Часть первая. Полёт птицы

Тонкой рукой она нанесла на лицо грим. Маска шутницы обычно не была ей к лицу, но в этот раз ей непременно захотелось испробовать её на себе. Всё было против неё эти последние дни: и жаркая вода не остужала измученное тело, и невероятно красивые одежды не радовали глаз, и мысли, чередою небесных птиц устало бороздившие просторы её разума не могли даровать ей отдохновение и покой. Она боролась до тех пор, пока могла, пока не устала настолько, что в бессилии опустила руки, бросила надежды и на мгновение потеряла себя. Кто была она такая Ханна не знала. Многие её знакомые почитали её невероятной везуньей, по непонятному праву вытащившей из кувшина с водой самый драгоценный камень, который рождала на свет мать Гейра. Небесный корунд иссиня-лилового цвета упал к ней в руки, когда она выливала на себя воду, только что набранную из горной реки. Камень упал и ожёг ей руки, настолько горячим показался он ей в тот миг первого соприкосновения. Когда ещё кто-то из девушек горного народа хангов мог так схватить «удачу» за хвост. Быстрее небесной молнии мелькала мимолётная мысль: «За что?» За что именно ей, самой обычной девушке горного селения была дарована незавидная честь стать первой наложницей правителя хана Камала? Да и как камень выбора мог вообще попасть ей в руки? Когда она шла по воду и несла свой кувшин к реке, ей показалось, что что-то звякнуло о его стены, но она, погружённая в свои мысли, так и не решилась его вытряхнуть, а потом, когда она набрала в него воды было уже поздно. Ханна вылила на себя такую желанную воду ледяной горной реки и вместе с упавшем ей в руки камнем обрела себе новую судьбу. Так маленький камешек, выпавший из кувшина судьбы, породил лавину событий, которые навеки изменили этот мир.

Судьба наложницы хана Камала была незавидной, мало кто из девушек, попавших к нему в гарем, проживал в нём более одного лунного цикла. Пятнадцать долгих лет она училась быть простой девушкой своего рода – сначала непоседливым ребёнком, за которым был нужен глаз да глаз, а потом юной девочкой, которая могла кого хочешь насмешить своим необычным видом. Она была необычна и знала это, наверное, с самого своего рождения. Ханна никогда не слышала от своих соседей, чтобы её называли как-то иначе, чем грязнушка или потеряшка. В этой жизни при рождении ею было потеряно абсолютно всё: и милая мать, которая умерла родами и гордый отец, который не пережил расставание со своей возлюбленной и её взрослые братья и сёстры, для которых лишний горластый рот был причиной постоянного недоедания. Потому её довольно быстро определили в квартал брошенных детей и передали на воспитание служкам Единого Пре, которые, устав возиться с маленькой обузой, бросили её умирать в придорожной канаве, где её и нашла немолодая женщина, служившая в храме Ясного дня простой подметальщицей. Но увидев завёрнутое в тряпьё тельце, над которым стояла и жалобно выла собака, женщина, седовласая харлонка Мара, не смогла пройти мимо и взяла себе на руки ту, которой предначертано было стать величайшей надеждой Гейры во все времена.

Она была необычно умна, эта немолодая, с вечно простодушной улыбкой дурнушки на лице женщина, и жила словно обычная нищенка, которую ради Единого терпели в храме недалёкие братья. У неё не было ни своего собственного дома, ни даже своего угла она не имела в храме, довольствуясь простой нишей, в которой раньше стояла большая крутопузая амфора. Однажды Мара оступилась и случайно задела её рукой и амфора, полная благовоний, раскололась от её прикосновения на части, словно по ней ударил боевой молот-карат, который носили стражники храма. Стоимость утраченных благовоний была непомерно велика и её навеки оставили бы в роли храмовой наложницы, чтобы она смогла искупить нанесённый ею вред храмовому имуществу, если бы не воля настоятеля – добряка Хё.

Жрецы Пре Красного не были скупердяями и назначили ей всего лишь троекратную сумму возмещения за потерянное ими время и деньги, которые потребовались, чтобы возместить недостающий запас масел, используемый в храмовых церемониях. И вот уже скоро прошли неполные два круга лун1, как она несла свою повинность и давно могла бы рассчитывать на обретение свободы, как её что-то удержало здесь. Двери храма были всегда открыты и кроме немудрящей кухонной посуды, да её верных подруг-метёлок у неё не было никакого своего имущества, которое обременяло бы её. Но воля Единого была такова, что она осталась служить в храме для того, чтобы дать возможность той, которой следовало прийти, обрести пусть временное и такое непрочное счастье в мире, над которым нависла страшная угроза.

Раз за разом на планету обрушивался гнев богов, и природа становилась на дыбы, исчезая в огне вулканов, стене морей и шкальном ветре ураганов и бурь. Таков был космический цикл, который каждые две сотни лунных кругов стирал всё живое на планете. Что тут было сказать? Таково была воля того, кто установил в этом и всех иных мирах незыблемый закон, что для всего живого давалось достаточное время, чтобы обрести жизнь. Как день и ночь меняют друг друга, так и космические циклы меняли лик Гейры, разрушая созданное людьми за период спокойствия. Вопрос был лишь в том, для чего он был дан. Сам по себе цикл изменений, за которым последовательно шла Великая ночь, Гремящая буря и Невыносимая стужа секретом не был. Храмовые записи народа хангов хранили воспоминания по крайней мере о семи подобных катаклизмах, но каждый раз, когда им подходило время, люди забывали о том, что было и не желали знать того, что будет, словно не хотели знать о себе и своей грядущей судьбе ничего сверх того, что было положено им богами. По крайней мере, так говорили жрецы Красного Пре и Пречистого Ра, отмеряя свой срок этому миру. Но знание о том, что будет не делало людей лучше и им никак не удавалось найти тот путь, который вывел бы их из череды постоянных разрушений на новую ступень, в которой такое будущее не могло наступить.

