Невеста пустыни. Месть амазонки 6

Они шли по пустыне уже девяносто дней.

Девяносто дней, за которые они стали легендой. Девяносто дней, за которые их имя — амазонки — шептали у костров от Дамаска до Евфрата. Девяносто дней, за которые они убили больше, чем некоторые племена теряют за всю историю.

Но они понимали: месть — это не только кровь. Месть — это память. И если они хотят, чтобы их месть была полной, они должны сделать нечто большее, чем просто убивать. Они должны лишить врагов того, что те ценят больше жизни. Они должны превратить их из завоевателей в инструмент. В средство. В то, что используется и выбрасывается.

Это произошло после битвы у Чёрных скал.

Они победили отряд из тридцати воинов — тех самых, что шли с данью для храма Бэла. Двенадцать амазонок погибли. Девятнадцать остались. И у них было восемь пленных.

Восемь молодых, красивых воинов, связанных верёвками, с глазами, полными ужаса. Они ожидали смерти. Они знали, что их убьют. Они молились своим богам — тем самым богам, которым они приносили детей в жертву, — но боги молчали.

Аталья стояла перед ними, и в её глазах не было жалости. .Не ненависть. Не гнев. Что-то более глубокое. Более древнее.

— Вы пришли в наши земли, — сказала она. — Вы убили наших мужей. Вы убили наших сыновей. Вы забрали наших дочерей, чтобы принести их в жертву богам, которые никогда не были сыты.

Она подошла к одному из пленных — молодому воину с тёмными глазами и широкими плечами. Он был красив той суровой красотой, которая бывает у людей, выросших в пустыне. Он был похож на Джераба. И это не было совпадением — все они были похожи. Все они были из соседних племен.

— Мы могли бы убить вас сейчас, — продолжила Аталья — Мы могли бы отрубить вам головы и бросить ваши тела шакалам. Но это было бы слишком просто. Это было бы милосердием. А мы не хотим быть милосердными.

Она обернулась к амазонкам.

— Мы хотим, чтобы вы поняли, — сказала она. — Мы хотим, чтобы вы поняли, что значит быть использованным. Что значит быть не воином, а вещью. Что значит быть тем, что берётся на одну ночь, а на рассвете выбрасывается.

Она посмотрела на женщин.

— Каждая из вас, — сказала она, — выберет одного. Вы возьмёте его в свой шатёр. Вы будете с ним всю ночь. А на рассвете вы убьёте его.

Тишина, которая последовала за её словами, была громче любого крика.

Некоторые женщины задрожали. Некоторые заплакали. Но не от страха. От понимания. Они поняли, что Аталья предлагает им не просто месть. Она предлагает им выбор. Выбор между тем, чтобы остаться жертвами, и тем, чтобы стать теми, кто использует врага так же, как враг использовал их.

Ниса подошла к Аталье.

— Это не просто месть, — сказала она тихо. — Это продолжение рода. У нас нет мужей. У нас нет сыновей. Если мы хотим, чтобы наше племя жило, мы должны взять их силу. Их семена. И использовать их, как они использовали наших детей.

Аталья кивнула.

— Это утончённая месть, — сказала она. — Мы не просто убьём их. Мы возьмём у них всё, что они ценят. Их честь. Их силу. Их жизнь. А потом мы используем их, чтобы создать новое поколение. Поколение, которое будет помнить. Которое будет знать, что их отцы были не завоевателями, а инструментами.

Она обернулась к пленным.

— Каждый из вас проведёт последнюю ночь в шатре одной из нас, — сказала она. — Вы будете молиться своим богам. Вы будете просить их о милости. Но они не услышат вас. Потому что они никогда не слышали наших детей.

Она подняла меч Джераба.

— А на рассвете, — сказала она, — вы умрёте.

Пленные смотрели на неё с ужасом. Один из них, самый молодой, не выдержал. Он начал плакать — тихо, жалобно, как плачут дети.

— Пощадите, — прошептал он. — Я не хотел убивать. Меня заставили. Я не знал...

Аталья подошла к нему. Она посмотрела в его глаза, и в её глазах не было жалости. Но было что-то другое. Понимание.

