Диссидент

— 1 —

Первый раз Валерчик попал в диссиденты во втором классе. Причём не по своей воле, а, можно сказать, по папиной. Просто его папа с мамой были людьми открытыми и общительными, как и все работники городского автохозяйства, где папа работал водителем автобуса, а мама бухгалтером. И они любили иной раз собрать вечерком у себя на крохотной кухне (в тесноте, да не в обиде) друзей — таких же открытых и общительных. Особенно если завтрашний папин выходной совпадал с маминым. У мамы-то выходные как у всех: суббота и воскресенье. А у папы — по-разному, как получится.
И вот, сидели как-то на кухне Валеркины родители, два дяди и тётя с работы, а ещё соседка тётя Люба и общались. Обсуждали свои рабочие дела, шутили, смеялись, рассказывали анекдоты и снова смеялись. Валерчик любил такие вечера. И хоть ему ещё не разрешали сидеть со взрослыми на кухне и уши развешивать, как мама говорила, но из комнаты-то всё равно всё слышно! Правда бывало, что тёти Любина внучка Катька, которую она иногда притаскивала с собой, мешала Валерке своей болтовнёй. Но на этот случай был один способ: сунешь ей в рот сосачку — и молчит, причмокивает. А зато всегда можно забежать на кухню под предлогом, например, того что Катька писать хочет, получить «ценное указание» высадить её на горшок, а самому спереть под шумок со стола что-нибудь вкусненькое. Мама ругалась, а папа смеялся. А папа главный!
Так вот, в тот вечер взрослые на кухне почему-то заговорили про Ленина. Один из дядь — тоже водитель автобуса, как и папа — говорил, что всё давно испорчено и что Ленин всё придумал не так, как они делают. Он правильно всё придумал. И если бы все всё делали так, как он придумал — Ленин, значит, — то всё было бы хорошо. А папа стал весело говорить, что Ленин вообще был маразматик и сифилитик, и спросил: вы видели его последнюю фотографию, где он со своей миногой лупоглазой на лавочке сидит? В этом, в Шушенском.
— В Горках, — поправил его один из смеющихся дядей.
— В Горках! — согласился папа. — Видели? Ну чистый имбецил!
Валерик ещё не знал ни что такое «маразматик», ни что такое «сифилитик», но понял: наверное, что-то хорошее. Потому что в школе про дедушку Ленина всегда говорили только хорошо — он детей любил. И Валерик тоже любил Ленина.
Наверное «маразматик» это такой математик, — догадался Валерка. А математиков все уважают. Правда, с этой стороны Валерка о Ленине ничего не знал. Но он ведь ещё только во втором классе. Вырастет — узнает. Так мама всегда говорит.
А «сифилитик» — ну, типа такой аналитик. Это было больше похоже на правду, чем математик. И аналитиков тоже все уважают. Даже сильнее, чем математиков, наверное.
А вот со словом «имбецил» всё было сложнее. Из всего, что Валерка знал, ближайшей по звучанию было «бацилла» — микроб такой. Но микроб к Ленину никак не привязывался. Ещё на память приходило слово «имбирь» — это такая приправа, которую мама добавляет в сладкий пирог. Но имбирь ко всеобщелюбимому дедушке был применим еще меньше, чем бацилла.
Лерчик, как мама ласково называла сына, попытался на следующий же день выпытать у неё, что же всё-таки это за слово «имбецил».
— Зачем тебе? — удивилась мама.
— Ну надо, — конючил Лерчик; ему почему-то не хотелось раскрывать маме причину своего любопытства.
— Не забивай голову всякой ерундой, — отмахнулась мама. — вырастешь поймёшь.
И весь-то ответ. Вырастешь поймёшь — всегда так! Почему только взрослым можно забивать голову всякой ерундой, а детям нет? И с какого возраста он — Валерчик — будет считаться выросшим? Разве мама когда-нибудь скажет ему: вот теперь ты вырос, можешь спрашивать про всякую ерунду, какая только тебе в голову взбредёт. Хотя почему нет? Надо бы запомнить.
Валерка рос умным мальчиком с феноменальной памятью. И она пригодилась ему уже в ближайшую среду.

По средам в Валеркиной школе первый урок был всегда особенным. У старшаков он назывался политинформацией, а у мелюзги (в начальной школе, с первого по третий класс) — ленинским уроком.

Чей портрет мы видим дома
В светлой комнате своей?
Чьё лицо нам всем знакомо,
Кто был лучший друг детей?

У Валерки в светлой комнате никакого портрета не было. У него и комнаты-то своей не было: ни светлой, ни тёмной — ну какая своя комната может быть в хрущёвской полуторке вагончиком? Он и его родители спали все в одной маленькой спальне. Но для Лерчика отгородили шкафом закуток и поставили там узкую детскую кровать с тумбочкой. А в другой комнате — немного побольше — они просто жили. Папа смотрел там телевизор, мама шила на машинке, а Валерка играл или делал уроки за столом в углу. И в этой комнате тоже не было портрета Ленина. А зато в школе был — огромный! Заходишь в школу и тебе сразу улыбается огромная белая голова со стены.

Кто был добрый и весёлый,
Кто детей всегда любил?
Кто открыл повсюду школы,
Кто сады для нас открыл?

Сердце Валеркино наполнялось искренней благодарностью: как всё-таки здорово, что Ленин придумал такую хорошую страну! И как же ему, Лерчику, повезло в ней родиться! И как же не повезло другим детям, которые родились в капиталистических странах!
И когда разговор об этом — о важном — заходил на ленинских уроках, то некоторые дети даже плакали от жалости к тем голодающим бедняжкам в Лондоне, Париже или Нью-Йорке, у которых нет своего дома, и они вынуждены спать на улице, в коробках от телевизоров. И дети приносили свои игрушки, чтобы сдать их в международный детский фонд мира, и чтобы сотрудники фонда потом переправили эти игрушки от счастливых советских детей несчастным детям капитализма. И, может быть, им станет ну хоть чуть-чуть веселее.

Кто счастливым и богатым
Видеть край родной мечтал?
Кто советским всем ребятам
Золотое детство дал?
Это Ленин дорогой,
Это Ленин наш родной.

В ту среду ленинский урок был особенным — это был открытый урок. На нём присутствовали гости: три тётеньки из родительского комитета — они сидели сбоку у стены; завуч школы Инна Макаровна — она располагалась за свободной партой в конце класса, на «камчатке». А рядом с ней, за той же партой, восседала большая тётя из ГОРОНО, которую все побаивались. Инна Макаровна всё время что-то ей тихонько объясняла.
Учительница Ольга Семёновна начала урок и прочитала детям рассказ про эскимоса и чукчу — это жители Крайнего Севера. Они почему-то не смогли разъехаться на своих санях. В тундре. И немножко меж собой даже поругались — чуть было не зарезали друг дружку. Потом неожиданно выяснилось, что есть на свете Ленин и что он отец всех бедных. Ну а раз такое дело, то, стало быть, эскимос и чукча — братья, потому что оба очень бедные. И тогда они немедленно подружились-побратались и были таковы.
Дети внимательно выслушали рассказ, боязливо поглядывая на тётю из ГОРОНО, и Ольга Семёновна предложила им своими словами пересказать эту историю. С такой несложной задачей класс, с энтузиазмом перебивая друг друга, справился. Когда же было предложено задание посложнее — описать дедушку Ленина, второклассники явно забуксовали, поскольку первоисточник не изобиловал такими описаниями. После небольшой паузы последовало несколько общеупотребительных эпитетов, воспевающих доброту и мудрость отца всех бедных, что, в общем-то, из фабулы повествования прямо не вытекало.
Ольга Семёновна уже немного занервничала, когда спасающая Валеркина длань вознеслась к небесам. Учительница, зная склонность высокоэрудированного мальчика в своих ответах не только опираться на предложенный хрестоматийный материал, но также привлекать и сторонние источники, охотно дала слово своему вундеркинду, предвкушая изумление высокой комиссии.
— Дедушка Ленин… Владимир Ильич, — поправил себя Валера, — в дополнение ко всему сказанному…
Внимание завуча и представителя ГОРОНО заострилось на юном самородке-второкласснике, произносящем столь нетипичные для его возраста осмысленные речи.
— …был определённо выдающимся маразматиком и сифилитиком!
Сказать что-то стандартное, вроде того, что в классе повисла пауза — ничего не сказать. Добавить к паузе прилагательное «неловкая» — вообще мимо цели. Даже «ошеломлённая» не подходит. Нет пока в русском языке такого слова — передать, что это была за пауза!
Не то чтобы потолок должен был обрушиться на головы всей аудитории, услышавшей такое! Земля должна была разверзнуться и поглотить всё это учебное заведение со всеми его классами, партами, глобусами и картами, вольтметрами и портретами и со всеми учителями и учащимися. В Преисподнюю на веки вечные!
Выпученные как у хамелеона стеклянные глаза Ольги Семёновны прожигали Валерчика автогеном. Затем правый глаз, независимо от левого перефокусировался на представителя ГОРОНО, а левый спанорамировал в сторону родительского комитета. Затем оба прибора, синхронизировавшись, снова вперились в растерянное личико озадаченного вундеркинда.
— И… Ильин, — в мёртвой тишине проблеяла Ольга Семёновна. — Т… ты что сказал?
Валерчик смотрел на неё не мигая, силясь понять, что пошло не так.
— Ну… дедушка… он ведь был имбецил. Чистый! — попытался исправить положение чистый вундеркинд.
— Ильин! — взвизгнула Ольга Семёновна, и весь класс, включая родительский комитет, завуча и ГОРОНО, подпрыгнул от неожиданности. — Где ты этого понабрался?
Валерчик втянул голову в плечи и надул губки. Он уже готов был расплакаться.
— Что ты нам ещё сообщишь, Ильин? — уж лучше бы Ольга Семёновна не делала сейчас таких предложений.
— Он на горке был… с этой… — проскулил ученик.
— Молчи! — спохватилась Семёновна.
— С лупоглазой миногой, — добил мальчик училку.
Ольга Семёновна побледнела, пошатнулась, судорожно нащупала за собой спинку стула и села.
Завуч первая пришла в себя. Она доверительно заглянула в изумлённые глаза ГОРОНОшницы и, сжав её руку пониже плеча, произнесла с убеждением:
— Извините нас, Любовь Львовна! Мы во всём разберёмся.
Она поднялась и направилась к совершенно потерявшемуся ученику.
— Валера, — начала она, наклонившись так низко, что он отчётливо различал каждую пору на её носу, каждый волосок на верхней губе и каждый комок туши на слипшихся ресницах. Изо рта завучихи несло кислятиной.
— Валера! — повторила завучиха, поднеся своё лицо ещё ближе, и Валера начал задыхаться. — Ты должен сказать нам честно: от кого ты этого наслушался?
Наверное, слова, сказанные папой про дедушку Ленина, были не особенно-то хороши, раз взрослые так сердятся, — догадался Лерчик. Но не предавать же теперь папу! У папы неприятности могут быть. Да и у мамы тоже. Но мама сама виновата! Ведь спрашивал он её, что значит «имбецил»? Спрашивал! Ответила? Нет!
— Дети, Инна Макаровна, всё несут из семьи, — подала вдруг голос Любовь Львовна из ГОРОНО. — И вы должны это знать.
Инна Макаровна выпрямилась по стойке смирно. Валерка отпрянул назад и вдохнул полной грудью — наконец-то эта мука кончилась! Почему взрослые так противно пахнут?