Странно, но именно так было написано в храмовых записях. За давностью лет монахи полностью потеряли присущую их предкам нить жизни и уже не старались измениться и стать лучше себя прежних, скорее наоборот, каждое новое поколение жрецов находило себе новые излишества и питало страсти, в удовлетворении которых и проходила большая часть их времени, а служение давно превратилось в жалкую пародию церемониальных действий, которые ни на шаг не приближали путника к миру Единого. А потому храмовые записи находились в небрежении, и забота о них и была поручена недалёкой служанке, которая сдувала пыль со старых свитков да гоняла прочь надоедливых мышей. В головы служкам братства и не приходило, что эта немолодая женщина имела внутри себя стальной стержень, выкованный ей самой за долгие годы служения. Кто бы мог подумать, что она далёкие два десятка лет назад самовольно приняла на себя единственный обет, который могла нести и стала подметать пыль и хранить чистоту в помещениях храма Жизни, которым и был храм Прекрасного Ме.
Когда-то давно в руки ей попалась рукопись, написанная сразу на трёх языках, и она смогла изучить язык храмовых записей, который давно позабыли жрецы. Мара стала читать потихоньку все свитки, а когда через несколько лет составила их краткое описание и показала его наставнику Хё, тот не смог удержать восхищения и поручил ей и дальше поддерживать порядок в храмовой библиотеке. Может, именно поэтому она и осталась в храме. Наставник был рад найти хоть кого-то, кто взял бы на себя заботу бесплатно копаться в старых рукописях и поддерживать их в чистоте, а Мара смогла удовлетворить свою давнюю и тайную страсть – ей так хотелось найти ни много ни мало, а лекарство для этого мира, которое помогло бы ему спастись, а людям выжить.

В той рукописи, что она прочла первой хранилась история развития Гейры и народов, проживавших на ней. Как живые перед ней предстали картины величественных свершений и страшных разрушений, что раз за разом сотрясали лик прекрасной планеты. Не успел народ Гейры подняться и обрести себе такой желанный покой как его напрочь смывала с лица земли очередная волна катаклизмов, и только малая часть выживших смогла укрыться в глубоких пещерах, откуда каждый раз и возрождалась людская смена. Казалось, что из этого заколдованного круга и вовсе не было выхода.

Изучая храмовые записи о волнах прошлых лет Мара заметила, что они делились на большие и малые, каждая вторая волна разрушений была сильнее предыдущей и так продолжалось все семь циклов, что она смогла разобрать и очередная, восьмая волна должна была стать большой и нанести максимальный ущерб. И эта информация заставила её искать дальше уникальный, «золотой» рецепт спасения, упоминание о котором она нашла, разбирая дальнюю сторону храмовой библиотеки. Хранилище книг и летописей было огромно, и чтобы его разобрать, наверное, ей потребовалась бы целая жизнь, а может даже и не одна. И тогда она выбрала из всех имеющихся фолиантов те, которые отдалённо упоминали о событиях прошлых лет. Но перебрав их, поняла, что напрасно потеряла время, ни в одном из них не было и намёка на искомую информацию. Она продолжила поиски и когда уже совершенно отчаялась получила помощь от той, которую не знала, и так, как не могла ожидать.

Однажды вечером, прогуливаясь в прохладной тишине под светом седьмой голубой луны Аиры, она услышала тонкий крик младенца и призывный собачий вой, который вторил ему. Мара откликнулась на странный зов и подойдя поближе увидела в придорожной канаве свёрток тряпья, в котором к ней протягивала руки прекрасная девочка. Когда она наклонилась над ней в нос Маре ткнулась голова собаки, которая словно охраняла брошенное дитя, и едва Мара подняла девочку на руки перед её глазами развернулось необычное видение. В сиянии золотого ореола перед ней стояла величественная женщина и баюкала на руках младенца, который держал в своих маленьких ручках янтарно-голубой шарик, в котором Мара узнала такую странную и любимую всеми планету, которая дарила людям жизнь и хранила сущее. Мара сразу поняла, что перед ней стояла сама предвечная Мать богиня ГейРа, именем которой и была названа прекрасная планета.

— Я отдаю надежду в руки той, что искренне жаждет спасения и жизни всему живому, — послышался ей тихий голос богини, — а тебе, Мара, я даю ту, что поможет тебе в твоих поисках. Её зовут Ханна Аннати, что значит «возрождённая во спасение» и ты должна будешь принять участие в её судьбе. И как только эти слова были сказаны богиня исчезла, а маленькая девочка Ханна навеки вошла в её жизнь.
Впрочем, Ханной её так и не стали звать, когда настоятель увидел пришедшую к нему со своей находкой Мару, он сразу сказал, что не против, чтобы девочка осталась жить при храме и даже проявил невиданную щедрость – выделил им двоим маленькую кладовку в дальнем притворе храма, чтобы крики младенца не отвлекали братию от молитв. И тогда Мара впервые столкнулась с тем, что все, кроме неё видели в девочке лишь некрасивую замарашку, когда ей самой её возлюбленная Ханна виделась прекрасной, изумительной и неземной.

Нездешняя красота ребёнка осталась непонятой монахами, да и остальные служки не жаловали её своим вниманием, что было и к лучшему. Девочка росла тонкой тростинкой полевого одуванчика, вот только светлая копна её волос скорее напоминала полевую ромашку в окружении белых лепестков невидимых одежд. К ней сразу прилипло прозвище Ханка, что значило «маленькая госпожа», только вот по отношению к ней это имя использовалось в уничижительной форме. Маленькой госпожой кастрюль, тарелок и храмовой утвари дразнили её вездесущие мальчишки, а когда девочка подросла, то её простая и непритязательная красота стала поводом для более обидных насмешек. Даже более того, среди народа хангов, проживающего на вершинах горных круч, не рождались беловолосые дети, а потому её тонкая красота осталась непонятой и странной, а оттого вдвойне обидными становились нелепые прозвища, на которые изощрялись подросшие вчерашние дети.