— Я тоже не хотела терять сына, — сказала она тихо. — Но я потеряла его. Я тоже не хотела отдавать дочь. Но я отдала её. Ты не знал. Но ты делал. И этого достаточно.

Она обернулась к женщинам.

— Выбирайте, — сказала она.

Одна за другой амазонки подходили к пленным. Они смотрели на них не как на врагов. Они смотрели на них как на то, чем они теперь были — как на инструмент. Как на средство. Как на то, что используется и выбрасывается.

Лалита выбрала высокого воина с тёмными глазами. Атур выбрала широкоплечего, с руками, похожими на руки кузнеца. Энната выбрала самого молодого — того, что плакал.
Аталья подошла к последнему. Он был красив, как Джераб. У него были такие же тёмные глаза, такая же улыбка, такая же сила в плечах. Она смотрела на него долго, и в её груди что-то сжалось. Но она не дрогнула.

— Ты, — сказала она. — Ты будешь моим.

Она взяла его за руку и повела в свой шатёр.

Ночь была долгой.

Каждая амазонка провела эту ночь по-своему. Некоторые плакали. Некоторые молились. Некоторые просто лежали рядом с воином, смотрели на него и думали о том, что на рассвете они убьют его. Некоторые делали то, что должны были делать — не из желания, а из необходимости. Из понимания, что это единственный способ продолжить род. Единственный способ создать новое поколение, которое будет помнить.

Аталья лежала рядом с воином, который был похож на Джераба. Она смотрела на него, и он смотрел на неё. Он не понимал, что происходит. Он думал, что она его пощадила. Что она взяла его, потому что он ей понравился. Он не знал, что на рассвете она убьёт его.

— Почему ты плачешь? — спросил он тихо.

Аталья посмотрела на него. И в этот момент она поняла: он не злодей. Он не монстр. Он просто человек, который делал то, что делали все его соплеменники. Он не знал, что это неправильно. Он не знал, что есть другой путь.

— Потому что на рассвете я убью тебя, — сказала она.

Он замер. Он посмотрел на неё, и в его глазах был такой ужас, что она отвела взгляд.

— Почему? — прошептал он.

— Потому что ты убил моего сына, — сказала она. — Потому что ты забрал мою дочь. Потому что ты пришёл в наши земли, чтобы убивать и грабить. Потому что это единственная справедливость, которую я могу найти в этом мире.

Он молчал долго. Потом он протянул руку и коснулся её щеки.

— Прости, — сказал он. — Я не знал.

Аталья закрыла глаза. И в этот момент она поняла: месть не приносит облегчения. Месть — это просто ещё одна рана. Ещё одна боль.

Но она не могла остановиться. Она уже зашла слишком далеко.

Ночь прошла. Рассвет пришёл.

Одна за другой амазонки выходили из шатров. Они вели за собой воинов — связанных, сонных, ничего не понимающих. Они вели их к краю лагеря, где их ждали другие амазонки с мечами в руках.

Аталья вышла последней. Она вела за собой воина, который был похож на Джераба. Он шёл молча, опустив голову. Он не сопротивлялся. Он не молил о пощаде. Он просто шёл, потому что понимал: это конец.

Аталья остановилась. Она посмотрела на него, и в её глазах были слёзы. Но она не плакала. Она уже не могла плакать.

— Прости, — сказал он тихо.

Она подняла меч Джераба. И ударила.

Голова воина скатилась в песок. Кровь выпила песок, как пьёт воду.

Аталья стояла над телом, и в её груди было пусто. Не боль. Не гнев. Пустота. Она поняла: месть не заполняет пустоту. Месть только делает её больше.

Она обернулась к амазонкам. Они стояли молча, с мечами в руках, с кровью на одеждах. Они были другими. Они были не просто женщинами, которые потеряли всё. Они были теми, кто взял то, что у них отняли. Они были теми, кто использовал врага, как враг использовал их.

Они были амазонками.

И они были одиноки.  Годы проходили в победных боях. Число амазонок увеличивалось. Было уже много кочевых племен. Бедуины, сидя у костра рассказывали о подвигах амазонок и их жестоком наказании врагов. Рассказы обрастали легендами.