, те, которые мы затащили без боя.
Мы стали раскладывать их по мере сохранности. Для целых и чуть битых мы отвели верхнюю полку, нижняя полка оказалась забита треснувшими и расколовшимися дынями.
— До Москвы ехать пять дней, — сказал я. — Будем кушать битые дыни, а треснувшие менять на продукты у местных на остановках поезда.
— А спать как же? — спросила Марина.
— Как-нибудь устроимся, — отведя глаза, сказал Матвей.
Возражений не последовало.
В соседнем купе сидели узбеки. У них — всё хорошо. В числе первых они с мешками без препятствий прошли в вагон, переоделись по-домашнему — в треники, белые майки и сандалии. Они оживлённо болтали и играли в домино. Дыни в мешках, которые они притащили с собой, каким-то чудесным образом растворились и их нигде не было видно.
Среди них был один, по всей видимости, старший. Чёрный костюм в полоску и белая рубашка выдавали в нём явную претензию на главенство. Живот — непременный атрибут солидности — хоть и не слишком заметно, но ощутимо выпирал из штанов. Лицо его очень располагало. Складывалось ощущение, что он смотрящий за реализацией арбузов и дынь. Он часто выходил в тамбур покурить и, проходя мимо нашего купе, заинтересованно заглядывал внутрь. Дверь мы постоянно держали открытой, чтобы проветрить удушливо приторный запах треснувших дынь.
Под вечер, когда уже заметно стемнело, к нам в купе, заглянул наш сосед. В одной руке он держал бутылку шампанского, в другой — авоську с чем-то тяжёлым.
 — Ну что, студенты, есть, пить будем? — улыбнулся узбек. — Меня Рустамом зовут.
Не дожидаясь приглашения, он подошёл к столу и стал выкладывать продукты из авоськи. Прошло уже столько лет, но это ощущение я не забуду никогда. Он вытащил из авоськи здоровенный круг бараньей колбасы, несколько больших узбекских помидоров, лепёшки, лук, зелень. При виде колбасы у меня просто свело желудок судорогой. Не от жадности, а от памяти ощущений. За два с половиной месяца работы на Токтогульской ГЭС мы видели мясо всего один раз. Жара стояла под сорок пять. Холодильники не выдерживали. Ни курицы, ни мяса — ничего. Узбек разложил еду на газете. Всё было свежим. Газета "Правда" тоже. Хотя её-то можно всегда выбрасывать сразу, даже не пробуя.
Это было незабываемо. Мы ели и выпивали под аккомпанемент журчащей речи Рустама. В основном он делал упор на сложности своей жизни. Рассказывал, как ему тяжело приходится, мотаясь по командировкам от Андижана до Москвы. При этом он поглядывал на Олю с Мариной, надеясь произвести впечатление.  Девочки благодарно ахали и охали. Через некоторое время он позвал меня в тамбур покурить.
Закурив сигарету, Рустам, слегка понизив голос, начал:
— Я вижу, что вы старший в этой компании и интеллигентный человек. Мне важно иметь дело с умными и культурными людьми. Я к вам обратился, потому что ценю интеллигентных людей. Я сам интеллигентный человек. Мы, интеллигенция, к сожалению, редкость.
Как бы подчёркивая свою доверительность, он расстегнул пиджак, вытер лицо и шею от пота платком и, многозначительно глядя мне в глаза, почти прижав меня животом к стенке тамбура, сказал:
— Откровенно говоря, мне очень понравилась Оля. Продайте мне её до Москвы. Даю сто рублей. Так что подумайте и взвесьте.
Мягко говоря, вопрос оказался настолько неожиданным, что нужно было быстро реагировать и как-то попытаться избавить его от этой мысли.
— Что вы в ней нашли? Она же плоская, как слово, нацарапанное на стенке, — сказал я первое, что пришло в голову.
— Вы не понимаете и, видимо, избалованы женским вниманием. Вы согласны?
— Вы же сказали — подумать.
— Сколько можно думать? Даю сто двадцать. Соглашайтесь.
— У нас так не принято, я должен посоветоваться.