Отец, вызванный на следующий день в школу для объяснений по поводу вчерашнего ЧП, зафиксированного шестью взрослыми свидетелями, задерживался. Мать нервничала, гремела на кухне кастрюлями и не хотела с Валеркой разговаривать. Сам же государственный преступник сидел в комнате за столом и пытался учить таблицу умножения, понимая, что она ему больше не пригодится. Знакомый, уверенный стук в дверь остановил Валеркино сердцебиение. Всё, хана!
Мать открыла. Перекинувшись с ней парой слов, отец прошел сразу на кухню и принялся поедать остывший ужин. В продолжение всей поздней трапезы они с матерью о чём-то вполголоса переговаривались. Ну ясно, о чём! О его, Валеркиной, судьбе. Но как он ни прислушивался, ничего не мог разобрать.
— Валерон, иди сюда! — донеслось, наконец, с кухни.
Встрепенулась хилая, почти умершая надежда на выживание: во-первых, «Валерон» — так батя называл сына, когда хотел ободрить, а не наказать; во-вторых, голос его звучал не так, как обычно бывает перед концом света. Но сердце всё равно ёкнуло и умчалось в пятку. Придав себе вид обречённого в терминальной стадии смертельной болезни, Валерон поплёлся на кухню. В лице отца, несмотря на всю суровость его выражения, смертный приговор не угадывался; на матери же вообще лица не было.
— Валера! — начала мать первая, не дожидаясь окончания отцовской многозначительной, почти театральной паузы. — Что ты с нами делаешь?
Голос матери дрожал.
— Ты понимаешь, что мы с папой можем без работы остаться? Ты понимаешь, что нас могут из-за тебя лишить родительских прав? — Голос матери шёл на крещендо.
Валера не понимал. Ничего не понимал. Почему их обоих могут лишить водительских прав, если водительские права только у папы? У мамы нет. Почему, опять-таки, их обоих могут лишить работы? Из-за водительских прав? Было как-то дело — папу действительно лишили на полгода этих самых водительских прав, будь они неладны! Ну и что. Работу же он не потерял! Просто был переведён временно в автомеханики. А потом вернулся за баранку. И ничего такого уж страшного не произошло — до сих пор все живы-здоровы. И, опять же, почему это папу и маму должны лишать чего бы то ни было именно из-за него — ученика второго класса «А» средней школы номер сорок?
— Валера! — голос мамы достиг отметки «форте». — Что ты с нами делаешь? Ты головой своей думаешь? — уверенное «фортиссимо».
— Угу, — попытался отстоять своё право мыслить Валера.
Тоже вот, странный вопрос. Сегодня вечер странных вопросов! Чем же ему ещё думать? Все люди на планете Земля думают именно головой. Вряд ли ученик второго класса «А» средней школы номер сорок Валера Ильин устроен как-то иначе.
— Погоди, мать, не кипятись, — прозвучал наконец на тесной хрущёвской кухоньке голос разума.
— Да ну вас всех к чёртовой матери! — выдала на «форте-фортиссимо» Валеркина мать и, швырнув тряпку в раковину, немедленно покинула семейный совет.
Такая неожиданно инициированная третьим лицом солидаризация отца и сына укрепила Валеркину уверенность, что жизнь, несмотря ни на что, продолжается. И правильно! Кто про Ленина недозволенное говорил? Папа! Стало быть, ответственность должна быть коллективной. А это совсем другой расклад, между прочим! И если уж пороть, так обоих! И Валерка представил себе, как они с отцом лежат на диване со спущенными штанами, а Ольга Семёновна… нет! Завуч школы Инна Макаровна… да нет же! Любовь Львовна из ГОРОНО, мощная женщина, охаживает их обоих широким армейским ремнём по маленькой розовой и огромной волосатой задницам, приговаривая: «Вот вам! За Ленина! Вот вам!»
Нарисованная в воображении картинка заставила Валерку чуть не прыснуть, но он тотчас взял себя в руки и снова напустил на лицо подобающую гримасу сердечного раскаяния. Однако отец всё заметил. Он протянул огромную шофёрскую ручищу и притянул сына к себе, прижавшись гладко выбритой щекой к его взъерошенной головке.
— Понимаешь, сына…
О! Это «сына» дорогого стоило! Это означало полную амнистию, прижизненную реабилитацию и восстановление во всех гражданских правах!
— Понимаешь, сына, не всё, что говорится дома на кухне, можно говорить на людях.
Валерка охотно кивнул, хотя ровно ничего не понимал. Прежде всего то, как отличить, что можно говорить на людях, а чего нельзя? И что, наконец, значат эти загадочные слова? — мама так ничего и не сказала. Ну и ладно! Дорожа своим внезапным помилованием, Валерка рассудил больше не теребить эту неблагополучную тему. В конце концов, можно будет потом в школе у Афанасия всё выяснить. Афон учился в седьмом классе и знал все слова на свете — он был очень умным. И Валерке покровительствовал. Просто так. Просто друг. Дружбан! Валерка очень гордился дружбой с таким старшаком. Да его и спрашивать не придётся — сам Валерку найдёт на перемене. Валерон теперь звезда! Вся школа гудит о нём — об антисоветчике-диссиденте.
Валерка обхватил руками сколько мог огромное папкино пузо и прижался к нему ухом.
— Кто-кто в теремочке живёт? — это у них с отцом была такая игра: каждый раз папа должен придумать нового обитателя пуза-теремка, и чтоб ни разу не повториться.
— Крокодил зелёный! — весело прорычал папка.
Валерка тотчас вспомнил смешную песенку, которую слышал на пластинке и пропел:
— Зелёный-презелёный!
— Как моя тоска! — закончили хором папа и сын и рассмеялись.


