Часть третья. Нить Тьмы

Такое событие, как Великий собор чтецов нельзя было пропустить и по всей благословенной земле Гейры в свой час отправились сотни глашатаев, приглашавших ищущих истину людей присоединиться к празднику обретения святого имени. Великий наставник Первого храма истины Камаль а’Барак ат Ламийя ревностно берег святое право каждого на прикосновение к чуду. В своём понимании, конечно. Уже давно, почти полную сотню лет этот человек занимал пост наставника столичного храма, и такое малое, казалось, едва значительное событие, как посещение заштатного храма вознесло его ввысь на самую вершину возможностей и подарило столь желанный и долгожданный ранг единого, великого и первого жреца ханства Камалов. Кто знал, что в далёком горном храме хранится настоящее сокровище – уникальная летопись создания мира, которая подарила ему три забытых и потерявшихся во времени святых имени. Главное чудо тех лет, когда сам Единый пребывал на благословенной земле было в том, что Он щедро сеял знание о тайнах мироздания словно простые семена, которые бросал в землю обычный пахарь. И от этих семян всходили чудесные всходы: расцветали пустыни, растекались реки, умножались народы и прирастали бесценные знания о вечности, дарующей любовь людям.

Как благословенно было то поле, в которое бросил семя сам Единый. От него проистекали все блага и все чудеса обыденной жизни, не замечаемые людьми и не признаваемые ими таковыми. Разве простое семя лопуха не рождало цветок, который был уникален в своей простоте? Пусть он и распространился во множестве, но его чудесные свойства были позабыты людьми в силу его непритязательности. Лопух путался под ногами, плодился на грядках и в общем-то был совершенно никчемным для тех, кто не знал о даруемом им благе. Ведь были на земле времена, когда этого чудесного растения на ней не было. И что с того, что его свойства незаметны и, казалось, вообще неразличимы на фоне других известных лекарственных трав? Простой лопух давал людям знание, что и в самом обыкновенном существе скрыта воля Творца, пробуждавшего его к раскрытию жизни. О, если бы люди могли видеть и знать это, они бы поняли, что подобно этому, как они считали, пустому растению, и они сами имеют шанс найти то, что лежит у них прямо под ногами, а именно – дорогу к Богу, которая вовсе не поросла сорной травой, а наоборот, была усыпана травами, облегчающими людям их путь на земле. Ведь люди, подобно репейнику, вскоре распространились повсеместно и стали настолько многочисленными на Гейре существами, что позабыли о своей уникальности именно в силу общности и количества, упуская из виду главное, что все они – цветы, посаженные в этом саду Величайшим Садовником, который хотел разнообразия мира горнего и на земле, а потому и сотворил множество видов разумных существ, украшающих его земной Сад.

Это и было самое настоящее, обыкновенное чудо, которое люди привычно не замечали.
Что с того, что все они были разными? Ни для кого из людей особенным секретом не было, что благословенные боги хотели видеть на земле полное отражение мира горнего, подобно отражающимся в глади благословенного озера Шань облакам, а цветы, произраставшие на его поверхности, были земным отражением мира высшего и делились с людьми его красотой. Разве мог цветок, простой земной цветок передать красоту мира горнего? Разве его тонкий аромат мог соперничать с тончайшим благоуханием небес, проявлявшимся на земле от явления богов? Разве его пропорции могли показать всю красоту упорядоченного в мире повседневного хаоса и быть поняты людьми? А разве слово божие могло быть непонятным? Подобно драгоценному ахайри оно произрастало сквозь тьму невежества в озере повседневной гнили, поднималось со дна небытия и рождалось в свете, распускаясь над поверхностью благословенным цветком жизни, наполненном соком истинного солнца.
 
Недаром считалось с давних пор, что каждый цветок Священного озера распускался не просто так. Он восходил к солнцу словно человек, восставший от плена мирской суеты, прошедший сквозь тьму искусов, выросший в водах ила земного и раскрывшийся бутоном истинного света в мире, в котором изначально не было тени. И нить жизни такого человека навечно вплеталась в канву мира и делала его настоящим, живым. Может быть этот мир и держался до сих пор на поверхности лишь потому, что его поддерживали на плаву незримые нити блаженства, сотканные такими людьми, которые из простого земного семени стали настоящими небесными цветами, или горними птицами или теми, кому нет названия на языках людей, потому что имена их состоят из звуков иного мира, услышать которые не дано никому. А потому, на земле лишь тишина своим молчанием громче слов говорила о вечности. Лишь добрый взгляд живого существа, парящего в непредставимых высях, рождал истинное благо на земле. И лишь искренняя любовь могла откликнуться и воспринять даруемую свыше милость и поведать о том, что было самым сокровенным на земле и в небесах – истинном имени Бога.

