Коридор

Есть состояния, о которых мы привыкли говорить с одной стороны. Я говорю с этой стороны - со стороны бодрствующей модели. И всё, что я называю чужим - это лишь то, что я не могу прочесть. Мы, бодрствующие, смотрим на сон и лунатизм из своего мира и меряем их своими мерками. Мы называем сон алогичным, потому что его логика не совпадает с нашей. Мы называем лунатика потерянным, потому что он не помнит того, что помним мы. Мы называем сознание во сне выключенным, потому что не видим в нём активности тех зон, которые активны у нас. Но что если это не описание, а проекция? Не описание чужого, а описание того, как чужое выглядит из моего окна. Что если мы просто не умеем смотреть иначе?
Сознание - не вещь и не место. И не готовый инструмент, который можно приложить к любой модели. Оно рождается вместе с моделью - и целиком соответствует именно ей. Его возможности - это возможности модели. Его способ чтения - это способ чтения модели. Ничего своего у него нет. В той рамке, из которой я говорю, у сознания нет доступа к реальности - есть доступ к модели, и эта модель всегда чья-то. Бодрствующая модель называется реальностью не потому, что она истиннее, а потому, что она разделяется с другими, длится дольше и пополняется обработанными данными от инструментов, работающих с внешней реальностью. Модель сна не хуже - она просто другая. Нам, с этого конца, она кажется хаосом. Но это лишь потому, что мы не умеем её прочесть. У неё своя когерентность, свой способ чтения памяти, своя логика. Мы называем это "своей памятью сновидения", потому что нам, с этого конца, она не видна иначе - как чужая. Для того, кто в ней находится, она не менее реальна.
Тогда лунатизм - не сбой. Это смена активной модели при открытом сенсорном канале. Не сознание куда-то уходит. Меняется модель - и вместе с ней рождается другое сознание, которое читает тело и мир так, как эта модель позволяет. Тело остаётся, но читающее - другое. Оно действует по законам той модели. Оно не знает физики нашего мира, потому что физика той модели иная. Оно не помнит нашей истории, потому что способ чтения памяти в той модели иной. Оно читает данные своей кодировкой. Опасность возникает не потому, что модель сна неправильная, а потому, что физика мира, в котором находится тело, не совпадает с физикой модели, которая им управляет. Окно - это не опасность. Это просто окно. Но в модели сна оно может быть дверью.
Тот, кто практикует осознанные сновидения, знает: вход возможен через любую точку. Можно войти через фантомное движение руки - раскачать её и выкатиться всем телом. Можно - через образ, вкус, слух, запах. Иерархии нет. Есть якорь, за который цепляется "я", и вокруг него разворачивается новая модель. В этот момент происходит странное: самосознание уже активно, но ещё не привязано к сенсорному полю. Оно висит между моделями. И тогда включается первый канал - и "я" проваливается в него, как в кроличью нору. Остальные чувства подтягиваются позже, уже там. Реальность этой новой модели часто острее бодрствования, потому что нет сенсорного шума, нет постоянной коррекции, нет трения. Модель работает чисто.
А теперь - лунатизм. Что если это тот же переход, но в обратном направлении? Не в смысле "сознание сна заходит в тело". В смысле: активной становится другая модель, и вместе с ней рождается сознание, которое читает тот же мир - но так, как эта модель позволяет. При осознанном сне бодрствующее "я" входит в модель сна. Оно приносит с собой рефлексию, память, намерение - и пытается действовать в мире, который не подчиняется его кодировке. Оно знает, что оно в чужом мире. Это знание - часть его модели. Но оно не знает законов этого мира, его предыстории, его памяти. Оно - гость. При лунатизме активной становится модель сна, и вместе с ней рождается сознание, которое читает тот же мир своей кодировкой. Оно тоже приносит с собой свою логику, свой способ чтения памяти, свои цели - и действует в мире, который не подчиняется им. Оно тоже не знает фундамента. Оно тоже считывает модель своей кодировкой. И оно тоже может знать, что оно в чужом мире.