— 2 —

Второй раз Валерка стал диссидентом, уже учась в четвёртом. И опять же не по собственному выбору. А по халатности старшей пионервожатой Лариски, прозванной в народе, разумеется, крысой, с лёгкой руки детского писателя Эдуарда Успенского. А дело-то в том, что эта двадцатидвухлетняя дура в своей нелепой пионерской пилотке и с пионерским же галстуком во время одной из перемен покинула пионерскую комнату и удрала в учительскую по какому-то неотложному вопросу. А дверь не заперла.
Конечно же, носящиеся туда-сюда по коридору со скоростью, приближающейся к скорости звука, олухи немедленно данную оплошность пионервожатой обнаружили. И пионерская комната во мгновение ока наводнилась любопытствующими. Было бы уместно уточнить: любопытствующими дикарями.
Конечно, все видели, и не раз, пионерский горн — этакую вытянутую жестяную трубу без клапанов, на которой, при известной сноровке, можно выдудеть несколько нот кварто-квинтового звукоряда. Видели все также и пионерский, склеенный из тонкой фанеры, барабан с кое-как напяленной на него с обеих сторон пергаментной перепонкой. И, конечно же, никакого интереса эти артефакты, применяющиеся при каждом более-менее значимом пионерском построении, представлять не могли — эка невидаль! Но само по себе несанкционированное, по сути кощунственное проникновение во святилище, куда легальный доступ имеет лишь привилегированный жреческий класс — пионерский актив — требовало моральной сатисфакции в виде осквернения святынь, к чему дикари немедленно и приступили, трубя в трубы и бия в барабаны. Менее оголтелые кощунники ограничились выемкой из многочисленных шкафов священной литературы, воспевающей подвиги юных героев-мучеников в годины испытаний. Иные же вполне мирно и благочестиво разглядывали разноцветные грамоты и вымпелы пионерской дружины средней школы номер сорок, развешенные по стенам. Развешенные по тем же стенам, но ярусом выше портреты юных героев глядели на всё это бесчинство с негодованием и осуждением.
Валера оказался как раз среди тех тихонь, что были увлечены сюда скорее потоком, нежели жаждой разрушения. Музыкальные инструменты его не интересовали совершенно, эпическая литература вкупе с настенной агитацией — ещё меньше. Он уже счёл за благо убраться отсюда, пока Лариска не вернулась и не устроила всем секир-башка. Как вдруг взгляд его упал на диковинное устройство, установленное на отдельном маленьком столике в углу у окна. Это была старинного вида печатная машинка. На неё никто из дикарей почему-то не обратил внимания. На передней её части ярусами, как сиденья на стадионе, располагались круглые, словно пуговицы, кнопки, сидящие на металлических крепких ножках. На каждой кнопочке красовалась та или иная заглавная буковка. А внутрь устройства как будто был вставлен бабушкин полукруглый гребень с невероятным количеством зубьев. В верхней задней части была горизонтально закреплена чёрная, кажется, резиновая скалка, как для раскатки теста, но вместо теста из-под неё торчал лист бумаги, наполовину испещрённый буквами — словами и предложениями. Даже не один лист — заметил Валера, присмотревшись, — а целая пачка: белый, потом тонкий, как папиросная бумага, синий; снова белый, опять синий и белый.
Валера залюбовался красотой пропорций и изяществом линий чудного устройства.
Внезапно прорезавший гам школьный звонок положил конец безобразию. Малолетние хулиганы бросились возвращать маршево-музыкальные инструменты на место. Впрочем, слово «место» здесь можно употребить лишь в самом общем смысле: как минимум, они остались в пионерской комнате — не более того. То же можно было сказать и о книгах, папках с бумагами и прочем содержимом шкафов и тумб.
Так или иначе, управившись с этой задачей, безумный поток, что занёс сюда ученика четвёртого класса «А» Валерия Ильина, устремился прочь. Сам же Валерий Ильин не мог уже покинуть столь труднодоступное помещение, не удовлетворив своего практического любопытства. Когда ещё представится такой шанс? Юный естествоиспытатель наугад ткнул пальцем в первую попавшуюся кнопку. Она легко и охотно поддалась, звонко щёлкнув и влепив один из зубцов бабушкиного гребня прямо в бумажку, навёрнутую на скалку. При этом скалка энергичным толчком сместилась в сторону (в какую именно — Валерка не разглядел), а на бумаге поселился маленький чёрный жучок — буковка «ж»! Валерчик ощутил восторг, какой пережил, должно быть, в своё время первопечатник Иван Фёдоров, увидев первый свой оттиск на бумаге. Хотя какая тогда на Руси бумага? Бумагу вообще китайцы изобрели. А может, и была уже бумага.
Окрылённый успехом первопечатник Валерий Ильин, дабы закрепить и усугубить оный успех, повторил действие, сместив перст наугад несколько левее. Эффект тот же: щелчок — отскок, скалка на один шажок влево. А рядом с жучком поселилась круглая божья коровка, только без пятнышек — а что, бывают и такие! — буковка «о». Пионерская комната была меж тем уже пуста.
Внезапно пробудившаяся фантазия понесла начинающего литератора во все тяжкие. Он уже не мог пустить творческий процесс на самотёк и две следующие буквы искал на клавиатуре осознанно и целеустремлённо. Закончив труд, Валерка даже отступил на полшага назад, любуясь результатом. Вышло красиво, хоть и несколько вызывающе. Желая оценить возможные риски от своего литературного дебюта, писатель решил наконец хотя бы вкратце ознакомиться с ближайшим контекстом произведения, соавтором которого он столь неожиданно сделался. Но в этот же момент вспомнил о прозвеневшем звонке и о крыске-Лариске, которая вот-вот вернётся.
Высунув голову в коридор, литератор-диверсант покрутил ей во все стороны и, убедившись, что шухера нет, на цыпочках покинул штаб Всесоюзной пионерской организации имени В. И. Ленина. Однако с лестничного марша, куда он направил было свои стопы, сверху донеслись шаги и взрослые голоса. Кто-то — и не один — спускался со второго этажа. Валерка юркнул под пролёт и затаился. Да, это была Лариска, причём в сопровождении — о, Господи — завуча! Инны Макаровны, чтоб ей пусто стало! Валерка весь обратился в слух. Пионервожатка говорила ей что-то про речь директора школы на торжественной линейке по случаю семидесятипятилетия дорогого Леонида Ильича. А линейка планировалась на послезавтра, на субботу. Суббота была самым лёгким учебным днём. Как правило, два урока физры, два труда и, для важности, что-нибудь такое, не мозголомное — литература или история. А на предстоящую субботу, по случаю всенародного торжества, планировалась только линейка и «урок мужества» с чтением отрывков из книги «Малая земля».
Дождавшись, пока завучиха и главпионерка свернут в коридор и скроются в столь вовремя покинутой им пионерской комнате, диверсант выскочил из-под лестницы и пулей помчался в класс, где уже без него начался урок. Среди тех, кто принимал участие в погроме пионерской, из Валеркиного класса были только двое, не считая самого Валерона, который, собственно, ничего и не громил, а так, тихо кощунствовал в уголке. Эти двое были Серёга Запорожский и Костян Вилкин, оба — подающие надежды лоботрясы, олухи и хулиганы.
Валера, выслушав отповедь Анны Васильевны — учительницы математики, гордо носящей на лацкане бессменного серо-бежевого пиджака значок «Отличник народного просвещения» — о том, какой он непроходимый балбес и тупица, проследовал на своё место. Анна Васильевна вообще каждый свой урок начинала с того, что подробно и разнообразно, с примерами и метафорами объясняла классу всю их никчёмность и бесполезность. Особенно жёстко доставалось старшакам, но и подросшей мелюзге, едва расставшейся с начальной школой, тоже кое-что перепадало.
Наивысшей точкой Валеркиного успеха в области математики стало вызубривание к третьему классу таблицы умножения. Эти восемь столбцов мелких цифирек, обретаемых на задней обложке каждой школьной тетради в клеточку, заняли в Валеркиной гуманитарной голове всё место, отведённое там Создателем для точных наук. Больше в эту головушку ничего не лезло. На уроках Анны Васильевны Валерон скучал, иногда о чём-то мечтал, иногда рисовал: войнушку с танчиками и самолётами, бросающими на них бомбы; взрывы, разбрасывающие несчастных солдатиков как конфетти из хлопушки; мушкетёров, тычущих друг в дружку шпагами; скелетов, вылезающих из гробов и певцов с рогатыми электрогитарами. Но сегодня как-то не рисовалось. И не мечталось. Чувство смутной тревоги вытесняло все остальные.
Примерно к середине урока из-за двери класса — из коридора — стали долетать странные звуки, сначала отдалённые, но затем всё ближе и ближе. Какая-то возбуждённая толпа последовательно захватывала классы, прерывая в них учебный процесс и заменяя его хаосом. Тщетно Анна Васильевна пыталась удержать внимание учеников на сочетательном и распределительном законах умножения. Происходящий вне стен аудитории госпереворот занимал умы юных математиков гораздо больше. Наконец дверь распахнулась, и в класс ввалился целый боевой отряд, доминантными фигурами в котором были, разумеется, завуч Инна Макаровна и старшая пионервожатая Лариса Николаевна. Подразделение также включало в себя методиста Елену Сергеевну, Валеркину классную руководительницу Тамару Семёновну, двух пионеров из почётного караула у портрета Ленина, что при входе, неподалёку от пионерской, и зачем-то техничку бабу Машу. Группа была усилена физруком Дмитрием Олеговичем.
— Всем оставаться на местах! — скомандовала завуч.
«Мордой в пол, руки за голову» — додумал Валерка. Внутри у него что-то упало: «Это всё из-за меня».
— Ребята! — выступила вперёд крыса Лариска. — В школе произошло ЧП. Идёт расследование.
Класс испуганно захлопал глазками.
— Поэтому не советую запираться, — перехватила эстафету Инна Макаровна. — Лучше признаться честно: кто из вас был на перемене в пионерской комнате?
— Мы всё равно всё узнаем, будет хуже! — пригрозила крыса.
Воцарилась тишина. Учащиеся переваривали услышанное, а самые смышлёные уже продумывали линию поведения в сложившихся нетривиальных обстоятельствах. Этих самых смышлёных было двое: собственно Серёга Запорожский и Костян Вилкин. Валерон впал в ступор и поэтому к сообществу смышлёных принадлежать временно не мог.
— Вот этот был, — один из юных стражей портрета Ильича указал пальчиком на Запорожского.
— А чо сразу я? — была стандартная реакция хулигана.
— И вот этот, — пальчик указал на Вилкина.
— А я-то тут при чём? Э! — столь же ожидаемый ход второго хулигана.
— Так! — взяла ситуацию в свои руки Анна Васильевна. — Вилкин, Запорожский, встать! Выйти вперёд!
Олухи неохотно повиновались. Валерка внутренне взмолился непонятно кому — может быть, Ленину: спаси и сохрани, спаси и сохрани! — это он где-то слышал, может быть, от бабушки, царство ей небесное.
— Ильин! — неожиданно обернулся Вилкин. — А ты чо тут, самый правильный?
— Да, Ильин! — подхватила математичка. — Ты после звонка в класс явиться изволил — где ошивался?
— В туалете, — соврал Ильин.
— Разберёмся, кто где ошивался! — заверила крыса. — Пошли.
Арестованных вывели из класса как на расстрел. Однако повели их не в подвал, а в многострадальную пионерскую комнату. Там уже было полно народу: практически все погромщики — учащиеся четвёртых-пятых классов и два-три шестиклассника; также директор школы Людмила Ивановна, пара классных руководителей и даже добрейший трудовик Виктор Сергеевич. Валерка скосил глаз на место своего преступления — маленький столик в уголке. Печатная машинка никуда не делась, но никаких бумаг в неё заправлено уже не было.
Дознание было недолгим. С великим облегчением уяснив, что следствие интересуется не погромом как таковым, а чьими-то литературными экспериментами на пишущей машинке, общественность единодушно указала на ученика четвёртого класса «А» Валеру Ильина, который не просто был замечен возле стоящего без присмотра устройства, а и остался с ним в пионерской наедине, вследствие чего даже опоздал на урок математики.
Погромщики были немедленно амнистированы и отпущены на все четыре стороны — благо, перемена уже началась, а вот с диссидентом Ильиным разговор был серьёзным. Оказалось, что старшая пионервожатая действительно получила от завуча задание подготовить директорскую речь для торжественной линейки по случаю юбилея дорогого Леонида Ильича. Дойдя до перечисления эпитетов, характеризующих Генерального секретаря ЦК КПСС в глазах мировой прогрессивной общественности, Лариска быстро исчерпала свой вокабуляр и решила обратиться за помощью к заказчику — Инне Макаровне, совмещающей, кстати, заведование учебной частью с преподаванием русского языка и литературы. В сей-то злополучный час и свершился акт неслыханного кощунства, когда теперь уже выявленный злоумышленник припечатал юбиляра своим кратким, но ёмким эпитетом. Валерке также припомнили его выразительный демарш двухлетней давности, когда под раздачу попал ни много, ни мало — сам вождь мирового пролетариата и основатель первого в мире социалистического государства.

Руководство автобазы получило от ГОРОНО представление с просьбой обратить пристальное внимание на морально-политический климат в семье Ильиных; на пренебрежение родительскими обязанностями в нравственно-патриотическом воспитании сына; наконец, на ограниченность школьных методов и ресурсов в оказании положительного влияния на подрастающее поколение при халатном отношении семьи к оному процессу.
Мать слегла, отец был хмур, само же подрастающее поколение уповало лишь на милость Божью — на Ленина надежды больше не было.