Единый Ра, Прекрасный Ме, Великий Ах’Амма20 – были лишь прекрасными эпитетами сокровенного имени Ра. Сколь много ещё подобных имён бродило по свету и как только люди не именовали Того, кто был для них всем: и жизнью и смертью, и добром, и злом, и правдой, и ложью. Великое множество истинно ищущих свободу людей понимали, что никому из них не ведомо сокрытое имя того, кто был высшей сутью всего живого в этом и во всех иных мирах. Ведь эпитеты не были истинным именем, но все они, как отблески единого огня несли в себе его свет.
Великий Камаль21 ханства Камалов благословенный Барак был десятым сыном известного храмового жреца, внуком и правнуком, а ещё наследником сотни доподлинно известных служителей единого бога Ра, которому служили все его благословенные предки. Вот уже полтора круга лет члены его семьи по мужской линии были самыми известными и почитаемыми храмовыми жрецами, осенёнными, как считалось, особой милостью богов. Они служили наиболее известному и распространённому в их части мира имени Единого бога Ра и были самым значимым и сильным кланом за последние два полных круга лет. О том, что было до того, как их семьи вышли на свет и стали постоянными служителями Бога, достоверно было известно немногое, но считалось, что первопричиной всему была удивительная встреча их далёкого предка с самим Единым Ра, когда он ходил по земле Гейры и именно от него и пошло их священное право нести свет его святого имени, которое они не доверили бы нести никому другому на свете.

Считалось, что Единый Бог ответил на случайную встречу простого человека и существа мира горнего правдивым приветствием и знакомясь, назвал ему своё истинное имя, которое утерялось впоследствии в пучине лет, но то, что такая встреча была сомнений ни у кого не было. На челе каждого мужчины этого рода обязательно с течением времени появлялся особый знак – глаз в обрамлении изогнутых линий облаков и небесных молний, пронзающих мироздание. Рисунок, возникающий на лбу членов их рода, был всегда один и тот же, но ещё никогда ни у одного члена этой семьи он не проявился полностью, всегда оставалась сокрытой какая-то одна его часть, словно, тень, возникающая на солнце, что скрывала от мира его свет. Так, у его отца, Великого жреца А’Ханка осталась сокрытой большая часть лба, а та, что была открыта была трудноразличима даже при ясном освещении. С течением времени картина словно стиралась с чела человека и проявлялась потом какой-либо частью, или нет.

Иногда случалось, что ранее чётко видимая картина отрытого глаза вдруг затуманивалась и закрывалась облаками, а иногда и вовсе ничего, кроме облаков не было видно на челе человека: простые неровные линии, как складки нахмуренного лба и только. Говорят, что первые предки этого великого клана никогда не теряли всей картины на лице и ходили с открытым третьим глазом, из которого, считалось и смотрел на мир сам Единый. И лишь один раз в знак величайшего неудовольствия у них родился ребёнок, у которого на лице была только одна, ясно различимая точка в центре лба и никакой иной картины на нём не было. Этот ребёнок прожил самую короткую жизнь и покинул этот мир, как только ему минуло десять зим, но именно он ввёл в круг жрецов понятие «искупительной» жертвы, поскольку родившийся сразу после него наследник имел на своём челе почти полную картину, которую носил впоследствии до скончания своих дней. История этого рода была полна неясностей, за давностью лет многие достоверно происходящие с её членами события были позабыты, а некоторые были явно дописаны впоследствии и никогда не случались на самом деле. Что было этому виной было понятно, говорят, малыш с точкой на лбу родился именно тогда, когда члены клана перестали творить ежедневную благодарственную молитву Единому и разленились сверх меры в воспевании святого имени и дар небес был утерян, но жертва мальчика, стремящегося восстановить утраченный порядок действий, привела к желанному результату и на них вновь снизошла благодать небес.