Воспитание закладывается с младых лет и уважение к старшим прочно вошло в молодые души, но вместе с ним и отношение старших к молодым, тем, кому не было возможности порадоваться их расположением, также надолго поселялось в разуме маленьких глупцов. Завидуя нездешней красоте девочки, её особенно изощрённо дразнили сверстницы, а то, что единственным её родным человеком была старая Мара и вовсе сделало её изгоем в кругу подростков. Впрочем, Ханна не искала их общества, работы не чуралась и была весьма бойкой на язык, ведь начитанность множества лет, проведённых в храмовой библиотеке, отразилась на ней самым удачным образом. Она единственная из всех её сверстников, да и из взрослых тоже могла похвастаться тем, что говорит на семи языках и наизусть помнит храмовые летописи, в которых хранились изначальные знания народов гор.

Маленькая хранительница – так называла её та, кого Ханна давно звала мамой и, хотя старая Мара уже плохо видела, её разум оставался столь же острым, как и в молодые годы, а великолепная память и вовсе сделала её незаменимой в храмовой службе. За эти неполные пятнадцать лет с тех пор, как в её жизнь вошла Ханна положение Мары упрочилось и постепенно она заняла должность храмовой жрицы, пусть самой младшей из всех, но полноправной служительницы Красного Пре и Пречистого Ра. Её уникальная память служила ей наилучшим образом, старый настоятель Хё давно позабыл все благословенные гимны, да и в истории прошлых лет довольно часто путался и, если бы не Мара – не видать ему поста первого жреца храма, который он занял благодаря тому, что на храмовом состязании без запинки перечислил все двести имён Прекрасного Ме в порядке от меньшего к большему.

Надо ли сказать, что суровые проверяющие – жрецы Первого храма Ме из самого столичного Аттарка были поражены академическими знаниями настоятеля заштатного храма, что даже вынуждены были сверять с ним несколько имён повелителя, утерянные в главном храме за давностью лет. И это было небывалым делом. Полный список имён считался утерянным, а тут перед ними на ладошке настоятеля оказалась записка со священным текстом эпохи Первых гор, в котором, без сомнения рукой самого Ме были начертаны избранные имена бога, давшего жизнь народу меконгов или а’халлов, наследниками которых и считали себя гордые ханги. Эта находка была потрясающей и довольный глава столичного храма, сам Великий А’Хамма Камаль а’Барак ат Ламийя вскоре без особенных споров занял пост Великого певца ханства камалов и его благорасположение отразилось и на скромных последователях из дальнего горного храма.

Недалёкий Хё в один миг стал главным и единственным главой трёх храмов в уделе Марака, а его верная спутница – «глупышка» Мара – младшей жрицей и личной наперсницей великого Хё и это поменяло всё. В один миг из никому не известной затворницы Мара прыгнула на роль личной помощницы Великого наставника, а эта должность ценилась ох как высоко и была едва ли не более значимой, чем должность наместника рядового храма. Все, кому надо были в курсе «внезапного» просветления выпивохи Хё и знали, кому именно он был обязан своим возвышением, а потому её благорасположения искали многие, ведь было ясно, что каких-либо властных амбиций она начисто лишена, раз осталась служить всего лишь помощницей настоятеля, а значит, становилась весьма нужной спутницей тех, кто стремился сделать свой шаг по лестнице возвышения. А потому её помощи искали многие и это положение дел изменило и незавидную участь Ханны, в один миг из дочки никому не известной хранительницы ненужных свитков превратившись в завидную и уважаемую дочь личной помощницы Великого Хё.

Все её завистники вмиг позакрывали рты и, хотя лучше их отношение не стало, они всё же были вынуждены соблюдать внешние приличия, но тут же принялись гадить по-тихому. Вскоре о Ханне поползли нелицеприятные слухи, что она загордилась сверх меры и считает, что лучше других жрецов знает храмовые летописи, что её неплохо было бы отправить с глаз долой на храмовый турнир в столичном граде, а заодно, подложить под похотливого и жадного без меры до женского тела старого хана Камала, который мигом выбьет из неё дурь и заставит служить ему простой подстилкой. Столь разные слухи яснее прочего указывали на две разные группы ненавистников Ханны – мужскую и женскую. Первые желали ей поражения на довольно сложном храмовом турнире, а вторые – жаждали увидеть её честь растоптанной. Одни не смогли простить ей прекрасного образования, а другие – удивительной красоты, которая год от года становилась всё краше, словно на свет среди болотной тины и грязи её окружения внезапно пробился удивительно красивый небесный цветок ахайри2, от которого вокруг разлилось неземное благоухание и ясный, ласковый медовый свет.

Живой цветок раскрылся и не заметить это было невозможно. Слава об удивительной дочери гор начала распространяться вокруг неё словно цветущая весна, пробудившаяся ото сна, что в буйном обновлении жизни пробивает себе дорогу. Словно вырвавшиеся из ледяного плена снегов воды ручейком живительной влаги выплеснулись и понеслись вниз, радостно пересмеиваясь на крутых перекатах горных рек, и примчались в благоуханное озеро Шань, в котором обрели себе дом Небесные лилии.

Её дивный цветок не был похож на плавающие в озере волшебные цветы. Подобно белой птице Х’Анну3 Ханна выделялась среди окружавших её девушек, как прекрасный цветок ахайри среди серых и невзрачных простушек шанну4, что заполонили большую часть поверхности небесного озера. И самые прекрасные лилии не могли соперничать с её красотой. Она была прекрасна, невинна и чиста, и даже завзятые сплетники не могли очернить расправленные крылья белой небесной птицы, земным отражением которой стал чудесный цветок, расцветший на утро седьмого дня третьего месяца гор5 в водах заветного озера.

Почтенная наставница Шань, ранним утром вышедшая на ежедневную пробежку вдруг запнулась и сбила бег своей свиты. Перед ней, словно в давней истории поднимался из вод озера неимоверно сильный и прекрасный цветок, раскрытие которого всего лишь отражало рождение нового бессмертного существа – небесной птицы, расправившей свои крылья. Подобно тому, как цветок раскрывал свой бутон, так и раскрывала в тот миг свои крылья никому не известная девушка на далёкой вершине горной гряды, у истока той самой реки, что питала цветущее озеро. Наставница Шанна вдруг ясно увидела, как белая птица, чистотой оперенья спорившая с белизной горных снегов вдруг скользнула с вершины вниз и, окунувшись в воды заветного озера, превратилась в уникальный цветок, который стал распускаться прямо на её глазах, и она прозрела в понимании, что вскоре ей предстоит удивительная встреча с той, кто станет ей самой надёжной опорой и вернёт былое могущество прекрасному роду Небесных лилий.