— 3 —

Года через три, когда Валерону и его одноклассникам поисполнялось — кому раньше, кому позже — четырнадцать лет, надлежало им всем, расставшись с пионерским галстуком, взойти на новую ступень посвящения: стать осознанными членами Всесоюзного Ленинского Коммунистического Союза Молодёжи. В пионеры-то их, несмышлёнышей, принимали всех скопом, без сколько-нибудь внятного исповедания. Достаточно было лишь вызубрить считалку, что пионер — всем ребятам пример, и готово! Красный галстук на шею, орден на грудь — будь готов! Всегда готов! Как Гагарин и Титов.
А тут другое дело. Тут катехизацию надо пройти и ответить на вопрос: что такое демократический централизм? Это что-то про выборность снизу доверху и отчётность сверху донизу… или наоборот, чёрт его разберёт. А на вопрос: «Почему ты решил вступить в ряды ВЛКСМ?» ответ типа «я ничего не решал, и мне вообще пофиг», — не поощряется. Надобно отвечать так: «хочу состоять в передовых рядах советской молодёжи, активно участвовать в общественной жизни, хорошо учиться, выполнять комсомольские поручения и приносить пользу Родине». Но главное даже и не это, а предварительный отсев. Первыми удостаивались чести оказаться в авангарде советской молодёжи самые-разсамые отличники, активисты, участники предметных олимпиад и спортивных соревнований, а также отпрыски влиятельных в городе семейств. Если бы шофёрский сын Валера Ильин удовлетворял хотя бы одному из перечисленных критериев — а этого и в помине не было, — то и тогда диссидентские грехи, тянущиеся за ним неотрубаемыми хвостами из далёкого прошлого, ставили бы его перспективы под большое сомнение. А так и говорить не о чем.
Новопосвящаемые комсомольцы первого призыва подвергались всяческим почестям. Их инициировали в конце сентября, максимально торжественным образом приурочив это событие к завершению эпической стройки века — Байкало-Амурской магистрали. Весь церемониал проходил у Вечного огня при большом стечении народа: родителей, гостей, вернувшихся домой строителей БАМа и даже представителей ГОРОНО и Горкома КПСС. На установленном в центре мемориала высоком столике лежали грудой комсомольские значки, грамоты и красные гвоздики, долженствующие быть вручёнными виновникам события. Портрет нового руководителя страны Константина Устиновича Черненко, утопающий в цветах, выглядел несколько двусмысленно.
Звучали речи о вступлении во взрослую жизнь, о сознательном и добровольном выборе, о продолжении дела отцов, о грядущих грандиозных стройках социализма и о том, какое же это счастье, быть советским человеком и служить Родине!
Почётные гости — ветераны Великой Отечественной войны — как бы символизируя передачу эстафеты поколений, собственноручно прицепляли комсомольские значки на лацканы синих школьных пиджаков и белые бретели школьных же фартуков. Известный в городе эстрадный певец по фамилии Бублик исполнил под духовой оркестр песню «Не расстанусь с Комсомолом, буду вечно молодым». Новопосвящаемые комсомольцы тихонько ёрничали на ту тему, что, выполнение обещания оставаться вечно молодым даётся певцу Бублику с трудом, если вообще даётся. В общем, праздник вышел на славу!
Совсем другая история — посвящение комсомольцев второго призыва. Обычная школьная линейка в спортзале. Ни тебе Вечного огня, ни горкома КПСС, ни ветеранов, ни даже певца Бублика с духовым оркестром. Но при всём при том, обесценивать событие не следует. Право быть зачисленным в передовые ряды советской молодёжи по-прежнему надлежит заслужить. За отчётный период между приёмами — обычно месяца три — кандидаты-второсортники должны доказать, что и они не лыком шиты, проявив лучшие свои качества: прилежание в поведении, рвение к учёбе, активность в общественной жизни и т.п.
И надобно ж беде случиться! Церемония вторичного добора в «передовые ряды» была назначена на середину января — аккурат после зимних каникул, а теперь, когда до Нового года оставалась буквально пара дней, руководство школы учинило внеплановую операцию «Фильтр».
Это мероприятие, которое Валерон называл «Днём всех святых», устраивалось два-три раза в учебном году, чтобы дать старшакам-двоечникам возможность «подчистить хвосты» — закрыть накопившиеся двойки, пересдать контрольные, получить зачёты и т. п. О запланированной акции никогда не сообщалось заранее, чтобы все двоечники разом вдруг не заболели. Просто между первым и вторым уроками при выходе из учебного заведения сооружался заградительный кордон — два сдвинутых стола. Узкий проход между ними охранялся тремя-четырьмя дюжими активистами из старшаков-отличников — тех самых «святых», у которых с отметками и зачётами всё в полном порядке. На переменах блокпост усиливался кем-то из преподов, а то и целым завучем Инной Макаровной. Мелюзгу после пятого урока, разумеется, отпускали с миром. Летите, ангелы, летите! — что с вас взять? А вот прочих проверяли по «Книге мёртвых». В ней были фамилии всех подлежащих чистилищу грешников. Количество кругов ада, которые надлежало пройти каждому из них, равнялось количеству согрешений против утверждённой Министерством просвещения единой школьной программы.
У Валерона было на сей раз всего-то три греха. Первый — двойка по алгебре. Спасибо Анне Васильевне, что не десять двоек и не сто — за ней бы не заржавело! И всё лишь потому, что ну ровно ничего в благородной сей науке, выпестованной мудрецами Востока, Ильин не петрил, и не видел никаких вариантов применения её в своей дальнейшей долгой и счастливой жизни, где только небо, только ветер, только радость впереди. И тем больше ожидалось от жизни радости, чем меньше в ней присутствовало бы алгебры.
Второй грех был по биологии в части размножения земноводных. Не то чтобы четырнадцатилетнего подростка не интересовали вопросы размножения, напротив — интересовали чрезвычайно! Но в фокусе его любопытства доминировали совсем даже не земноводные, а исключительно теплокровные млекопитающие из отряда приматов, семейства гоминид, рода Homo sapiens, что по школьной единой программе будет изучаться лишь в следующем году. Как медленно тянется время!
В третий грех Валерону вменялась его полная неосведомлённость о косвенном влиянии Ливонской войны на введение опричнины на Руси. Интуиция подсказывала троечнику, что даже детальная осведомлённость в данном вопросе на его судьбу и жизнь страны скорее всего никак не повлияет. Оттого актуальность знания исторических дат была для Ильина примерно в двенадцать раз ниже актуальности понимания строения репродуктивных органов земноводных и раз в сорок ниже актуальности алгебраических основоположений о правиле перемены знака неравенства.
Одно слово — мука. Всякий раз приходилось, хочешь — не хочешь, совершая грубое насилие над собственным, незрелым ещё, по сути детским мозгом, выучивать эти проклятые даты и правила, вызубривать формулировки законов Архимеда и Паскаля — пропади они оба пропадом! Что-то узнавать про валентность атомов элементов и про образы уездного чиновничества в пьесе Гоголя «Ревизор», чтобы им всем пусто было — и элементам, и уездным чиновникам!
 Скрипучая, вымученная, еле живая тройка с трудом закрывала наконец лихую, озорную двойку, и все со столь великим страданием обретённые знания, немедленно выветривались из Валероновой головы — даже прежде чем он успевал покинуть пыточную аудиторию. И на кой оно всё было нужно? Ничто так не унижает человека, как осознание бессмысленности производимой работы. То есть нет — смысл во всех титанических усилиях, конечно, был, но он не в жизненных перспективах, а в том лишь, чтобы тебя поскорее вычеркнули из Книги мёртвых и ты мог бы наконец покинуть царство мрачное Аида. И всё! Банально до пошлости!
Впрочем, мозг, незрелый ещё (как было сказано выше) для школьных наук, в условиях стресса, порождаемого операцией «Фильтр», являл порой чудеса изобретательности, создавая альтернативные схемы решения возникших проблем. И в этот раз можно было, в принципе, исхитриться и много чего решить по-умному. Например, заявиться с ангельской мордой к математичке, получить задание, найти в классе какого-нибудь не совсем конченого троечника и нанять его за, скажем, завтрашний коржик с компотом, чтобы он решил тебе все эти чёртовы алгебраические задачи. Васильевна, конечно, всё знает и понимает, но: А. — ей, на самом деле, глубоко фиолетово до твоей судьбы после школы — будешь ты разбираться в её хитромудрых цифирях или нет; Б. — ей тоже хочется домой и сидеть тут до ночи с тобой и такими, как ты, балбесами она не собирается. Так что по-любому задней левой ногой закроет тебе давешнюю двойку трояком: спасибо, что пришёл и катись к чёртовой матери.
Затем следует завалиться к биологичке по прозвищу Моча и, начав с особенностей размножения любимых ею майских жуков, — перед тем как взяться за незачётных земноводных — перевести разговор на отвлечённые темы, рассказав для затравки, как прошлой весной тот самый майский жук ужалил тебя в… ну хорошо, в лоб. Моча, конечно же, прицепится к тому, что майские жуки не жалят. Тогда нужно перевести разговор на жалящих насекомых и их яды, и кто тебя мог ужалить, если не майский жук, и так далее. Короче, заболтать. Она на это всегда ведётся, но тоже ночевать в школе не хочет — даже за самой задушевной беседой о майских тараканах. Через полчаса двойка по биологии закрыта.
В довершение всего достать историка Иванываныча хранцусской революцией — всякие там Мараты с Робеспьерами и прочая тому подобная мутота с гильотинами и танцами на руинах Бастилии. И неважно, что это всё будет только в восьмом — на следующий год, а у нас на дворе пока седьмой с чокнутым Иваном Василичем и его опричниной, хоть и без гильотин. У Иванываныча хранцусская революция — любимый конь! Ему только сена подкинь — коню, не Иваныванычу, — и понесёт! Знай сиди, головой кивай и повторяй: ну ни фига себе!
Но ёлки зелёные! И зелёная-презелёная крокодилья тоска. Не хочется больше почему-то всех этих фокусов Валерию Ильину выкаблучивать. Что-то сломалось в башке. Вступать снова в эти глупые игрища по их правилам и с фигой в кармане, выкручиваться, хитрить в рамках определяемых ими и неприемлемых для тебя условий — стрёмно. Это не просто потеря лица, на котором уже пробиваются тоненькие усики. Усы! Усищи — только пока маленькие. Это потеря флага свободы, вот что это такое. Вырос Валерчик — не сопляк больше! Так что хренушки вам!
Тогда что делать? Не прорываться же с боем через блокпост, хотя это было бы самым честным решением. Но их там четверо, амбалов-десятиклассников. Силовое решение не проканает.
Не зная пока, что предпринять, Валерон, считая ступеньки, потащился на почти необитаемый четвёртый этаж школы. Бо;льшая часть кабинетов в нём пуста и заперта. Изредка лишь их открывают, чтобы разместить там, например, олимпиадные классы, или спальни для иногородних пионэров на время летнего школьного лагеря, или ещё по какому случаю. И сортиры на этаже чище по причине низкой посещаемости. Правда, старшаки иногда бегают туда курить. Но в целом место тихое — можно сныкаться и переждать, пока это фильтрилище закончится и народ рассосётся — останется только сторож Степан Степаныч, но с ним проблем не будет. А то, что гардероб окажется, скорее всего, заперт на ключ — так это вообще не проблема! Валерон в соседнем дворе живёт — прямо, можно сказать, за школьным садом, и в школу бегает без пальто и без шапки даже в лютые морозы. Чего там бежать? Три минуты! Дежурные при входе его спрашивали раньше: «Ты чо, морж?» Потом отстали — кто-то им прояснил ситуацию. Так что, открыт гардероб или закрыт — по барабану. Главное — дождаться, пока школа опустеет. Только торчать в сортире придётся часов пять, если не все шесть! Может, проще утопиться в унитазе?
Туалет был пуст. Журчала вода в бачке. Немного пованивало табачным дымом и чем-то ещё. Валерон уселся в уголке на свой портфель и подпёр голову руками — «Ленин в сортире», блин, картина Рылова! Вот закончится операция «Фильтр», останется в Книге мёртвых только одна фамилия — Ильин, со списком неискупленных грехов, вопиющих об отмщении, и ведь пойдут искать! И припрутся, чего доброго, сюда. Надо будет переместиться в женский — там искать его точно не станут. Но не сейчас, попозже, ближе к концу. А то ещё какую деваху нелёгкая занесёт — визгу будет!
А потом придётся объясняться. Будут стращать, что двойки в четверти останутся, что это аукнется на годовых итогах. А вдруг на второй год оставят? Валерон немного вспотел от такой мысли. Мать с батей не переживут. Ну, батя ещё сдюжит, а вот мамка и помереть может. Она ему так и говорит: «Ты меня в могилу сведёшь, изверг!» У неё сердце слабое.
Ильин встал, распахнул окно. Лицо обжёг чистый морозный воздух. Внизу лежал заботливо укутанный снежными перинами школьный сад. Фруктовые деревья походили на диковинные грибы, а учебная теплица — осенне-весенняя вотчина Мочи — на сказочный терем. Кто-кто в теремочке живёт?
Вот ведь она — свобода! Сразу за подоконником — выпорхни вольною птицею и лети, лети! Далеко не улетишь — высоко! Не сигать же с четвёртого этажа. Даже с третьего. Да и со второго как-то несподручно — метров пять лететь, и не факт, что сугроб внизу достаточно глубокий и рыхлый. А на первом этаже окна заколочены, не открыть.
Хотя… почему не открыть? Валерона осенило! Раз кто-то смог гвоздь забить, и этот кто-то известен — это трудовик, добрейший Виктор Сергеевич, то кто-то сможет его и вынуть! Гвоздь. И этот кто-то тоже совершенно известен! Осталось лишь добыть подходящий инструмент!