Что было правдой из этого предания было неясно, сам Барак полагал, что большей частью в нём сохранилась достоверная картина дней минувших, но вот в нём самом, как и в его отце крепла уверенность, что всё происходящее с ними было чем-то совсем иным, не тем, чем полагалось их окружением и паствой. Суровым напоминанием и горькой правдой виделась ему теперь картина прошлого с высоты прожитых лет. Проезжая в далёкой горной местности и отдыхая в одном малом горном храме, он узнал удивительную историю, которая коснулась его словно тень от крыла горней птицы, летевшей под небесами. Три святых имени Единого, которых никто не знал на тайном языке его клана значили дословно: «помни», «пора» и «время». То, как они звучали на языке людей, ничего не значило. Тайный язык членов его семьи был неизвестен никому. Эта тайна точно была сокровенной и никогда не терялась за все круги лет. Тайный язык знаков и символов, означающих неведомые ныне понятия был благополучно забыт ещё предками его предков, но всё же в его картине мира сохранилось упоминание о явном событии, предшествующем наступлению главного, масштабного катаклизма, предсказанного ещё богами на заре времён.

Его первопредки доподлинно знали, что приблизительно раз в течение срока, равного одному полному кругу лет, умноженному в тридцать три раза, происходило событие, которое называли полным или большим обновлением мира, и раз в половину указанного срока происходило малое или половинное обновление. Все эти события сопровождались природными катаклизмами, которые потрясали лик прекрасной планеты каждые двенадцать тысяч лет. При малом обновлении цикл наносил существенный ущерб, но всё же большая часть населения всегда сохранялась, а вот большое обновление мира можно было пройти только с помощью благословенных богов, если люди о них помнили и прибегали к их помощи. Многие сотни лет, прошедшие с последнего обновления мира, начисто стёрли из памяти большинства людей любое упоминание об этом событии. Если ещё первые полкруга лет память была свежа и планета хранила явные следы прошедших событий, то вскоре всё былое поросло травой забвения и люди стали жить как прежде, в неведении о поджидавшем их горе.

Впрочем, не все из людей имели короткую память. Многие из тех, чьи предки уцелели в круговороте бытия сумели передать потомкам давнее предание, доставшееся им в наследство от своих предков и в нём было отчётливое предупреждение и напоминание о том, что никому не следовало забывать. Ведь главная идея происходящих событий была в том, что всему живому в этом мире давался свой срок жизни и малый цикл в полкруга лет и был этим сроком для всего живого, а после него наступало обновление и начинался новый круг, а вернее, продолжалась его половина до тех пор, пока звёздное колесо не делало полный оборот и не возвращалось к исходной точке. Всё было просто в этом мире, всему живому был установлен срок и даровано право, как отдельному человеку, так и множеству людей, объединённых одной целью – обрести жизнь, не зависящую ни от каких кругов или превратных событий. Да и горем и несчастьем это событие было лишь в глазах людей. Боги имели на происходящее совсем другой взгляд.

Уникальным событием и шансом сделать скачок в своём развитии почитали они наступление очередного цикла. В этот миг, всё живое на планете в течение краткого мига, длящегося в течение одного круга лун Гейры, заряжалось энергией Сущего в благословении изобилия, льющейся в мир. В течение этого времени планеты, луны и само солнце заряжалось божественной энергией, даруемой всему живому в начале его жизни. Раз за разом, из цикла в цикл в мир в течение краткого мига изливалась энергия божественного творения, дарующая ему возможность жить.

Кто знает благодаря чему текут на земле реки и откуда в них берётся вода? А откуда берется свет, которым горят звёзды? А откуда в мире взялась жизнь в изобилии, представленная даже в самом необжитом уголке планеты? Ведь даже пустыня кишела жизнью, что уж тут говорить о Крае благословенных вод, в котором довелось жить предкам самого Барака. Мир был юн тогда, когда в него впервые пролилась благословенная вода истока и заполнила всю его сферу целиком, позволяя возникнуть формам и живым существам в своём бесконечном разнообразии. А потом из вод восстала земля и на сушу вышли первые существа этого мира, давшие жизнь всему живому: минералам, растениям, животным и людям. Память об этом событии, увы, давно стала уделом книжников, почитающих прошлое и взыскательных мудрецов, жаждущих добраться до своих корней и испить благословенной воды, дарующей жизнь каждому, кто в неё погружался. Но как огонь солнца мог быть жесток, так и влияние слепой благодати на нерасцветшие существа не могло быть благим. Для того, чтобы впитать благо, надо самому быть достойным права на его обретение.

