Сказка о терпении

В некотором городе, средь улиц шумных да каменных, затеяли люди дело большое — дом строить, да не простой, а многоэтажный, до самого неба тянущийся. Словно башня из сказки, только не из тесаного камня, а из плит бетонных да арматуры железной. И не просто дом, а целый терем-великан: в нём и сотни окон-очей, и балконы, будто резные галереи, и подъезды, что дворцовые врата, — всё задумано так, чтобы и стар и млад дивились. Да только, как водится в наших краях, задумка — что жар-птица: красива, да в руки не даётся.
Вокруг стройки — суета да гомон, будто на ярмарке в праздничный день. Башенный кран, что великан сказочный, стрелой своей длинной машет: то плиту поднимет, то блок тяжёлый переставит, да так ловко, будто играючи. Грохочет железо, стучит молот, гудит техника — словно сама земля отзывается на этот труд, будто дух стройки поёт свою могучую песню, и эхо её по переулкам разносится. Правда, иной раз кажется, что песня эта с хрипотцой: то ли ветер в трубах свистит, то ли сама стройка вздыхает, предчувствуя грядущие комиссии.
Рабочие в касках, словно дружина богатырская, трудятся без устали: одни опалубку ставят, точно терема стены ладят, другие бетон льют — ровно мёд густой по чашам разливают, да следят, чтоб ни пузырька, ни щели не осталось. Третьи арматуру вяжут — тонкие прутья сплетают в крепкие узоры, будто кузнецы волшебные кольчугу куют. Пыль столбом стоит, искры сыплются, а солнце по жестяным крышам бытовок так и пляшет, будто само помогает мастерам, золотыми лучами указывая, где ровнее класть, где крепче стягивать. А прораб тем временем всё по площадке ходит да приговаривает: «Главное, чтоб фасад был красивый — а внутри хоть трава не расти!» Шутит, конечно… наверное.
А сам дом растёт не по дням, а по часам: этаж за этажом вверх тянется, окна-глаза по сторонам поглядывают, будто присматриваются к городу, запоминают каждый переулок, каждую тропинку. Ещё немного — и дотянется до облаков, станет новым чудом здешних мест, чтоб и стар и млад дивились да говорили: «Вот это мастерство, вот это сила людская!» Да только знатоки-то шепчутся: мол, окна хоть и глядят гордо, да рамы-то уже сейчас будто шепчут: «Зимой будет сквозить!» А балконы, хоть и нарядны, словно праздничные галереи, но держатся, кажется, на честном слове да на паре дюбелей.
По утрам, когда туман ещё над крышами стелется, будто седая шаль на плечи города ложится, сюда первым делом приходит прораб — словно воевода перед дружиной. Он по площадке ходит, всё примечает: тут подправить, там подпереть, здесь шов проверить. А за ним — бригадиры, как сотники, каждому делу свой срок назначают, каждому мастеру — свою заботу. И даже мальчишка-помощник, что воду разносит да инструменты подносит, старается не отставать: ведь и в сказке говорится, что и малая рука в большом деле пригодится. Только вот иной раз инструмент попадается такой, что и богатырская сила не поможет: то гайка не закручивается, то кирпич подозрительно лёгкий — будто не камень, а пена в обёртке.
По вечерам, когда солнце к закату клонится и тени становятся длинными, стройка не умолкает. Светят прожекторы, будто звёзды с неба спустились и на площадке поселились. Рабочие, хоть и устали, но трудятся дотемна: ведь сроки горят, а слово дано — дом к зиме поднять. И кажется порой, что не люди — это вовсе, а добрые духи-строители, что ночами тайком стены возводят, чтобы к утру ещё на локоть выше стало. Да только духи, видать, тоже устали: иной шов будто наспех замазан, будто кто-то торопился, пока петухи не пропели.
Работал на этой стройки обычный работяга Тимофей, по младости лет обычно Тимошкой кликаемый. Да прораб Матвей Валерьянович, среди работяг кроме как матерным, словом, не памятуемый. И нет чтоб от людей работы большой требовать и деньги хорошие им платить, нет.  Он все больше требовал с каждым днем, а плотил так же, если еще не меньше.
Вот намедни как-то решил он, что по одному кирпичу рабочим носить негоже и приказал носить сразу по два.  Идет Тимошка, как все потеет, но вытереть пот не может, ибо руки две уже кирпичами заняты и переложить их из руки в руку нп получиться. Но ничего, денек, другой побегали и привыкли.  Да нельзя утереть пот на хожу, но можно же и после, а два кирпича хоть и тяжелее нести, чем один, но ненамного.
Только Тимошка, как и другие работяги привык носить по два кирпича за раз, так Матвей Валерьянович приказал таскать по три, а через неделю и по четыре. Долго люд рабочий матерился, долго привыкал, но свыкся и стал таскать и по четыре.
А Матвей Валерьянович, посмотрев на согласие работников в раж вошел и за месяц увеличил количество носимых кирпичей аж до десяти. Возроптали былочи рабочие, сам Тимошка транспарант над головой держал, требующий вернуться хотя бы к пяти, но за простой зарплату никто не платит и пришлось им выходить и таскать по десять, как велено было.
И вот тащит свои десять кирпичей Тимошка в очередной раз, а рядом коллега его Серый хрипит, тоже тащит.
- Может бросим и будем по одному кирпичу носить, как встарь? - спрашивает Тимофей.
- Нельзя, - вздыхает Сергий, - начальство увидит, премию отнимет, а то и вовсе зарплаты лишит.  А жить тогда на что?
- Терпим?
- А куда люду рабочему деваться?
И тут проходят они мимо следящего за всеми Матвея Валерьяновича.
- Когда же ты на пенсию то выйдешь, - буркнул Тимошка шепотом.
- А ты думаешь новый лучше будет?  - вздохнул обреченно Сергий.
- Ну надежда всегда есть, - ответил Тимофей, - а коль и такой же, так в промежутке между ними хоть отдохнем от терпежа уже.