— Виктор Сергеич! — позвал Валера, войдя в школьную мастерскую. — Виктор Сергеич!
Ответа не воспоследовало. Возможно, учитель труда спустился в подвал напилить заготовок, из которых пятиклассники будут потом выстругивать никому не нужные кривые-косые ручки для молотков и рашпилей.
Валерон знал, где какой инструмент находится. Открыв стенной шкаф, он добыл оттуда клещи с гвоздодёром и сунул орудие преступления в портфель.
В дверях он столкнулся с Виктором Сергеевичем, несущим в картонной коробке три десятка брусков-заготовок.
— Ты что тут делаешь? — спросил трудовик мягким, почти ласковым голосом.
— Вас ищу, — соврал Валерон и почувствовал, как кровь прилила к лицу.
Он посторонился, пропуская Виктора Сергеевича внутрь.
— Как двойки? Исправляешь? — поинтересовался добрейший мастер трудового обучения, ставя коробку на один из верстаков.
— Угу, — опять соврал его любимчик. Уши вспыхнули.
— Молодец! — незаслуженно похвалил учитель. — Чего хотел?
— Да вот… — замялся Валерон, придумывая на ходу повод. — Пишут, что... мачту... мачту из горной ели клеить надо. Ещё лучше из ситкинской пихты. А где взять? У нас только сосна.
— Из сосны тоже можно, — успокоил трудовик. — Правда наша — строительная, это не то. Но ничего. Попытаемся достать корабельную.
У Валерона с Виктором Сергеевичем сложились дружеские, почти сыновние отношения. Он часто оставался после уроков в мастерской чего-нибудь мастерить. В летние каникулы Виктор Сергеевич даже брал Валерку с собой на рыбалку. А недавно они затеяли построить яхту! Настоящую небольшую прогулочную яхту с парусом и всеми снастями — всё как положено. Валерон просиживал часы в библиотеке, изучая вопрос по книгам и популярным журналам для домашних умельцев — где тут уроки учить?
— Тебе бы сейчас не про мачты думать, а успеваемость подтягивать, — отечески посоветовал мудрый наставник, ласково глядя в Валеркины глаза.
От такого чистого, абсолютно доверчивого взгляда старшего товарища Валерону стало совсем стыдно за своё враньё.
— Угу.
Понурив голову, он побрёл прочь из мастерской, унося украденный у друга инструмент. Он, конечно, вернёт — завтра же! А, нет… завтра воскресенье. Ну всё равно вернёт! И, может быть, Виктор Сергеевич ничего даже не заметит!

Главное — правильно выбрать точку выхода. Конечно, это должен быть мужской туалет, и окна его должны смотреть на задний двор, прямо в школьный сад. И нужно, чтобы никто не помешал осуществлению задуманного побега. Идеально подходит мальчуковый сортир в самой дальней части правого крыла школы — там начальные классы, а значит, никого уже нет, хотя не исключено, что технички ещё моют полы и стены.
Опасения оказались напрасными. Та часть школы была столь же пустынна, как и четвёртый этаж. Остальное было делом техники — руки у Валерона росли откуда следует. Немного попыхтев с похищенным инструментом, дезертир сумел-таки отодрать деревянный брусок, приколоченный аж двумя большими гвоздями к внутренней поверхности оконного короба. Наружная рама облегчённо скрипнула — словно вздохнула, обретя свободу после многолетнего заточения — и подалась внутрь. На подоконник вывалился наметённый с той стороны сугробик. Хлынувшая в уборную зимняя свежесть вытеснила тошнотворный запах хлорки и мочи. Свобода! Вот она, прямо перед тобой — выпорхни вольною птицею и лети, лети! И никто не остановит!
Когда-то царь Пётр, как принято считать, прорубил окно в Европу. Из России. Отсюда — туда. Из мира тирании, отсталости и боярского застоя в мир свободы, просвещения и самых передовых идей. И считается, что Россия от этого только выиграла — неизвестно, как с Европой. Если принять во внимание соотношение масштабов личностей российского самодержца и ученика седьмого класса средней школы номер сорок, то не будет преувеличением сказать, что он, Валера Ильин, на своём уровне проделал нечто сопоставимое. И сам от этого, безусловно, только выиграл — неизвестно, что там школа. Гордый собой до невозможности, слегка опьянённый впечатляющим успехом своей авантюрной и почти невыполнимой затеи, он с лёгкостью кошки сиганул на волю.
Оставалось лишь пересечь наискосок, утопая по колено в снегу, школьный сад, и пролезть через дырку в заборе. Уж дырки-то Валерон знал все до единой. Сложнее было ни разу не обернуться назад, на окна, откуда его могли заметить всё ещё томящиеся в чистилище грешники и поднять преждевременный шухер. Ещё, чего доброго, снарядят погоню!
Вот уже и забор со всеми его дырками позади — ура! Нужно будет вписать этот день — 29 декабря — в свою личную историю и каждый год отмечать как День независимости. Как четвёртое июля в Североамериканских Штатах.
Тут беглец на полпути к дому встал как вкопанный. Улыбка триумфатора покинула его физиономию. Какой непростительный косяк! Орудие преступления, к тому же украденное, он оставил в туалете у окна. Вещдок, как ни крути! Теперь не отопрёшься. Валерон и без того не вполне ясно представлял себе, как будет отпираться и объясняться, а теперь — полный провал. Дознание в два счёта восстановит всю цепочку событий: прокрался в мастерскую, похитил школьный инвентарь, совершил побег. Вещдок налицо, свидетель тоже — добрейший Виктор Сергеевич.
Валерону стало совсем нехорошо. Столько беды разом навалилось!
Во-первых, неизбежность разоблачения и возмездия: публичный позор, бумаги из ГОРОНО на работу родителям, оставление на второй год, а то и вовсе отчисление. Бедная мамка — как ей пережить? Да нет, не отчислят! Не имеют права. И на второй год не оставят— утешал себя Валерон, входя в загаженный, разрисованный местными неандертальцами подъезд. Кому он на фиг нужен — целый год ещё с ним мучиться? Да они спят и видят, как он — троечник и разгильдяй Ильин — после восьмилетки исчезает из их жизни как страшный сон! Напугали ежа голой жопой! Гори они синим пламенем вместе со всей своей успеваемостью, со своими «Фильтрами» и единой образовательной, обязательной для всех программой! Вообще, плевать!
Но вот, во-вторых, разрыв с Виктором Сергеевичем: такой подлости друзья не прощают, а значит, ни тебе яхты, ни даже летней рыбалки, и вообще никаких отношений. Ну и скотина ты, Ильин! Это ведь не просто была дружба. Виктор Сергеевич всегда хотел сына, как он сам однажды признался, а его жена Ольга Ивановна проявила гражданскую несознательность, родив ему последовательно двух дочерей и затем наотрез отказавшись продолжать репродуктивную деятельность. А тут Валерон подрос и добрейший трудовик мало-помалу с какой-то даже отцовской нежностью к нему привязался. Теперь всё. Всему конец. Какое катастрофическое обрушение жизни! Хоть сейчас ложись в гроб, помирай.