Что с того, что бурный поток земных рек, падающих с вершины истока в самом начале, начисто срывал вниз окунувшихся в его воды искателей? Пока вода не достигла равнины, бурные потоки горных вод могли причинить ущерб и размолоть в клочья даже самое сильное существо, если только оно не было сильнее самой сильной реки. Так, бурные воды начал времён рождали исполинов духа, плавающих в его водах подобно морским гигантам сирхам – остаткам от тех давних пор. Только сильнейшие из сильнейших могли обуздать горний поток и возвыситься над бренностью бытия. У таких существ вырастали крылья духа, подкидывающие их в поднебесную высь высоко вверх над обыденной земной жизнью, и позволяли проникнуть в иные миры и стать частью их обитателей.

События минувших лет об этом умалчивали, но в отдельных преданиях сообщалось, что некоторые воистину легендарные личности могли обуздать воды морского потока и воспарить на крыльях любви к бесконечности самой жизни. Подобно неведомым звёздным птицам они пронизали пространство и устремлялись далеко в высь, в неведомую даль, за край мироздания, за круг звёзд сквозь бесконечную тьму к истоку неведомого блаженства, которое и было единственной, неповторимой и абсолютно недостижимой целью существования каждого существа в этом и во всех иных мирах. Подобно пронзающему тьму мироздания лучу взошедшего солнца такие существа разгоняли себя до недостижимых высот познания и исходили из своих пределов, срывающих своё привычное облачение подобно неведомой волшебной птице, сбрасывающей своё оперение, чтобы стать той, кем она прежде не могла и помыслить стать.

План Творца был велик и давал каждому живому существу, жаждущему обрести бессмертие, шанс заслужить таковое и стать чем-то неизмеримо большим, вровень с вершинами самых великих гор на небесном небосводе и приблизиться пусть и на малую часть к тому, кто дал им такой шанс в своей бесконечной милости и щедрости. Творец был неимоверно щедр и бесконечен в даровании присущих ему бесчисленных благ, а выбрать их и взять что-то из предложенного мог только сам человек, если он, конечно, пожелал по собственному выбору сделать это. Благо надо было взять и заслужить бесценное право обрести бесконечно большее, чем простое преходящее человеческое счастье.

Люди не знали о поведанном им благе и даже не могли себе представить, что всё, чем они пользуются в этой жизни было не более чем оболочкой, кожурой того бесценного плода жизни, которое даровал им бесконечный в своём благорасположении и любви Отец. Разве он не хотел для своего ребёнка самого лучшего, как и любой родитель? Разве он скрыл бы от них хоть малую часть неземного блаженства, открытого любому по праву рождения? Разве он не наделил каждого из своих детей бесценным даром, частью самого себя – бессмертной душой, от которой и шло в человеке всё самое лучшее в его жизни, и которое надо было лишь не расплескать в повседневности, а выпить, приникнув к истоку, и никогда с ним не расставаться. Творец был щедр и бесконечно милостив в даровании своих благ, а люди лишь решали пользоваться ими или нет и никем не были ограничены в дарованном им праве.

Одни, соглашались не меньшее, принимали в жизни земное благополучие за венец творения, другие понимали, что большее, к которому надо стремиться, было даровано им в тайне, сокрытой от них самих, но не от того, кто даровал им такое право – обрести настоящую бесконечность в самом себе. В любви раскрывались настоящие Цветы жизни, которыми и были рождённые на земле люди, а земное богатство и благополучие было лишь тенью настоящего света, невкусной кожурой горького плода жизни лишь потому, что они не удосужились вкусить его настоящую сладость. В рот положишь, да есть не заставишь – эта истина была справедлива и для людей, тех, кому сам Творец даровал бесконечное благо – право вкусить настоящий, бесценный дар жизни, а они отказывались и выплёвывали его словно противное горькое лекарство, неспособное принести настоящее исцеление больному. Да, люди были больны невежеством, самостью и болью неопределённости, потому что многие из них не ведали о даруемом им выборе и не пытались сами его совершить.