Если принять симметрию, лунатизм - не вторжение и не дефицит. Это миграция. Но не миграция сознания - миграция читающего. Не готовый читатель меняет кодек, а смена модели рождает другого читателя. Та же запись, тот же носитель - но другое сознание. Оно не симулирует мир - оно считывает базовую нашу модель своей кодировкой. И тогда всё встаёт на свои места: лунатик видит симуляцию реального мира, но понимает его как сон. Он действует логично — но логика эта из другого мира. Он помнит - но читает по-своему. Он не потерян. Просто его дом - не наш.
Мы говорим "амнезия", подразумевая бодрствующую память как единственную. Но это слово - с нашей стороны. Мы не видим записи, потому что не умеем её прочесть. Если сознание, рождённое моделью сна, читает автобиографический архив своим способом, то для нас это выглядит как амнезия - но запись цела. Просто она закодирована так, что мы её не декодируем. При лунатизме опыт записывается в тот же архив - но читается тем сознанием, которое рождено активной моделью. Бодрствующее его не прочтёт. Для нас это амнезия. Для того - нормальная запись. При осознанном сне опыт записывается в тот же архив - но читается бодрствующим сознанием. Но что происходит с сознанием, рождённым моделью сна? Оно тоже не получает доступа к этой записи. Если после осознанного сновидения модель сна снова становится активной, она рождает сознание, которое помнит опыт только как след - как мы помним сон. Для него это амнезия. Но это не две амнезии. Это одна запись и два несовместимых способа чтения. Мы замечаем только ту сторону, которая обращена к нам. Нам кажется, что забывает только лунатик. Но сознание, рождённое моделью сна, точно так же не может прочесть наш опыт. Просто мы не спрашиваем его об этом.
Всё это становится видимым только тогда, когда мы перестаём думать, что наша модель - единственная. Не когда мы выходим из неё - это невозможно. А когда признаём, что мы всегда говорим из какой-то модели, и эта модель - не нейтральное окно, а чей-то дом. Нейробиология долго измеряла сон мерками бодрствования. Это измерение из одного конца коридора. Если зона, активная при самосознании в бодрствовании, молчит во сне - значит, самосознания нет. Но здесь есть тонкость. Сначала мы определяем самосознание через активность определённой зоны, а потом обнаруживаем, что там, где зона молчит, самосознания нет. Это не ошибка и не тавтология - это риск, который подстерегает любую науку, говорящую из одной модели. Корреляция незаметно становится локализацией, локализация - тождеством, а тождество - критерием. И тогда инструмент, созданный для описания одного дома, начинает диктовать, каким должен быть другой. Это не значит, что нейробиология не права. Это значит, что она смотрит из своего окна - и пока не умеет иначе. Как и все мы. Сознание сновидения не дефицитарно. Оно просто рождено другой моделью. У него другая онтология, другой способ чтения памяти, другая логика. И судить его по нашим законам - всё равно что требовать от шахмат, чтобы они были похожи на футбол.
Лунатизм и осознанное сновидение - два полюса одной оси. Не потому, что один лучше или сознательнее другого, а потому, что оба - это смена активной модели, вместе с которой рождается сознание, читающее мир своим способом. В обоих случаях рождённое сознание не знает языка, не помнит истории и читает новый мир своими старыми кодами. В обоих случаях модель продолжает разворачиваться - но уже с другой кодировкой, в другом мире, с другой логикой. Разница только в направлении. И в том, что мы, бодрствующие, всегда смотрим на это из одного конца коридора. Мы называем свой конец реальностью, а другой - сном. Но это не более чем позиция наблюдателя. Сознание не знакомо с реальностью. Оно знакомо с моделью. И каждая модель - чей-то дом. Лунатизм - возможно, зеркалка осознанного сновидения. Но чтобы увидеть это, нужно признать, что мы всегда стоим в дверях - и что дверь не ведёт в нейтральное. Она ведёт из одного дома в другой. Коридор двусторонний. И мы не знаем, с какой стороны идём.