Но помереть на сей раз Валерону не случилось — через пару дней наступил-таки Новый год, а там и зимние каникулы. Разум почти успокоился, сердечная боль притупилась.
Школа встретила отдохнувшего Ильина несколько настороженно, как будто не зная, какой ещё выходки от него ждать — поджога или взятия заложников. Преподы поджимали губы и отводили глаза, девчонки робко переглядывались и шушукались; пацаны заискивали, а мелюзга — ничего от неё не утаить — глядела на Валерона с восхищением. Разумеется, ни о каком приёме двоечника и дезертира в ряды ВЛКСМ уже не могло быть и речи — стыд и позор! Несмываемое пятно на чести родной школы!
И жалоба городского отдела образования на продолжающееся нерадение семьи Ильиных о воспитательном процессе, к руководству автохозяйства, конечно же, прилетела. Мать, вопреки тревожным ожиданиям, от всех проблем холодно самоустранилась. А батя — вот неожиданность — занемог. Даже в кардиологию угодил. Но это, может быть, с Валероновыми выкрутасами и не связано никак. Может совпало просто. Может бате вообще-то не следует так часто за воротник закладывать — с его-то весом и нездоровой печенью.
Зато добрейший Виктор Сергеевич, как выяснилось, узнав о Валеркиной проделке, вовсе не обиделся, а даже напротив — рассмеялся: ну молодец! Ну пёсий сын, диссидент! Политический беженец из сортира! Ладно хоть инструмент домой не утащил, а то бы кражу школьного имущества повесили, а это уже не шуточки.
Святая душа, Виктор Сергеевич!


— 4 —

— Рабы, рабы! — говорил Гоша Хайлов, кривя рот и грызя спичку, на которую было собрался намотать ватку, чтобы, обмакнув её в бутылёк со спиртом, почистить стеклоферритовые головки катушечного магнитофона «Ростов 105 Стерео». — Страна рабов, а господа все в Париже! Не так, что ли? Ну скажи!
Для Валерия Ильина, к великому неудовольствию его матери, звукотехник ПТУ-64 Хайлов был непререкаемым авторитетом. Длинный и худой как жердь, угловатый и нескладный, с острой куриной грудью и вытянутым асимметричным лицом, украшенным вдобавок огромным носом-рубильником, Гоша производил на окружающих странное, почти неприязненное впечатление — не от мира сего. Его миндалевидные навыкате глаза «домиком» печально глядели на постылый ему мир из-под копны сухих и прямых как солома, тёмных волос.
— Раб, он на то и раб, — продолжал гнусить Гоша, — что у него нет ни собственности, ни свободы, ни голоса. И даже жизнью своей он не волен распоряжаться — всё хозяйское, всё! Вкалывает как проклятый только за хавку и крышу над головой. И ещё за то, что живой.
Гоша приступил наконец к чистке головок для предстоящей звукозаписи. На сегодня в актовом зале училища было запланировано торжественное мероприятие. Ожидались особенные гости.
— Но есть одна разница, — продолжал он развивать свою философию, подсовывая спичку с ватой под блок магнитных головок. — Рабы в древнем мире обычно были иноплеменниками. Их или в войнах пленили, или на невольничьих рынках покупали. А в наших северных широтах испокон свои гнобят своих же… что при крепостном праве, что при развитом социализме.
На каждой перемене Валера старался забежать к Гоше в радиорубку, если тот был на месте, чтобы «развесить уши», как говаривала мама. Звукотехник Хайлов рассуждал о жизни, о стране и мире совсем не так, как все. Батя, например, глядя телек — когда был ещё жив — что-то ворчал и даже о чём-то спорил. С телевизором. Но в целом никаких принципиальных разногласий с генеральной линией Партии и правительства не обнаруживал. Мама — и по сей день со всем, что говорится по телеку, полностью соглашалась: да, есть ещё перегибы на местах; да, есть очковтирательство, приписки, головотяпство и прочие пережитки. И с этим нужно бороться. Нужна коренная перестройка всего социалистического хозяйствования, нужно ускорение, повышение производительности труда и преодоление негативных тенденций, связанных с алкоголизацией населения. Всё так, всё так. Но Гоша отвергал социалистический строй и коммунистическую идею в целом, называя всю эту начинающуюся в стране кампанейщину припарками для мёртвого, реформами на кладбище и теми же яйцами — вид сбоку. Говаривали даже, что он по ночам слушает вражеские радиоголоса. От вовлечения в общеучилищные патриотические мероприятия Гоша под различными предлогами уклонялся, а всё советское припечатывал презрительным словом «совок». Валерона эта их странная, развивающаяся уже несколько месяцев дружба завораживала и вместе с тем тревожила. Он смутно чувствовал, что против своей воли заступает за некие запретные флажки, влазит в какую-то опасную авантюру, в мир, доселе неведомый.
Ещё бы! Кто из Валеркиного окружения цитировал Аристотеля, Ницше или Хайдеггера? А у кого дома была целая коллекция иностранных грампластинок, купленных у фарцовщиков по сумасшедшей цене? А на пластинках-то сплошь бесовщина: Лед Зеппелин, Юрайя Хип, Блэк Саббат, Пинк Флойд! А на стене здоровенный постер, добытый за месячную зарплату — Дип Пёпл — четыре мужика восседают на каком-то красном сундуке. Пятый, усатый, стоит.
— Ты посмотри на эти лица, старик! Сколько достоинства и силы! Это тебе не задроченные худсоветами «Самоцветы» с их одинаковыми костюмчиками и причёсками. «Мой адрес — Советский Союз», бл… Это — личности! Свободные люди свободного западного мира. Совок такого не производит.
Гоша говорил убедительно и спокойно, с расстановкой. Он выдвинул из-под своей кровати (тот разговор происходил, когда Гоша первый раз пригласил Валеру к себе в «штаб-квартиру») старый, видавший виды чемодан с железными уголками и извлёк из него пачку потрёпанных машинописных листов в кустарном переплёте.
— Знаешь, что это?
Ну откуда учащемуся ПТУ-64, будущему электромонтёру Валере Ильину было знать про такое явление, как самиздат?
— Солженицын. Архипелаг ГУЛАГ, — пояснил Гоша. — Первый том пока. Дали на пять дней. Потом второй… а всего три. Это всё, что тебе нужно знать о Родине, сынок.
Гоша постучал пальцем по картонной обложке и убрал реликвию обратно в чемодан.
— Стихи любишь? — спросил он, извлекая на свет божий самодельную книжечку потоньше, форматом в пол листа.
Вообще-то Валера не очень любил поэзию. Совсем даже не любил — всё из-за постоянной школьной зубрёжки.
— Бродский, — произнёс Гоша почтительно, — Иосиф. Живёт в эмиграции, в Америке. Такого в школе не преподают, старик. Кстати, Оруэлла обещали подогнать добрые люди. Это вообще бомба. Махровая антисоветчина: большой брат следит за тобой!
Гоша рассмеялся одним ртом. Он всегда так смеялся — глаза в этом не участвовали. И при всём при том Гоша совсем не походил на карикатурных антисоветчиков из сатирических журналов.
— Вот ты мне скажи, старик, — Гоша оборвал смех и посерьёзнел, — почему кто-то должен за тебя решать, что тебе читать, что смотреть, что слушать? Почему государство делает тебя пожизненно маленьким ребёнком, неспособным анализировать события и принимать решения? Тебе не душно от такой опеки?
В подобных категориях Валера пока ещё не осмысливал свой короткий, хотя и уже достаточно содержательный жизненный опыт. Видя его пробуксовку с ответом, старший товарищ снисходительно улыбнулся и, вернув Бродского на место, достал другую пачку — тоже машинописного текста — в сантиметр толщиной, примерно.
— На вот, почитай. Сказочка. Для общего развития. Пары дней тебе хватит? Смотри, никому не показывай — запрещёнка!
Последнее слово Гоша произнёс страшным шёпотом.
— Что это? — Валерон испуганно принял самиздатовский экземпляр.
Ничего подобного он сроду в руках не держал. Тут же вспомнилась злополучная печатная машинка в пионерской комнате, чуть не сведшая мать в могилу. Валерон осторожно заглянул под обложку, как будто ожидая, что все страницы там будут испещрены тем самым словцом, за которое его…
— Булгаков, «Собачье сердце», — сказал Гоша. — Для начала в самый раз.
«Для начала чего?» — подумал Валера и сердце его сжалось.