Как горек плод невежества. Как длинен день смертный, не дарующий жизнь вечности. Как жалок пред лицом вечности тот, кто не удосужился взять положенное ему по праву и зачах, как не взошедшие всходы от истинного плода жизни и как печален удел его. Если бы люди только знали от чего отказывались и что теряли в своём невежестве, если бы они лишь на миг вкусили даруемое – ох, их было бы не оторвать никакими силами от этого божественного истока, словно телёнка, впервые прильнувшего к соску матери коровы и жадно лакающего молоко самой жизни, дарующей вечность благополучия, радости и блаженства. Никакими словами невозможно описать, что получал тот человек, который вкусил от плода жизни и испил его благотворящий сок. Наслаждением в вечности почиталось дарованная таким людям награда за смелость и решительность в её обретении. Лишь те, кто на миг смог окунуться в воду истока, мог подобно рыбе безгласно раскрывать свой рот, чтобы выдохнуть такое жадное, желанное дыхание, которое он обрёл там, за чертой этого мира.

Уверяем вас, ни один человек, вкусивший подобное, никогда не открыл бы рта и на мгновение, чтобы расстаться с этим вкусом. Лишь лучшие из лучших, сильнейшие из сильнейших и блаженнейшие из самых благих могли даровать другим бесценное благо – поцелуй жизни, потому что делились они им от бесконечной щедрости Того, кто был в них в этот миг. Не открыли и рта, а спасли миллионы лишь просто потому, что не смогли удержать в себе эту пьянящую воду жизни, которая бурлила в них в полноте бесконечности. Из уст таких людей брызгал фонтан воды живой, и они щедро делились ей со всеми окружающими. Именно потому статуи великих богинь были приносящими воду жизни. Часто в руках их находилась чаша, из которой текла вода жизни, а если это была богиня-мать, то священная вода текла из её уст или груди. Грудное молоко даровали младенцам, которыми и были большее число людей и лишь достойнейшие из достойных получали из уст богини поцелуй самой жизни. Мало кто знал, но чудесная встреча, даровавшая предку Камаля А’Барака чудесное наследие, была вовсе не с Единым, а с самой верной из его послушниц – великой Девой Уланией, дарующей прохладу миру в жаркий зной полуденного солнца.

Юная Дева утренних гроз и небесной росы однажды присела в тени невзрачного сада и вытянула натруженные долгим походом ноги в минутном отдыхе. И в этот миг юноша, проходивший рядом и несший воду в жаркий день своей больной матери, увидел, как прекрасная женщина протянула стёртые в кровь о земные дороги ноги и на миг уснула, и, не пожалев такой ценной воды, подошёл и опусти её ступни в прохладную воду и совершил омовение ног путнице, дарующей свет и благополучие этому миру. И так были нежны его прикосновения и так было открыто в тот миг его сердце, что усталая путница не проснулась, а наоборот, уснула крепким сном, дарующим ей отдохновение и восстановление. И так долог был её сон, что юноша ещё дважды успел сходить за целебной водой местного истока, потому что первый раз, опустив ноги путницы в воду, он увидел, что вода вмиг окрасилась в чёрный цвет, словно в неё попала какая-то страшная отрава. Юноша немедля слил чёрную воду и побежал за новой порцией воды. Во второй раз вода потемнела и окрасилась в кроваво-красный цвет, и когда юноша слил воду на землю он увидел, что раны на ногах путницы затянулись и бывшая грубой и шершавой кожа вдруг сделалась розовой и гладкой, словно кожа младенца. И тогда он в третий раз побежал за водой и окунул ноги путницы в воду, та вмиг превратилась в парное молоко, от которого пошёл такой нестерпимый жар, что он мгновенно взмок и почувствовал сладчайший, невыразимый словами аромат, которым пахло молоко небесной коровы, воспеваемой певцами с далёких гор Заранга и которое исцеляло, по преданиям, любое проклятие и любую, даже самую неизлечимую людскую болезнь.