— Советуйтесь, только побыстрее.
— И не беспокойтесь, я её не обижу, — сказал Рустам и плотоядно ухмыльнулся.
— Вот достал, — подумал я. — Нужно срочно выходить из этой ситуации.
 Наличие трёх бугаёв в купе у Рустама да съеденной колбасы и выпитого шампанского обязывало меня стараться быть вежливым. Я вернулся в купе, не зная, как и что мне делать. Рустам втянулся за мной.
— Оленька, — с улыбкой начал я.
— Наш друг Рустам озаботился тем, что у нас негде спать и предлагает тебе переехать в другое купе. У него есть ещё одно. Свободное.
Слушая моё сбивчивое предложение Оля задумчиво покачивала ногой. Я где-то читал, что женщины иногда разговаривают ногами. Думал — метафора. Похоже, это было правдой.
Линия её зрелой ноги внезапно изменила направление, двигаясь в сторону моей промежности. Я еле успел увернуться, чуть не уронив узбека. Лицо её от гнева раскраснелось и стало необычайно красивым.
— Мадонна, Мона Лиза, — подумал я, выскакивая в коридор.
Рустам, похоже, тоже струсил.
  — Такая горячая женщина — сказал он, то ли с сожалением, то ли с одобрением.
 Тем не менее он бочком зашёл в купе, сдвинул на стол остатки еды, недоеденную колбасу завернул в газету и не забыл положить в карман недопитую бутылку шампанского. Не глядя на меня, отвернулся и ретировался в своё купе.
Кое-как перебившись ночью на верхней полке, с дынями в обнимку, я встал с горячим желанием на первой же остановке расстаться с большинством этих текучих, приторно пахнущих, ещё чуть-чуть — и уже несъедобных припасов.
— Да ты пахнешь как дыня, — съехидничал Матвей. — Все осы и пчёлы на остановке будут твоими.
Мне пришлось промолчать. Я был загнан на верхнюю полку с дынями за вчерашнюю провинность.
 Поезд уверенно ехал вперёд. За окном, до самого горизонта, разворачивалась унылая равнина, поросшая пучками трав, почти сожжённых безжалостным солнцем. Первая остановка — в Целинограде. На перроне никто ничего не предлагал — только хотели что-нибудь купить.
Узбеки, сидя на корточках в тамбуре, держали в руках дыню или арбуз.
Дыни у них тоже начинали сдаваться жаре. Покупали их весьма охотно.  Мои попытки продать треснувшие плоды быстро и жёстко пресёк кондуктор. Выходить и продавать с поезда запрещено.
Один из узбеков пригрозил: — будешь сбивать цену, выбросим твои дыни с поезда.
Есть кроме дынь нечего. Купить еду не на что.
Поезд есть поезд. Выручила практичность девочек. Они быстро перезнакомились с народом и к нам стали приходить кто с чем.
Мы с благодарностью расставались с дынями. Едой мы были обеспечены. Правда опять без мясного. Огурчики, помидорчики, картошечка.
  Наконец мы приехали. Москва. Мы собрали свои пожитки, прихватили оставшиеся дыни и сошли с поезда. Здесь наши пути расходились. Девочки решили остаться в столице на пару дней — благо у них там родственники. Нам же нужно было озаботиться реализацией дынь и, конечно, поесть человеческой пищи. Мы тепло попрощались и пошли в город.
Мимо нас прошли узбеки. Их сопровождали носильщики с телегами, на которых лежали мешки с дынями.
— Студент, продай дыни, — насмешливо сказал один из узбеков. — По рублю возьму.
— Отвали, — сказал я ему, — самому надо.
— Где продавать будешь? — продолжал насмехаться он. — На Красной площади?
— Пойдём, пойдём, сами решат, — сказал Рустам.
— А ведь это идея, — сказал я. — Недалеко от Красной площади есть хорошая столовая: совместим приятное с полезным. Попробуем продать и заодно пообедаем.
— Мы закажем что-нибудь мясное, — мечтательно сказал Матвей. — Ты заметил, как я люблю всё мясное? Особенно на косточке.