Торжественное мероприятие, посвящённое шестьдесят восьмой годовщине Советской Армии и Военно-Морского Флота, началось, как и было запланировано, в три часа дня. Поскольку двадцать третье февраля приходилось в этом году на воскресенье, то отмечалось оно в учебных заведениях города накануне в субботу — двадцать второго.
Вообще-то в субботу — обыкновенную рядовую субботу — весь учащийся контингент, равно как и педагогический состав, в три пополудни уже вовсю активно радовался наступившим выходным, кто как мог. Поэтому степень торжественности какого бы то ни было мероприятия, назначенного на этот день и это время, была существенно ниже по сравнению с тем, сколь торжественным оно могло бы быть в любой другой будний день, и особенно в часы учебных занятий или производственной практики.
Народ уже битых два часа тёрся по аудиториям и коридорам, не зная, чем себя занять, когда двери актового зала на втором этаже наконец распахнулись! Ещё минут сорок, галдя, ждали особенных гостей. Гоша с пультом и магнитофоном сидел посреди зала в специально огороженном загончике. Два микрофона были установлены в стойки возле низенького журнального столика на сцене; третий — с длинным шнуром, предназначенный для вопросов из зала, — лежал на стуле рядом с завучем Бертой Анатольевной, примостившейся с краю в первом ряду. Преподавательский состав расположился на боковых стульях.
Наконец Берта Анатольевна, получив от кого-то из-за кулис условный сигнал, встала и взяла микрофон. Зал смолк. Гоша нажал «Запись».
— Дорогие учащиеся, — начала она. — Уважаемые товарищи преподаватели и гости нашего мероприятия. Торжественное собрание, посвящённое Дню Советской Армии и Военно-Морского Флота, объявляю открытым! Вступительное слово предоставляется директору профессионально-технического училища номер шестьдесят четыре Алексею Игоревичу Кривых.
Под жиденькие хлопки на сцену бодренько взбежал невысокого роста лысеющий мужичок с бульдожьей мордочкой. Просияв, он принялся рассказывать о том, как в 1918 году была создана рабоче-крестьянская Красная Армия и о её первых победах над германскими войсками под Псковом и Нарвой. Затем поведал о героизме Красной Армии в годы Гражданской войны и, конечно, о победе над фашизмом в Великую Отечественную. Плавно подвёл к тому, как современное поколение советских военнослужащих достойно продолжает боевые и революционные традиции старших поколений, особенно в горячих точках планеты, выполняя свой интернациональный долг. Никто его толком не слушал.
Наконец, вспотевший бульдожек вытащил на сцену из-за кулис обещанных особенных гостей — двоих военнослужащих в парадном обмундировании, увешанном какими-то верёвочками и позвякивающими медальками. Смесь спиртосодержащих флюидов заполнила пространство: очевидно, визитёры безуспешно пытались перед выходом замаскировать узнаваемый перегар коньяка резким запахом одеколона «Шипр».
Бравые вояки были представлены публике как те самые легендарные воины-интернационалисты, не щадившие живота своего ради счастья и процветания братского народа Афганистана. Один заметно хромал, у другого была серьёзно повреждена кисть правой руки и, кажется, не только она. Им похлопали. По просьбе директора гости назвали свои имена, фамилии и воинские звания, которых никто не запомнил. Затем Алексей Игоревич усадил их за столик, поправил микрофоны и испарился со сцены.
Тот, что хромал, взял слово первым. Говорил он не намного лучше, чем ходил. Путаясь, перескакивая с одного на другое, пропуская слова, пренебрегая падежами, правилами склонения и спряжения, зависая на паузах и регулярно вставляя слово «вот», он пытался донести до сведения аудитории историческую значимость присутствия ограниченного контингента советских войск в Демократической Республике Афганистан.
Говорил о завоеваниях Апрельской революции, о коварных душманах, поддерживаемых не менее коварным Западом. Затем о воинском братстве, о присяге и об отцах-командирах; о том, что только армия делает из мальчика настоящего мужчину. В довершение своего выступления оратор изъявил желание спеть одну из рождённых в горах Кандагара армейских песен. Он попросил гитару. Ему подали. Песня была длинная, как долгий путь на броне по бескрайним афганским пескам. Его почти уснувший товарищ оживился и даже пытался подпевать — хотя бы в концах фраз, открывая рот на знакомые слова, но всякий раз опаздывая. Благодарные слушатели уже не стесняясь поглядывали на большие круглые (как бы намекающие: не пора ли закругляться?) часы, висевшие над выходом из зала.
Окончив оду интернациональному долгу, хромой (о, мука!) передал слово своему товарищу. Если риторика явно не входила в число сильных сторон первого оратора, то со вторым, как сейчас выяснялось, она и вовсе была несовместима. Что балет с болотными сапогами. Впрочем, в его мычании можно было разобрать, при желании, отдельные слова: горы, жара, пыль, серпантин, засада, обстрел, вертолёты, мины. На этом фоне его периодическое потряхивание головой смотрелось даже органично.

Гоша не глядел на часы. Сомкнув очи, он застыл за пультом, словно статуя Будды, погружённого в самосозерцание, хоть в лице его и не угадывалось той благости, с какой человеческому существу надлежит растворяться в нирване. Часами ему служила пятисотметровая катушка магнитной ленты производственного объединения «Свема», четыре пятых которой было израсходовано. На девятой скорости, обычной для речевых программ, это означало, что мероприятие длится уже больше часа. Изнывающий от скуки Валерон сидел неподалёку, с завистью наблюдая за самообладанием старшего товарища. Народ в зале кочумал.
Из сомнамбулического оцепенения всех вывел бодрый голос директора училища:
— Спасибо! Спасибо огромное нашим дорогим гостям за такой интересный и подробный рассказ! Ребята, давайте поблагодарим наших друзей!
Хлопали на сей раз с энтузиазмом, ожидая окончания мероприятия в считанные минуты. Девочки поднесли воинам-интернационалистам букеты живых цветов и поздравительные открытки.
— Ну а теперь, ребята, — прорезал общий гам пронзительный голос Берты Анатольевны, — вы можете задать нашим героям свои вопросы. Не стесняйтесь!
Вздох изнурения пронёсся по залу.
Гоша, поймав паузу, спустился в бренный мир, остановил запись, смотал оставшуюся ленту, поменял катушки местами, заправил красный ракорд в лентопротяжный тракт и, снова запустив запись, улетел.
— Смелее, ребята! — подбадривал директор Кривых. — Ну что же вы?
Берта Анатольевна едва заметно кивнула девочке Леночке из второго ряда, напряжённо ожидавшей этого знака. Ей тут же передали микрофон.
— Скажите, — Леночка встала, покраснев до ушей, — что для вас означает понятие воинского долга?
Хромой, поворошив что-то в голове, сбивчиво повторил несколько ранее изложенных тезисов. Берта Анатольевна была довольна — диалог пошёл! Она сделала такой же знак мальчику Саше с третьего курса. Микрофон уже был у него.
— Какие качества должен воспитывать в себе будущий защитник Родины? — поинтересовался Саша.
Затем последовали и другие, не менее интересные и важные вопросы:
— Какую роль в вашей службе играла комсомольская организация?
— Как вы проводили свободное от службы время?
— Какую помощь оказывают советские воины братскому афганскому народу?
— Как относятся простые афганцы к советским военнослужащим?
Отвечал в основном хромой. Однорукий несколько раз порывался развить его ответ, но неизменно запутывался и смолкал. Тогда Берта Анатольевна виртуозно подытоживала начатую — как она её угадывала — мысль ветеранов. Те согласно кивали. Звучал следующий вопрос.
Валеру это всё уже начало бесить. Он с возрастающей ненавистью смотрел то на вопрошающих, то на отвечающих, желая тем и другим охрипнуть, оглохнуть, ослепнуть и онеметь в один день.
Мельком взглянув на Гошу, он вдруг ужаснулся произошедшей в нём перемене. Вместо Будды за пультом восседал сущий Мефистофель, играющий желваками!
— Какая прекрасная, замечательная, содержательная встреча! — верещала Берта Анатольевна. — Ещё есть вопросы, ребята?
Вопросы, по всей видимости, иссякли.
Вдруг Гоша, остановив запись, медленно поднял руку и затем сам поднялся со стула во весь свой почти двухметровый рост. В его лице не читалось уже ни буддийской безмятежности, ни дьявольской ярости — одна лишь каменная решимость самурая, совершающего сэппуку. Валерон втянул голову в плечи.
— Касательно помощи братскому афганскому народу и отношения его к советской армии, — начал Гоша с ледяным спокойствием. — Как вы прокомментируете обнародованные на этой неделе данные международных информационных агентств о том, что седьмого-восьмого февраля в результате советских авианалётов на деревни в районе Герата были убиты или ранены более двухсот мирных жителей?
Звенящая тишина обрушилась на аудиторию.
— Хайлов… — проскрипел наконец директор Кривых. — Что ты несёшь?
— Есть другая оценка ситуации, — так же невозмутимо продолжал звукотехник, обращаясь уже к залу. — Военное вторжение Советов в независимую страну, ликвидация её руководства и насаждение марионеточного, зависимого от Москвы правительства, имели очевидную цель — недопущение размещения американских военных баз у себя под боком.
— Хайлов! — взвизгнула Берта Анатольевна. — Хайлов, замолчи сейчас же!
— Где ты этого нахватался? — закричал тряся щёчками, бульдожек. И тут же, обратившись к оцепеневшим гостям: — Простите нас, товарищи! Мы всё уладим!
Но Гошу было уже не остановить.
— Свыше ста тысяч военных, танки, авиация — это вы называете ограниченным контингентом? Полмиллиона убитых афганцев, миллионы беженцев, выжженная земля — это помощь братскому народу? — Гоша закипал. — Десять тысяч цинковых гробов! Это что, жертвоприношение или просто утилизация? Второе поколение детей Великой Отечественной показалось нашему правительству слишком многочисленным?
Зал огласил рёв бешеного вепря. Это однорукий вскочил с места. Его красное лицо обезобразилось гримасой бешенства.
— Заткнись, сука! Бл…! Мразь ты! Гражданская гнида! Я тебя, бл…, голыми руками порву!!!
Хромой только с ужасом смотрел на товарища, видимо уже зная, что будет дальше. Поднялся гам.
— Товарищи! Что же это? Товарищи, сделайте что-нибудь! — уже билась в истерике Берта Анатольевна.
— Вызывайте милицию! — кричал кому-то директор Кривых.
— А с этими, выжившими в мясорубке… ветеранами вы что делать будете? — уже кричал Гоша. — Они же невменяемыми возвращаются!
— Я тебя щас, сука! — разъярённый вепрь бросился со сцены прямо в зал; от гошиного загончика его отделяло несколько рядов кресел, занятых учащимися.
Вопль коллективного ужаса взорвал аудиторию. ПТУ-шники бросились в стороны, топча и сминая друг друга. Однорукий неистово рвался к остолбеневшему Гоше напролом — по креслам, телам и головам не успевших спастись учеников заведения. Рёв стоял апокалиптический. Последний день Помпеи.
Валера понял, что Гоше конец. Его хрупкий худосочный друг сейчас будет изломан как соломинка под молотилкой. Он, не раздумывая о последствиях, бросился взбесившемуся ветерану наперерез и в прыжке, как фланкер в регби, завалил его в узкое пространство между рядами опустевших кресел и приземлившись сверху. Страшно представить, что стало бы с учащимся первого курса Ильиным, если бы подоспевшие мужчины — мастера производственного обучения — не вмешались.