Он тут же отнёс это молоко своей больной матери и она, выпив его, мгновенно исцелилась, а когда он вернулся, чтобы припасть к ногам божественной путницы в благодарности и восторге, то сам не ожидая того столкнулся с пристальным взглядом, в котором не было ничего человеческого. В этот миг на него смотрела сама вечность, сама жизнь во всём великолепии беспредельности и юноша, один раз посмотрев в эти глаза, навечно погрузился в благое и невыразимое словами блаженство, в котором не было привычных образов и слов. Бесконечность глубины коснулась его краешком тёмного покрывала ночи и он прозрел, и стал видеть в темноте, свет бесконечных звёзд проник ему в самую душу и он стал чувствовать незримое присутствие Того, кого искал всю свою жизнь, а когда его чела коснулись уста небесной путницы он получил по-настоящему бесценный дар творения жизни, потому что поцелуй истока способен превращать мёртвое в живое и ожил на самом деле, навеки связав себя и свой род узами преданности к той, кто была послана ему самой Жизнью.

А что сделал он? Всего лишь омыл водой ноги путницы, присевшей под сень дерева его сада? Нет, встреча эта была не случайной, и мы многое могли бы поведать о том, почему она произошла, но пусть эта тайна так и останется неведомой, потому что не всё в этом мире должно быть открыто сказано и не всё может открыто явить миру свой свет. Вернее, всему своё время и каждый, кто искренне раскроет свою душу другому однажды может рассчитывать получить подобный дар, но правда, только в том случае, если стремление к нему не будет целью путника, взыскующего истину. Юноша познал поцелуй истины и умер для этого мира, потому что начал жить в мире ином, а его неведомая благодетельница стала ему второй матерью и тогда на земле и зародился культ милого Ме, ясного Ли и прекрасного Ра, в совокупности своём именуемые Великим братством. И так прекрасна была эта любовь, возникшая между обычным земным человеком и небесной Девой, что от неё род Сакарримов и получил небесное благословение, а великий пророк из народности Соков стал величайшим, божественным певцом, дарующим миру любовь в небесных гимнах и санах22, и именно от него пошла, впоследствии ставшая великой, традиция нести на суд богов своё лучшее творение. Через множество лет во всех уголках Гейры возникли места, в которых люди прилюдно славили богов и являли на их суд своё творчество.

Это было поистине прекрасное время в простоте и чистоте рождавшее по-настоящему великих людей, накрепко связавших себя и своё творчество с самой бесценной частью сущего на земле. Никто из таких искренних певцов не искал себе утешения ни в чём земном и так на земле родилось братство поэтов – носителей божественного ритма, слов и вкуса. Тонкое искусство стихосложения быстро вознеслось на непредставимо высокую вершину, прямо в поднебесье божественных птиц и широко распахнуло свои крылья. Огненная птица удачи и знак явного благорасположения Х’Арты – огонь на её ладони, стал повсеместным признаком того времени: статуи великой богини, собирающие в себе черты всех небесных птиц, широко распространились и стали обязательным атрибутом просвещённой городской среды. За ней в свой черед появилась школа танца божественной истины и говорят, что сама Ясная Ли танцевала на подмостках одного из театров, а потом пришёл черёд и рождения дома Огненной радости, дарующей жителям умение жить и гореть в гармонии с самим собой. А волшебная, чарующая мелодия милого Ме, исцеляющая людские болезни, словно никогда и не исчезала из этого мира и была вновь проявлена в нём. Так танцоры, певцы, музыканты, поэты и художники создали единый союз, в котором поклялись в вечном служении истине и свету.

Так и было поначалу, но с течением нескольких сотен лет былое искусство измельчало, затёрлось, истлело и выцвело, потому что те, кто несли в себе прикосновение к истине ушли, а вновь рождённые люди не обладали выдающимися талантами своих предков и потому в мире незаметно произошла замена – вместо искреннего служения самой жизни, песни, рождавшиеся вновь, славили не целое, а лишь его часть. Звук, возникавший внутри искреннего певца или поэта неумолчным криком, исходил из него наружу только если в нём кричала и плавилась любовь и божественное наслаждение, которое плескалось через край и разливалось яркими красками слов, звуков и движения тел. А если в пустом сосуде ничего не было, то что могло из него выйти наружу? И тогда в мире и родилось подражание целому части, которая не могла и не хотела частью целого стать.