— Да, — говорю, — например, костлявые ключицы твоей соседки по полке.
Матвей сердито посмотрел на меня. Пять дней воздержания от нормальной еды начисто лишили его восприятия юмора.

Разговоры разговорами, но нужно действовать. Нас ждала столовая и Красная площадь рядом с ней. Беспокоил момент реализации дынь — всё-таки для нас это был шаг в неизведанное, да и мешки на плечах уверенности не прибавляли. Немного успокаивал нас наш внешний вид. Как нам казалось, прикинуты мы не слабо, по тем временам. Зелёные корейские вельветовые джинсы в крупный рубчик, туфли на толстой подошве тёмно-красного цвета киргизской фирмы «Чолпон», цветные махровые рубашки, сшитые из лоскутков ткани, довершали образ.  К сожалению, на нас всё было одинаковым и куплено на одном рынке в городе Оше.
Наконец мы дошли. В столовой оказалась толпа народа. Матвей сразу струсил и сказал, что он не знает, как торговать и что делать; в крайнем случае он может постоять с мешками, пока я буду разруливать проблему.
Я встал в очередь к кассе, держа дыню под мышкой. Кассирша, плотная такая тётя, — не успел я сказать и двух слов — сразу врубилась в тему.
— Продаёшь? Почём?
— Трёшка, — боясь продешевить, быстро ответил я.
— Сейчас, — сказала кассирша и куда-то ушла.
Очередь недовольно загудела. Через несколько минут она вернулась и снова спросила:
— Сколько?
— Трёха, — опять ответил я.
— Дынь сколько?
— Штук двадцать.
— Иди туда, — показала она на дверь в подсобку, — там с тобой разберутся.
Мы с мешками зашли внутрь. Там нас уже ждала ещё одна плотная тётя и мужик с телегой. Посчитав дыни, тётя отдала деньги. Вся операция заняла не более десяти минут.
— Ну прямо универсам какой-то, — сказал я. — Узбеки целыми днями стоят на базаре, а тут — 60 рублей за десять минут.
— Повезло, — сказал Матвей.
— Да нет, Матвей, дело, наверное, в том, что мы не узбеки, — ответил я.
Не успели мы выйти из подсобки, как из её недр к нам подошли две девушки и поинтересовались, не хотим ли мы есть. Уговаривать нас, конечно, не пришлось. Сюрпризы продолжались. Такого мы, признаться, не ожидали. Стол уже был накрыт разными яствами, а в центре красовалась бутылка водки.
Я взглянул на девушек внимательнее. Вроде бы всё неплохо, но до отправления поезда оставалось всего три часа. И, как я позже не раз убеждался, в жизни есть одна большая проблема — крайне трудно совместить желания с действительностью.
Впрочем, дальше видно будет. Сейчас просто очень хотелось есть. Матвей выпил, поел и слегка разомлел:
— Может, ну его, этот поезд, поедем завтра, деньги ведь есть.
Честно говоря, мне всё довольно надоело: дыни, узбеки, поезда. Хотелось домой, в Питер, к папе и маме, хотелось сильно, сейчас.
— Матвей, здесь для тебя больше ничего нет вкусного. Ты же любишь мясное на косточке.
— Поехали, — сказал я, вставая.
Девушки, конечно, расстроились, но мы обменялись телефонами и сказали, что часто строим Токтогульскую ГЭС и скоро с дынями будем проезжать снова.

В гастрономе неподалёку мы купили к поезду всё, что полагается: бутылку портвейна, круг потрясающе пахнущей чесноком колбасы, два свежайших батона и полкило шоколадных конфет. Ну что сказать, одним словом — Москва. Всё есть, и поесть тоже есть. Страна Лимония. Кто в ту пору не жил — тот не поймёт.
Компания в купе подобралась интеллигентная и со знанием дела. Двое бывалых командировочных собрались, как говорится, со вкусом посидеть.
— А, — безошибочно определив наш статус, сказал один из них, — студенты.
— Давайте сразу на «ты». Я — Витя, а это — Петя, — представил он себя и соседа.