Молодая птица вылетела из гнезда и полетела свободная, как ветер, взмахи сильных крыльев были быстры и от них на поверхности озера пошла рябь, сложившаяся в удивительную картину небесного цветка, отразившегося в озере, и в тот же миг быстрое крыло молодой Х’Анну расчертило небеса надвое и первый луч восходящего солнца, блеснувший на её оперении, упал в воду озера, отчего та забурлила и вмиг покрылась нерасцветшими бутонами небесных цветов, превративших воду в узор трех кругов священного знака Ша, сулившее рост и процветание всему живому.

Благоволение богов было настолько явным, что никогда прежде не видевшая подобной красоты наставница вдруг прервала привычный бег и прямо по воде пошла вглубь озера к неимоверно прекрасному небесно–голубому цветку, распустившемуся прямо у него в центре. Она не обращала внимание ни на что, ни на взгляды удивлённых сверх меры сестёр, ни на поражённых в самое сердце простых воинов, что отдалённо сопровождали отряд наставницы. В этот миг она не принадлежала себе и этому миру. В это мгновение перед ней открылись врата вечности и в свете неземного откровения распахнулись небеса и ясный строй прекрасных голосов заполонил всё пространство привычного ей мира и вышел за его пределы. В один миг произошло слияние земного и небесного, человеческого и божественного, сути с истиной в одно единое целое. Ведомая проснувшейся в ней волей, Шанна шла по водам озера как по мягкому травяному ковру и в один миг, улыбнувшись, вдруг запрыгнула на раскрывшиеся лепестки небесных цветов и побежала по ним несомая «дыханием ветра». Никогда ещё прежде шаг божественной Тайрис не давался ей в этой жизни. Многие тысячи лет никто из наставников лилий так и не обрёл удивительной способности родоначальницы бегать по лепесткам утренних цветов. Это искусство было неведомым, скорее похожим на давние сказки, которые рассказывались на ночь детям, чтобы пробудить в них желание обрести могущество предков.

Немолодая наставница клана в один миг сбросила с себя десятки лет и превратилась в молоденькую девчушку, светом исконной истины сияли её глаза, а сердце билось небесной струной, в один миг одарившей её неземной полёт в пряном6 мире. Позади за её спиной в тот миг расходились разделённые на две части воды озера, земным отражением небесного мира расступаясь перед волей той, кто шла вперёд к свету истины.

Небесный цветок не взять руками, поняла Шанна, когда подбежала к заветному цветку, его листья был игрой неземного света и настолько яркими были они, что всё вокруг неё тут же превратилось в тень, тёмную и дырявую, как старое покрывало, что разлезалось на части от заполнившего её света. В тот миг она узрела истину – всё в этом мире было лишь игрой теней, лишь отражением небесного, неземного света той реальности, что была настоящей, и сверкала сейчас перед ней, как самое живое из всего, что ей приходилось видеть раньше. Живой свет огня истины сверкал прямо перед ней и когда она потянулась к нему, он вдруг сам прыгнул к ней на руки и в тот же миг Шанна увидела, как яркий цветок огня раскрылся в её груди, а позади выросли дивные крылья, которые и были лепестками невиданного цветка, в один миг ставшего человеком, что раскрыл свои собственные крылья. Небесный цветок в человеке ожил, и она отправилась в полёт, о котором не смогла бы рассказать ничего и никому, но в той небесной дали, которая открылась перед ней она увидела множество небесных птиц, парящих в дивной лазурно-золотой яви небес и ближе прочих перед ней была та, что первой раскрыла свои крылья — вот только что, сейчас, как и та, что прежде была Шанной.

Всё понимание истины раскрылось перед ней мгновенно. В один миг она увидела пред собой всю свою жизнь в мельчайших подробностях, до дуновения малейшего ветерка, до дрожжи тончайшей паутины событий, которые пряла сама, не понимая того, и перед ней предстал невидимый узор жизни, которую она спряла начерно. Все его недостатки были явно видны, перед ней стояла картина событий прошлого, которое она кроила своей рукой, грубо обрезая золотые нити привязанностей, а вернее любви, из которой и была соткана канва этого мира. Всё остальное, что делала она сама было лишь попыткой спрясть свой собственный узор в прекрасную шаль или платок, который только и могла соткать женщина, дарующая жизнь. Грубыми стежками событий предстали перед ней её поступки и действия, за которые ей теперь не было стыдно лишь потому, что она видела их иллюзорность, и прах событий прошлого ни на миг не остановил её взгляд. В этот миг она поняла, что теперь может создать любой узор, какой только пожелает, потому что она может всё, абсолютно всё и перед ней нет никаких преград, лишь только воля Того, кто создал всё и Его неимоверная любовь в желании принести счастье тем, кого он любит.

Чудесное видение кануло в воду, но перед ней осталась сияющая картина ясного света и теперь, лишь только кинув взгляд на эту живую воду она могла вновь и вновь погрузиться в настоящее: счастье, жизнь и бесконечную любовь Того, кто создал всё и был для неё всем. Творение жизни ещё долго стояло у неё перед глазами, а когда она развернулась и пошла назад к берегу поражённые спутницы в один голос вскрикнули – так прекрасна была в тот миг их наставница, которую с этих самых пор знали, как Деву Небесной Зари рассветного озера Шань. А Дева Небесной Лазури – сияющая птица Х’Анну смотрела на неё сверху и в её глазах светилось умиление и необыкновенная нежность к той, кто смогла принять её дар и найти себя в свете истины.