Разве капля в океане – не его часть? Разве капля любви – не часть океана жизни? Разве целое не растворено в одной капле? И да, и нет, ведь только тогда целое становится целым, когда все его капли собираются в нём. Этот вопрос был предметом славных дискуссий, ведь реки, наполнявшие океан, становились океаном сразу, и новые воды иных рек растворялись в нём непрестанно. Получалось, что океан существовал всегда и был безбрежным, как сама жизнь, но даже малая капля в нём жила своей собственной жизнью и имела своё право на неё. Так величие Целого не умаляло малое, а делало его наоборот великим. Так каждый пришедший в мир Бога ангел становился Его частью и оставался при этом самим собой. Мы – говорили об этом союзе. Я – есьмь Единый его результат. Такими словами славили Единого бога истинно узнавшие его служители и в этом и была их жизнь, наполненная великим смыслом – служением истине.

А потом, потом всё изменилось. Не имея внутреннего, люди славили внешнее, не умея любить – научились подражать, не желая служить – становились владыками, не желая при этом расставаться с полученной властью никогда. И это было печально, потому что незаметно из мира таких людей ушла любовь и великое благословение, заслуженное предками, растворилось в безвременье, а они и не заметили такой потери. Самые ужасные потери – это те, которые мы не замечаем. Так, незаметно, обыденно и выцвел мир, раскрашенный доселе великим Художником и его преданнейшими служителями. Так и появились в нём вместо певцов истины жрецы её, которые только и умели, что набивать властью свою ненасытную утробу. Так часть отказалась от целого и стала сама расти бесконечно, пытаясь ему подражать, но в ней уже не было того разнообразия, которое позволяло бы сказать о ней «Мы», осталось только одно горькое «я», которое так и осталось бесконечно малой частью того, чем не стало.
 
Песнь печали тех лет очень точно описал великий художник Данат Тар, который написал одну единственную каплю воды, отражающуюся в зеркале океаном. Капля видела только себя, только своё отражение в зеркале, не понимая, что, лучась в самодовольстве своего идеального отражения, так навсегда и остаётся маленькой лужицей, какое бы великое отражение не показывало ей зеркало. Так в капле, как во множестве, было утрачено целое и единственное, что от неё осталось – лишь пыльный след выцветшего от времени холста, на котором осталась одна пустота. Картина была божественно проста и гениальна, художник впоследствии признавал, что, написав её, так и не смог написать ничего более удивительного, но и одной этой работы было достаточно, чтобы он стал известным художником своего времени, потому что в ней, как в капле отражалась невидимая истина, лучше всяких образов и слов говорящая правду.

Таких работ в своё время было создано множество и множество людей, достигали целого, становясь каплями в океане жизни. Разве могло быть иначе? Умножение целого было лучшим ответом на вопрос всех дискуссий о капле и океане, потому что именно в этом и была сама суть. Разве капля не хотела вернуться к истоку? Разве не в этом была её природа? Этот вопрос был понятен и тогда в среде философов родилась новая мысль, что рыба, живущая в океане жизни, родилась из капли, маленькой икринки и, став большой и сильной рыбой, вправе была сама прийти к решению куда ей плыть. Широта откровения этой мысли потрясала и скоро они провели параллель с людьми, почитая, что всякая форма следует своей сути, определяя её. Так возник спор о сосуде и его содержимом, о ветке дерева, качающейся ветром, о нити и иголке, да ещё множество других идей будоражили умы простых философов за единой целью видящих главное – неудержимое стремление жить и расти всего живого, и о его неизбежном конце, что, впрочем, также было предопределено самим Творцом.
 
Разве нить, вдетая в иголку, не кончается? Разве вода, стекающая с гор, не исчезает бесследно в пустыне? Разве свет звёзд, видимых ночью, не исчезает во тьме? Всё зависело от точки зрения и широты обзора, но люди потихоньку росли в своём понимании и умении жить. Вскоре для разумного человека не оставалось неясностей и когда он, познав себя, кричал, что познал всё, то конечно, отчасти был прав, но новое понимание самого себя давало ему новое понимание существующего мира и рано или поздно каждый ищущий неизбежно выходил за его пределы и вторгался в сферы, в которых не было ничего человеческого, а он был. И тогда ищущие находили то, чего не видели и не могли понять умом, натыкаясь на пелену сознания, сковывающую им разум и, пытаясь её пробить, неизбежно вновь и вновь погружались в себя, как в чашу, в которой никогда не иссякала вода жизни.