— 5 —

— Как прикажете это понимать, товарищ учащийся первого… а впрочем, уже и последнего курса?
Казалось, бульдожек сейчас вскочит и укусит Валеру за ногу. Перед ним на столе лежала какая-то бумажка, исписанная довольно корявым торопливым почерком. Берта Анатольевна была здесь же и сверлила Ильина страдальческим взглядом.
— Это послание, собственно, не вам адресовано, Алексей Игоревич, — спокойно объяснил автор текста. — Как оно к вам попало?
— Ильин!!! — бульдог взорвался, вскочил и даже ударил пухлой ладошкой по столу, но кусать Ильина пока не стал. — Здесь вопросы задаю я! Наглец!
— Валера! — возвысила глас мольбы Берта Анатольевна. — Ты представляешь, каким скандалом это пахнет? Как, по-твоему, это могло пройти мимо руководства… мимо Алексея Игоревича? Ты же опозоришь всё училище!
Позорить родное учебное заведение Валерону было уже не впервой — он всю жизнь только этим и занимался. Риск же свести родителей в могилу, после смерти отца, сократился ровно вдвое. Так что в целом бояться было уже почти нечего. Для сваренного рака всё самое страшное позади — говаривал уволенный Гоша. Его таскали в КГБ и, наверное, хотели посадить за антисоветскую агитацию и «распространение заведомо ложных измышлений», чему был полный зал свидетелей. Но, как по волшебству, Гошу спас от тюрьмы генсек Горбачёв. Через каких-то три дня после Гошиной выходки Михаил Сергеевич, открывая в Кремле XXVII съезд Коммунистической партии Советского Союза, ошеломил всю страну сообщением о достигнутой с Кабулом договорённости и даже о том, что уже согласованы сроки поэтапного вывода советских войск. В воздухе запахло окончанием афганской войны. Уловив крен генеральной линии Партии и правительства, гэбэшники пока отстали от Гоши, и он тут же засобирался в Москву для присоединения к диссидентскому движению.
А содержание Валеронова эпистолярия было следующим:

В комитет ВЛКСМ ПТУ-64
от учащегося первого курса Ильина В. И.

ЗАЯВЛЕНИЕ

Я, Ильин Валерий Иванович, учащийся первого курса ПТУ-64, прошу исключить меня из рядов ВЛКСМ. Причина моего решения такова: острое осознание своего недостоинства состоять в этой славной организации.
С ранних лет я допускал недопустимые высказования в адрес вождя мирового пролетариата В. И. Ленина и его верной жены. Я также печатал плохие слова (зачёркнуто) плохое слово про генерального секретаря ЦК КПСС Л. И. Брежнева. Я убегал с важных школьных мероприятий через окно с отягчающим обстоятельством в виде гвоздодёра. Кроме того, я иногда дрался, матерился и пробовал курить. Однажды я чуть не поджог спортзал в школе.
Вобщем я оцениваю себя как личность политически незрелую и не подлежащую перевоспитанию потомучто мне уже 16 лет (раньше надо было). В Комсомоле я оказался случайно, можно сказать насильственно. В связи с выше изложенным прошу исключить меня из рядов ВЛКСМ, чем восстановить историческую справедливость.
Моё заявление прошу рассмотреть в моё отсутствие, потому что добавить мне всеравно будет нечего.
С уважением, В. И. Ильин.

Здесь требуется пояснение. Да, ни в первый, ни во второй приём в ряды ВЛКСМ семиклассник Ильин не попал, как мы хорошо помним. Но! Поскольку Комсомол, согласно замыслу его отцов и архитекторов, должен был быть представлен, по возможности, всеми ста процентами советской молодёжи — иначе какой он к лешему Всесоюзный, и за что комсомольцы-герои кровь проливали? — то для таких, как двоечник Ильин, или, например, хулиган Запорожский, или алкоголик Матюк из параллельного класса, был предусмотрен вариант «В» — самый бесславный, но неизбежный, как сама смерть.
В конце учебного года этих нескольких олухов, бесчестящих не только родную школу, но и само звание «советский человек», собрали негласно в комсомольской комнате — без речей, без цветов и без певца Бублика, заставили подписать заготовленные заранее заявления о приёме в комсомол и просто выдали каждому комсомольский значок и комсомольский же билет вкупе с обязательством платить впредь помесячный членский взнос в размере двух копеек. В завершение таинства была произнесена краткая обличительно-назидательная проповедь, призывающая взяться, наконец, за ум, дабы не только не посрамить славное имя комсомольца, а и напротив — оправдать столь милостиво оказанное высочайшее доверие. Без вариантов!
— Ты о своей жизни вообще думаешь, Ильин? — продолжал наседать директор Кривых.
— Ты сейчас сам себе судьбу ломаешь, Валера! — подтанцовывала Берта Анатольевна. — Ты это понимаешь?
«Поэтесса! — подумал Валерон. — Ломаешь-понимаешь».
— Куда ты пойдёшь? — бульдожек вдруг понизил голос, изобразив сердечное участие. — Чем будешь заниматься? Кто тебя на работу такого примет?
— В дворники подашься? Грузчиком в магазин? — Берта Анатольевна попыталась сгустить тучи над Ильиным.
«Все работы хороши, выбирай на вкус» — вспомнил Валерон бессмертные строки пролетарского поэта Маяковского, стараясь внутренне противостоять педагогическому натиску.
— Это всё тлетворное влияние Хайлова! — поставил диагноз директор учреждения среднего профессионально-технического образования.
— О! Этот вообще из тюрьмы вылазить не будет! И Ильин за ним, — нарисовала Берта Анатольевна им обоим совсем уж безотрадные перспективы. — На плохую тропу вступили вы, мальчики.
Валерону даже стало себя жалко. А Гошу особенно.
И ещё ему захотелось надрать задницу Свиридову — секретарю училищного комитета ВЛКСМ, который и снёс заявление Кривыху. Ведь что от него требовалось? Что он сначала разберёт ситуацию на комитете, затем, согласно Уставу, представит Валеронову маляву на общее комсомольское собрание. И потом уже передаст задокументированное решение собрания на утверждение в горком. Вот, собственно, и вся механика. И руководство учреждения здесь как бы даже и не при делах. Однако теория суха, но зеленеет жизни древо — на практике всё выходит не так. И руководство очень даже при делах! При всех делах. Оно вездесуще и почти всемогуще! Ничто не скроется от всевидящего ока, особенно когда ему прислуживают такие, как Свиридов. Уж хоть бы другом не прикидывался.
— Давай разойдёмся мирно, — предложил директор. — Вот эту свою чепуху, что ты понаписал, сейчас сам порви — вот корзина для мусора — и забудем навсегда. Как будто ничего не было.
— Вот правильно, Алексей Игоревич! — обрадовалась Берта Анатольевна. — Соглашайся, Валера!
— Как же можно соглашаться на такой низкий компромисс? — изумился Ильин. — Как может Комсомол терпеть в своих рядах такого недостойного члена? Такого отщепенца и…
— Прекрати паясничать, Ильин! — зашипел бульдожек.
— Предлагаю решить вопрос по-другому, по-тихому, меж собой, — заговорщицки проговорил Валерон. — Без шума и пыли, так сказать, меня исключим, а горкому ничего не скажем.
— Ты на что нас толкаешь, Ильин? — директор вздёрнул брови и выпятил грудь.
— На идеологическое преступление, — невозмутимо ответил Ильин. — Ну, если партийная совесть не позволяет по-тихому, давайте по-громкому. Можете сами порвать. У меня есть дубликат. Лично снесу его в горком.
— И вылетишь пробкой из училища!
— Пробкой от шампанского — согласен! Хорошие события нужно отмечать шампанским!
Валерон развернулся и пошёл прочь из директорского душного кабинета.
— Ильин, вернись! — прилетел ему в спину, как томагавк, пронзительный крик Берты Анатольевны.
— Не-а!
В секретарской он наткнулся на Свиридова. Тот немного опешил, растерянно заулыбался, хватая Валеру за рукав и заглядывая в глаза:
— Чо там, Валерик? Всё хорошо?
— Целованием ли предаёшь сына человеческого?

Весна была поздняя. В конце апреля снег сошёл ещё не везде. Лёд на озере пока стоял, лишь отступив от суши метров на десять. И по этой, образовавшейся вдоль берега реке плавали на больших отколовшихся льдинах мальчишки, отталкиваясь палками от дна. Пахло жизнью.
Валерон сидел на спинке деревянной лавки, поставив ноги на сидушку — грязная была лавка — и смотрел на потемневшую ледяную гладь, за которой, далеко-далеко, вырисовывались силуэты горного массива. По льду были рассыпаны тёмные фигурки рыбаков в бушлатах со своими салазками и палатками.
«И ведь предупреждают их каждый год, чтоб не выходили на тающий лёд! — думал несостоявшийся электромонтажник. — По десятку каждую весну тонут, бестолочи. Так рыбки хочется, что и жизнь не мила? За рыбу готовы душу отдать — на что им свобода? Что с ней делать? А рыба — вот она! Живая, трепыхается».
Валерон только что был на главпочтамте, на переговорном пункте. Разговаривал с Гошей.
— Старик, бросай всё, приезжай! — кричал друг. — Что тебя держит в этом чухонском болоте? Здесь, в Москве, всё самое главное происходит!
Гоша рассказывал о брожении либеральных идей в умах студенческой молодёжи (ну, а когда их умы не бродили?), о доступности запрещённой литературы, о знакомствах с подпольщиками-поэтами и рок-музыкантами и о том, как он даже встретился с Валерией Новодворской на какой-то диссидентской тусовке.
— Ты не знаешь Новодворскую? — делано удивлялся Гоша. — Ну ты лапоть, старик! Железная тётка! Не то что мы, провинциальные хлюпики! Её в дурке ломали — не сломали! Она ещё студенткой в шестьдесят девятом листовки антисоветские в Кремле разбрасывала, прикинь! Тебя ещё на свете не было!
Гоша рассказал, что, по слухам, где-то на Украине атомная станция на воздух взлетела — море трупов, радиация. А коммуняки врут как всегда, за задницы свои трясутся. А поздно! Звезда Полынь упала — Совок этого не переживёт. Это тебе не Афган и не гонка вооружений. Это Апокалипсис!
Валера Ильин всё смотрел вдаль. Смастерить бы яхту, да, как лёд сойдёт, поднять паруса и уплыть… куда? Да хоть бы и в Москву. Неважно куда, важно — откуда. Отсюда!