Кто бы мог подумать, но Ханна осталась верна самой себе. Она, получив камень выбора, явно подкинутый ей завистливыми недоброжелательницами, и не подумала отправляться в сераль похотливого хана. Когда ей в руки попал злополучный корунд она посмотрела на него и неожиданно для окруживших её сплетниц положила его на плоский речной голыш и со всей силы припечатала его другим камнем. И случилось чудо, наикрепчайший из всех известных на Гейре драгоценных камней вдруг рассыпался на мелкие части и Ханна, обводя застывших вокруг неё в недоумении девушек, заявила, что камень был обыкновенной стекляшкой, а настоящий алмаз явно находится в руках у кого-то из них. Её слова стали сигналом для воинов, сопровождавших посланника хана, и вскоре заветный корунд обнаружился в одеждах одной из девиц, которую тут же схватили и немедленно отправили под охраной в гарем.

Как ни билась потом в истерике эта девица, как ни пыталась она доказать, что у неё нашли совершенно другой камень, оставленный ей в наследство бабушкой, никто из присутствующих не поверил, что крепчайший алмаз мог быть разрушен простым ударом камня о камень, а значит, дело ясное и девица просто пытается обмануть судьбу, отказываясь от её щедрого дара. И когда посланник великого хана Камала внимательным взглядом посмотрев на камень заметил некоторые отличия от того камня, который он видел ранее, то выбросил их из головы, посчитав, что другого такого камня у диких горцев и быть не могло. Кроме того, он справедливо рассудил, что придирчивому вкусу повелителя скорее угодит дикая красота необузданной черноволосой горянки, а на бледную и худую равнинную моль тот даже не бросит и взгляд. К слову сказать, он не ошибся ни в чём, и когда девушку привезли в сераль к хану, то тот, поражённый её красотой, щедро наградил своего посланника, и только старый ханский ювелир удивлённо причмокнул губами, получив назад заветный камень выбора, но поскольку перед ним был несомненный корунд, то он и не подумал заявить о маленьких отличиях в форме камня, которые были видны только его придирчивому взгляду. А потому камень благополучно отправился в хранилище хана, а дивный цветок – прекрасная девушка, привезённая с далёких гор, долгие годы пребывала в серале ненасытного хана, оставаясь его любимым украшением.

Так разрушились козни женской половины племени хангов, потому что лучше мужчин женщины поняли, что не стоит становиться на пути у той, кто способна голыми руками разбить крепчайший камень в пыль. Попытка обмануть судьбу обычно ничем хорошим не заканчивалась и та девица, что простодушно подкинула Ханне в кувшин камень выбора своё возмездие получила сполна, она так и не могла объяснить откуда у неё в одежде появился драгоценный корунд, и примерила на себя судьбу той, которую страстно желала видеть в ханских объятьях. А всем остальным стало ясно, что Ханна не так проста и становиться у судьбы на пути – себе дороже.

Старый наставник Хё, поражённый свалившейся на него милостью повелителя решился отправить в столицу сразу пять своих лучших учеников, чтобы те приняли участие в ежегодном храмовом турнире и удивили повелителя своими познаниями. Надо сказать, что Хё дураком не был и отлично понимал, что всех его посланников ждёт незавидная участь рабов, в которые попадали невежды, что не утруждали себя чтением храмовых летописей. Но в тоже время он убирал от себя пять наиболее сильных соперников, что в ближайшем будущем могли стать для него неприятной обузой. А Ханна не попала в их число по чистой прихоти Владыки, пожелавшего, чтобы Юн – лучший голос далёкого храма гор непременно принял участие на ближайших слушаниях, и кто знает, как сложилась бы её судьба, но однажды наставник Хё всё же отпустил её прочь.

Может, он был не так уж и прост, этот старый выпивоха, и заранее просчитал, что нужность в нём самом отпадёт, если простая помощница сможет без запинки оттарабанить заученные с младых лет имена любимого повелителя Ме. А так в нём нужда непременно сохранится, и он ещё не раз поразит своей ученостью и прекрасным знанием храмовых летописей столичных чтецов7. А Ханна и рада была такому решению. Вместо неё на состязание отправили сладкоголосого юношу, подававшего большие надежды и пылавшего жаром учёности, который был намерен удовлетворить свои амбиции на столичной ниве. Оно было и к лучшему, но в дело, как всегда, вмешался случай.

Ещё бы, случай так много играет в нашей жизни, что впору его было признать проявлением той удивительной воли, что творит всё вокруг и незаметно вмешивается в дела людей. Казалось бы, что с того, что маленькая девушка однажды повстречала на дальней горной гряде незрячую женщину? Ханна издавна полюбила встречать рассвет в горах и для того частенько уходила из храма затемно и задолго до появления на небосклоне первых лучей рассветного солнца. Она особенно любила именно это время. Возможно, окрашивающие горы в розовый свет лучи восходящего светила и её обычную жизнь раскрашивали новыми красками. Незаметный, неуловимый переход от чёрного к синему, от синего к небесно-голубому, лазоревому, оранжевому или ярко-красному свету потрясал её воображение и заставлял сердце упруго биться в груди. В этот момент она чувствовала себя небесной птицей, чьё волшебное оперенье играло неимоверно прекрасными красками в свете нового дня. Её буквально окрылял восход и возникающее всякий раз в ней чувство полёта захватывало в плен её тонкую душу. Или пробуждало её и заставляло вспоминать саму себя прежнюю, ту, кем она была на самом деле?

Ханна давно считала себя принадлежащей не этому миру. Словно здесь, на земле благословенной Гейры она проснулась во сне, а там, где она жила на самом деле – она была совершенно другим существом, воздушным, летящим, состоящим из искрящих лучей небесного света, живительной радости и яркого неземного огня. О, в такие минуты вспоминания себя ей казалось, что вот ещё чуть-чуть и у неё за спиной раскроются крылья и она бросится с высокой горной кручи в свой самый прекрасный полёт, который и вернёт её назад, в то место, которое она всегда считала своим истинным домом. И однажды, в момент очередного рассветного озарения, ей показалось, что на дорогу перед ней спустилась неимоверно прекрасная, радужная, сияющая синевой небесной лазури птица, которая увидела её из своей неимоверной выси и опустилась к ней познакомиться и скрестить крылья в совместном полёте.
И это видение было настолько ярким, что когда Ханна открыла глаза, то увидела прямо перед собой пожилую женщину, которая смотрела на неё незрячими глазами прямо в её самую суть, прямо ей в душу. Смотрела и улыбалась той самой улыбкой, которую девушка видела лишь на лице своей приёмной матери, когда та украдкой бросала на неё свой взгляд.