— Гена, Матвей, — представились мы тоже.
— Присаживайтесь к столу, мы своих не бросаем.
Петя и Витя оказались весёлыми мужчинами лет сорока.

Если немного отвлечься и пофилософствовать, можно заметить, что у россиян в жизни существуют два интересных события, объединяющих всех. Эти события любят, к ним готовятся заранее и с удовольствием ждут. Они очень приятны: во время них можно сменить обстановку, вкусно поесть, выпить и, главное, поговорить за жизнь.
Правда, их разделяют два действия: в одном случае едут, в другом — моются. Да, это поездка в поезде и поход в баню. Поход в баню достаточно исследован и раскрыт классиками, а вот явление поездки в поезде, по-моему, ещё ждёт своего исследователя.

Короче, стол был уже накрыт. Зелень, редиска, солёные огурчики, маринованный чеснок, черемша, уже почищенные крутые яйца и, непременный атрибут любого поездного застолья, — жареная курочка. Четыре бутылки портвейна «Три семёрки» рядком стояли у окна. Мы поставили и свою бутылку.
— До Питера должно хватить, — прикинул Витя.
Сразу стало видно, что Витя опытный человек и он жизнь учил не по учебникам. Измерение расстояния в бутылках — это уже школа жизни.
Разговорам, особенно за бутылкой, не было конца. Говорили в основном Витя и Петя. Главное, что мы выяснили из разговора: жить после окончания института станет легче. Никаких тебе сессий, чертежей, колхозов и практик. Одним словом — свобода.
— Как же работа? — поинтересовались мы.
— Ну это как устроишься, — важно сказал Петя.
— Вот у нас всё тип-топ, — закусывая конфеткой, поддакнул Витя.
Я взглянул на стол: надо же, уже всё съели. Вот что значит интеллигентные люди — закуску съели, а выпить осталось. Петя заинтересованно посматривал на наши рюкзаки.
— Знаете, как в песне поётся?
— Как?
— Что у вас, ребята, в рюкзаках? Выкладывайте.
Пришлось достать дыни.
— Вот это да, хотели зажать такой закусь!
— Мы это домой везём, — заскулил Матвей.
— С друзьями нужно делиться, ты же вроде в армии служил, — сказал мне Витя.
— Закон знаешь: всё, что в тумбочке, — на стол, — развеселился Петя.
Дыня им так понравилась, что они стали её, что называется, есть. Первой пала дыня Матвея. Потом настала очередь моей. Я стал сопротивляться.
— Не отдам, это я везу маме и папе.
От этих слов мне стало себя очень жалко, и я заплакал.
— Не расстраивайся ты так, — сказал участливо Витя, наливая мне портвейн.
— Какие твои годы, купишь ты себе ещё дынь. На вот, лучше выпей и закуси.
Он заботливо отрезал от моей дыни всем по большому куску.
Постепенно разговор стал угасать. Спать было уже некогда, хотя хотелось жутко. Поезд приближался к Питеру. Сквозь дрему я попытался задать соседям старую студенческую загадку:
— Что лучше: переспать, чем недоесть, или перепить, чем недоспать?
Витя внимательно на меня посмотрел и ответил:
— Чем.
— Правильно, — сказал я и уснул.
Проснулся я уже на перроне. Мы с Матвеем стояли, поддерживая друг друга. Пустые рюкзаки висели на плечах. Наших попутчиков нигде не было видно.
— Вот назюзюкались, — недовольно сказала проводница, — идите отсюда, а то в милицию заберут.
Народ с поезда, проходя мимо, сочувственно поглядывал на нас. На какую-то секунду я даже почувствовал гордость: мы как все, мы свои. Расцепившись, мы пошли каждый в свою сторону. Сил на прощание не было никаких.
Мне предстояло ещё ехать в Зеленогорск. Дома я вкратце пересказал маме свои приключения и улёгся спать. Сквозь сон я слышал, что говорила мама папе:
— Боже мой, до чего я дожила, мой сын торговал дынями на Красной площади, его же могли посадить.