О, как чудны были эти мгновения, в которых ей чувствовалась настоящая жизнь. Взгляд любящей матери, лучи рассветного солнца, звёздная синева небесных шаров и мягкая, уютная теплота объятий любящего сердца у неё в груди были теми самыми ощущениями, что неизменно возвращали её в саму себя, в то существо, которое невозможно было описать словами, но которое, несомненно, жило в ней, и было ей, и являлось тем самым неземным огнём, которым горели сейчас незрячие глаза незнакомки, стоящей прямо напротив неё.

— Меня зовут Ханна, — представилась первой девушка и, смутившись, склонилась в поклоне перед той, которую следовало приветствовать не словами.
— Я знаю тебя, — получила она в ответ не слова, а улыбку той, что стояла сейчас напротив неё. — Я давно смотрю за тобой и мне нравится то, что я вижу.
— Но кто ты, почтенная? — спросила Ханна. — Я не знаю тебя.
— Ты знаешь меня, — получила она ответ сиянием глаз незнакомки. — Мы давние подруги, просто вспомни, кто ты на самом деле?
— Кто я? — ответила вопросом, адресованным к самой себе Ханна, и вдруг выплеснула в едином порыве своё признание. — Я – та, что живёт в мире бескрайнего света в изначальном мире творца, Благословенного Х’Амма. Я Ханна Аннати, небесная птица извечного света. Я – та, что сияет в небесной лазури, я – та, что рождает полночные бури, я – та, что одета сверканием света, я – та, что живёт в мире истинном этом. Я – Ханна.
— Ты помнишь себя истинной, так будь собой всегда. — улыбкой ответила женщина и от неё внутри Ханны загорелся огонь. Нет, не так. Не так просто описать словами то состояние, что испытывала сейчас девушка. Женщина взяла её за руку и потянула за собой, прочь от земной пыли в небесную высь. В этот миг у неё за спиной действительно распахнулись крылья, и она ощутила себя живой, отчаянно смелой, бросившей вызов своим страхам и сомнениям, которые, как она поняла, были лишь тенью, пеленой разума, застившей ей дух.

«Смотри в себя. Дыши в себя. Люби себя. Ищи себя и найди себя прежнюю, ту, которая может жить!» – такие мысли мелькнули у неё в голове и вмиг рассеялись, потому что всю её внутреннюю суть заполнила красота. Невероятное чувство вспыхнуло в ней, и она отпустила себя в полёт. Ах, как трепетны были эти мгновения, ставшие настоящей жизнью. Всё её существование на земле в этот миг стало казаться пресным и холодным, лишённым красок истинной жизни. Она громко крикнула в высь слово свободной птицы и её крик пронизал небеса, и расколол небо надвое. Земное и небесное в один миг слилось в ней в единое существо духовного света, и небесная птица отправилась в свой первый полёт.

Именно этот миг и увидела стоявшая далеко внизу у подножия прекрасного озера наставница Шань, смотревшая на парящую в небесах птицу, внутри которой загорелся огонь истинного света. Небесная птица бросила вниз огненный взгляд, и они увидели друг друга. Две души встретились и навеки обрели самих себя. О, как прекрасны были эти мгновения настоящего единения. В тот миг, когда вверху в небесной синеве парила прекрасная, дивная птица Х’Анну, внизу в центре небесного озера раскрывался дивный цветок Шань Ра, дарующий жизнь всему живому на свете. Яркий цветок истинного огня расцвёл в душе у прекрасной и теперь уже вечно молодой шанну8, которая в тот миг обрела своё имя и ахарти9.

Их встреча была неизбежна и вот уже в выси переплели свои крылья в единении десятки огненных небесных птиц. Их свет был так ярок, что затмевал утренние звёзды, всё ещё сиявшие на небосклоне. Огненным дождём посыпались на землю птичьи перья и расцвели дивными цветами ахайри, заполонив всю поверхность земного озера. Вода его, казалось, вскипела и в отражении вод поражённые ученицы Шань увидели невероятный букет из огненных птиц, звёздными росчерками небесных цветков разукрасивший небо, земным проявлением которого стали распустившиеся в озере бутоны небесных лилий.

Бессмертная Дева Небесной Зари рассветного озера Шань и Бессмертная Дева Небесной Лазури встретились и навеки полюбили друг друга. История их дальнейшей дружбы могла бы украсить любую книгу, но сейчас мы стоим только в самом начале того, что только должно ещё произойти и многое пока остаётся нам неведомым, но истинная любовь и дружба никогда не найдёт расставания, поэтому однажды мы ещё непременно встретимся с ними на страницах книг, а пока нас ждёт продолжение этой волшебной истории.

Когда Ханна ощутила себя вновь в привычном земном теле, она удивилась, насколько неуклюжей и неловкой была до сих пор. В её теле вдруг проснулась невероятная гибкость, дыхание стало огненным, а движения быстры и отрывисты, словно она вновь надела на себя привычное повседневное платье, надела, да не влезла в него. Ей стало совершенно ясно, что сейчас в теле присутствует только малая часть её самой и это открытие удивило и порадовало её, поскольку она так не хотела возвращаться в него из чистоты горнего мира. Ей словно стало не хватать воздуха и даже порывы свежего горного ветра не могли утолить жажду её дыхания, которым она жила в том мире. Но вскоре она привыкла к нему, её глаза перестали излучать свет и всем известная Ханна вновь предстала миру, но прежней она не была, ведь теперь она навсегда стала той, кем была от начала времён.

Так бывает, что иногда в этом мире рождаются боги, те, кого люди не знают и не видят их уникальную внутреннюю суть. Они ведь внешне ничем особенным не отличаются от обычных людей, разве что след, который такие существа оставляют в земном мире, выдаёт в них существа мира иного, в котором нет и никогда не было смерти. Бессмертные духи приходят в этот мир по-разному, но все они несут в него свет истины и счастья, невозможные в мире земном. Разве счастье может быть временным? Разве любовь может окончиться? Разве жизнь не должна быть вечной? Эти простые истины давно позабыты людьми, в круговерти повседневных событий, льющих своё малое время на жернова этого мира, пожирающего их. Что останется в тебе, человек, после окончания земных лет, избежать которого никому не дано? Будет ли этот конец сладостным и таким долгожданным прыжком в бесконечность вечного счастья или явится унылым прозябанием в памяти прошлого – зависит только от тебя.

Нет и никогда не было ничего более привлекательного для людей, чем жизнь вечная. Только люди позабыли, что в этом мире нет ничего постоянного, он временен, изменчив и лжив. Что тут сказать? Разве только то, что таковым была его суть и таковым его делали люди. Выбор людей решал очень многое, вернее, всё на земле Гейры зависело от них самих. Ни бессмертные духи – существа мира духовного, ни сам Единый Х’Амма не могли повлиять на выбор людей и лишить их изначально дарованного им права. Жить ему или умирать – решал только человек, а Единый лишь принимал его выбор. Вот так и обстояли дела в этом, да и во всех иных мирах этого плана. Но иногда большому пожару достаточно полыхнуть от маленького, едва видимого огонька, дарующего свет всему живому, особенно если он – часть от части огня истинного, сотворившего этот мир.

Ханна пришла в себя и вернулась к своим повседневным делам. Теперь у неё не было прежних забот. Оголтелые кумушки, напуганные участью неудачливой товарки, отстали, и лишь судачили о ней украдкой, мол, ей несказанно повезло, что хитрая и жадная неудачница приняла на себя удар судьбы, предназначенный ей. Им было невдомёк, что наши поступки определяют нашу судьбу и даже малая шалость не останется безнаказанной, если в её основе лежал злой умысел. Но то теперь было делом прошлого. Девушка осталась предоставленной самой себе. Наставник Хё, казалось, совсем позабыл про неё, а монахам горной обители и так не было до неё дела. И когда она, мучимая ощущением неясного беспокойства, вновь почувствовала какое-то напряжение, скапливающееся вокруг, то не смогла найти в себе сил остаться в неведении и пошла на разговор к своей любимой приёмной матери. Ханна давно знала, что Маре она неродная дочь, но никогда, ни разу не дала ей повода почувствовать себя чужой. Наоборот, она любила свою мать той искренней любовью, в которой благодарность и нежность перемежалась с ответственностью и радостью, что на её пути появилась такая спутница. Они давно были скорее, близкими подругами, чем родственницами, и Мара не раз давала ей нужные советы в трудные моменты её жизни. Их доверие было обоюдным, таким, каким его делает бескорыстная и искренняя любовь и верность друг другу.

— Ты чувствуешь напряжение, которое испытывают люди в преддверии очередных трудностей, — ответила ей Мара. — Только в этот раз они даже не представляют, с чем именно им придётся столкнуться. Гром и молнии вчерашней бури будут казаться им солнечным днём в преддверии того, что грядёт.
— А что грядёт? — уточнила Ханна.
— Слом старого и начало нового, если нам очень повезёт. — ответила Мара. — Люди ничего не знают о циклах живого и не знают о том, что им следует делать.
— Что могу сделать я? И что должны сделать люди? — спросила её дочь.
— Быть едиными, — ответила ей мать. — Ты знаешь, что следует делать. Кому как не тебе следует знать то, о чём другие даже не догадываются. Кому как не тебе суждено делать то, что другие даже не могут представить. Кому как не тебе следует зажечь в них огонь истины и нести его на крыльях света. Ты дочь духовного мира, Ханна, и ты знаешь себя, а значит, знаешь, как тебе быть.

И эти слова матери глубоко запали ей в душу, потому что внутри себя она давно знала ответ на эти вопросы, вернее, она и была тем ответом миру людей, который ему даровали боги. Ханна с самого детства чувствовала, что в ней издревле живёт необыкновенное существо, знающее, как ей поступать в той или иной ситуации. Её недреманная суть, не связанная запретами этого мира и ничем не обусловленная в нём, знала ответы на все вопросы, которые возникали в мире людей. Ей только стоило бросить взгляд на человека, как она понимала, кто он и с чем пришёл к ней. Ханна даровала своё видение этому миру, которое понимала глубже, чем все живущие в нём. Она зачастую просто молчала в ответ на заданный ей вопрос, а потому не старалась задавать вопросы сама. Безмолвное знание, возникающее в ней, было сладким, как первое молоко матери, вкуса которого она была лишена. Как певчие трели птиц, волнующие душу своими радостными переливами, открывали в ней новые грани понимания сущего и своего места в нём.

Она давно отказала себе в праве иметь мнение, отличное от того, что было у неё внутри, поскольку явно понимала, что всё наносное внешнее лишь пыталось отвлечь её от того, что жило в ней самой с самого рождения. То уникальное, бессмертное существо, что вырвалось у неё из груди полётом небесной птицы развернуло перед ней открытое знание и одновременно картину прошлого, настоящего и будущего, существующего в едином моменте, как часть общего целого. Это знание было прекрасным и яростным, несмотря на то что картины грядущего часто виделись ей безрадостными, но за внешней пеленой суровых разрушений и утрат она ясно видела луч надежды, освещающий ей путь. Путь мира был непрост и зависел от выбора большинства людей, а люди, прежде всего, хотели жить в нём беззаботно, не понимая той участи, что готовила миру воля того, кто сам был Единой волей всего сущего в этом и во всех иных мирах. Воля Единого текла прямо в ней сейчас в это самое мгновение, навечно и навсегда. Воля Творца была определена — жить предстояло лишь тому, что становилось живым, а умирало лишь то, чему следовало умирать, освобождая путь рождению нового.

Всё в этом мире было предопределено, но в то же время, Ханна ясно видела, что это будущее зависело от выбора большинства людей, живущих на Гейре сейчас. Выбор был дан каждому и выбор был в том, что каждый в самом себе должен был принять единое решение – жить ему или нет. Божественная воля была ярка, свободна и радостна. Она была подобна ласковому тёплому ветру, что ободрял продрогшего путника поздней осенью, являлась глотком чистейшей влаги, утолявшей жажду ищущего в жаркий полуденный час и крепким упругим хлыстом мгновения, которое всегда именовалось как сей час. Единый миг творения застыл перед ней чистотой несказанного, несбывшегося и сгинул, растворившись в безвременье, за которым Ханна увидела в единый миг необыкновенно прекрасную, дивной красоты картину, от которой захватывало дух.

Перед ней стояла семья, взявшаяся за руки и повернувшаяся к солнцу, дарующему свет и тепло. Крепкие руки отца бережно обнимали прижавшуюся к его груди девочку с небесно-голубыми глазами, и молодую женщину, держащую на руках сына с золотистой копной льняных волос, свет глаз которого заливал пространство перед ними огнём истинного света. Казалось, что в глубине глаз младенца бушевало огненное, необоримо прекрасное солнце, свет которого не опалял, а наоборот, питал жизнь. От него исходили упругие текучие волны небесно-голубой лазури, в глубине которой ей виделось движение огненных птиц. Казалось, небеса истекали из рук малыша, который, удобно устроившись на руках у матери, приник к любимой груди, и пил такое прекрасное молоко самой жизни, что даровала ему та, кто была для него всем. Миг наваждения пропал, но оставшаяся в нём картина осталась глубоко у неё внутри и перед Ханной открылось истинное знание. Жизнь всегда пробьёт себе дорогу, а смерть не властна над теми, кто не выбирает её. Никогда.

Так минуло прекрасное мгновение и поцелуй вечности, возникший на её челе, открыл перед ней врата духовного видения. Она прозрела в тот миг и точно поняла, что ей следовало делать. Нести свет, явить любовь и навеки остаться той, кто живёт любовью всего сущего и ничья воля, кроме той, что творит мир не была властна над ней. Никогда.

Жизнь навеки превыше смерти, а душа – это прямой путь в бесконечность. В этот миг возникшее знание показало ей другую картину. Как маленькая девочка Ханна берёт на руки шарик сине-ледяного света, в котором явно угадывалась любимая планета и девочка, своим дыханием, согревающая мир. И мир оттаял и проснулся в буйстве жизни и стал зелёным, а потом красным, а затем все его цвета смешались и на миг перед ней явилась картина будущего, которое точно могло быть – прекрасная планета, лежащая на коленях у синеокой девушки, что гладила её своими руками, расправляя невидимые складки, возникающие на её поверхности. От одного её взгляда останавливались вздымающиеся на неимоверную вершину моря, от одного движения её пальцев закрывались разверзнувшиеся жерла вулканов, от одного её дыхания успокаивались немыслимой силы ветра, терзавшие поверхность прекрасной планеты, которая в этот миг отбирала свою настоящую жизнь и судьбу у небывалого рока. Навсегда. Отныне и навсегда. И никогда более на ней не возникнет рябь событий прошлого, которое и не могло наступить. Никогда.

Эти картины прекрасного знания стояли у неё перед глазами наяву и даже если бы она закрыла их, то они никуда бы не делась, оставаясь сиять верным внутренним маяком, лишённым сомнения. Ничто внешнее не могло поколебать её воли, ничто внутреннее не могло отвлечь её, она была здесь и сейчас одновременно всем: и художником и картиной, и писцом и книгой, и творцом и творением, она была частью и целым, бесконечно огромным «всем» и настолько малым и незначительным «ничем», что в этом прекрасном умалении собственного «я» ясно могла ощутить всю свою целостность без остатка, навеки сливаясь с собой в единении с жизнью.

— Быть едиными с жизнью, — откликнулась Ханна. — Вместе и навсегда. Вот и ответ. Знание того, как ей следовало поступить родилось в ней внезапно. Ханна прежде всего поняла, что спасение людей зависит только от них самих. Никто, ни всевластные существа, почитаемые людьми за богов, ни сам Единый Х’Амма не могли ничего сделать без их просьбы и лишить их дара выбора собственной судьбы. И, прежде всего, людям следовало знать о том, что будет, а для этого Ханне надо было спуститься с гор к людям. И не к водам милого её сердцу благоуханного озера лежала теперь её дорога, а прямо в столицу, на тот форум, на котором она могла громко заявить о себе и своём знании.

Пришла пора людям узнать грядущее и совершить свой собственный выбор, а потому она подошла к наставнику храма – добряку Хё и попросила его о величайшей милости – даровать ей шанс прославить его и горную обитель на столичном состязании чтецов. Ханна пела оды величию горного храма, его умудрённому опытом и обладающим бесконечным знанием наставнику, что тот дрогнул и дал ей согласие представить храм широкой публике. Так сладостно думалось ему за чашкой дорогого вина и такие удивительные картины представлялись его взору, что чем не шутят камы10, а вдруг эта молодая послушница прольёт свет его мудрости на широкой столичной ниве и его, как самого верного и преданного слугу призовут к новой службе в городе, достойном его величия? А там ещё пара лет и кто знает, кто будет следующим хранителем мудрости ханства? Может быть, он? Хё махнул рукой и Ханна, не чуя под собой ног от радости, бросилась вдогонку уходящему каравану монахов, навстречу своей судьбе.

1 – неполные два круга лун на Гейре – около двадцати лет. Один круг лун – 12 лет, круг малых лун равен одному году на Гейре. Полный круг лун – 60 лет.
2 – ахайри – цветок, похожий на цветок лотоса, только более крупный, с очень тонким и приятным ароматом.
3 – Х’Анну – богиня утренней росы и рассветных лучей, третья из семи небесных птиц – богинь Гейры.
4 – шанну – кувшинки.
5 – месяц гор – это третий месяц в круге года народов Гейры.
6 – в пряном мире означает, что мир был соткан богами для людей.
7 – чтение имён Прекрасного Ме является известным храмовым ритуалом.
8 – до становления Небесной лилией все послушницы Шань, включая наставницу, считались кувшинками, земными ученицами, не достигшими небесного.
9 – ахарти – бессмертие.
10 – камы – духи-проводники в мир бессмертия.