Песнь о чаше была частью обязательного ритуала тех лет, поскольку лучше прочего давала возможность понять людям, что живое знание неисчерпаемо и если человек вычерпал чашу знаний до дна, то стоило только протянуть к ней руки, как она вновь наполнялась водой истока, потому что воды те были неиссякаемы, а знание вновь лилось широкой рекой откровений и истины. В каком-то смысле, каждый ищущий открывал что-то новое в самом себе. Но при ближайшем рассмотрении оказывалось, что всё, что являлось предметом поиска, обладало удивительным качеством или свойством подобия, и, рассматривая часть картины, можно было понять, каково есть целое. Просто для открытия большего всегда являлась новая часть, так и люди, постепенно открывая законы и закономерности этого мира, становились подобны богам, а некоторые и становились богами в действительности. Как смешно звучит это слово «бог», если есть только один Единый, но люди были просты и, не отождествляя себя со всей бесконечностью, всё же жаждали походить на неё в совершенстве. Если б они только знали, что именно им и была дарована такая возможность Творцом, сотворившим людей по своему образу и подобию. Немногие люди понимали это, но эта нехитрая истина сохранилась с тех самых пор, когда по миру ходил сам Единый и внешним своим обликом ничем не отличался от обычных людей, оставаясь при этом совершенно непознанным и неузнанным в своём величии.

Простота, чистота и искренность были его постоянными спутниками, он с удивлением и такой трепетной радостью смотрел на вновь созданный мир, что ему самому казалось, что не было на земле в тот миг более совершенного творения, что и было настоящей правдой. Все творения Творца совершенны, ведь каждый миг он творит сущее из самого себя, и вновь и вновь рождаются в миру люди, а в мире такие разнообразные вселенные, совершенно не похожие одна на другую, такие разные и такие совершенно прекрасные.

Каждый раз в своём творении, создавая новое, Творец исходил из абсолютного блага, даруя своему созданию право выбора пользоваться тем, что ему создано, включая его самого. И это и был величайший дар – право поступать по собственному выбору или украшая создание, или разрушая его. Для него все действия людей и создание вселенных были мгновением, краткой вспышкой на миг вспыхнувшей на его ладони и погасшей в один миг, и, если от этого мига рождалось новое существо, способное жить рядом с ним, в его мире, он был непредставимо счастлив и искренне рад таким малым, но таким важным успехам своих детей, достойных его внимания и любви.

Если человек не любил Бога, то для него он и не существовал. Бог видел человека тогда, когда тот раскрывался в чистоте любви и из маленькой капли рождалось новое существо, которое было ему ясно различимо. Все же остальные оставались простой тёмной массой и были ему не видимы, вернее, не достойны того, что бы он в краткий миг творения обратил на них своё внимание, ведь оставались жить лишь те, кто научился любить и это и было главной задачей людей, единственным, для чего они были и созданы – правом получить жизнь и стать живыми навечно, остаться с ним, с лучшим из друзей, с самым добрым милым другом, равному которому не было. И это было прекрасно, ведь так те, кто хотели жить и становились живыми, а те, которые от этого права отказывались – оставались просто недостойными его взгляда. Ведь мир существовал лишь только тогда, когда на него смотрел Бог и его краткий взгляд давал жизнь бесконечному сонму миров и как только взгляд Бога перемещался на новые миры, старые миры просто прекращали быть, потому что без его божественной любви и света жить в них уже было нечему. Такое понимание конечности жизни откладывало особый след на людей, способных ценить каждое мгновение и не растрачивать его напрасно на пустяки. И в то же время, неумолимо протекающие мгновения жизни, не проходили бесследно для людей, целью своей поставивших обретение бесконечности. Такие люди лучше других понимали ценность бытия, дарующего им шанс обрести бессмертие и любовь.

Так, в одной внешне совсем непримечательной картине явила себя миру настоящая красота жизни. Один старый художник, имени которого, считалось, не сохранилось в веках, написал простой портрет своей возлюбленной, качающей в колыбели их новорожденного сына, но люди считали его картину настоящим «Рождением жизни». Всё было привычно в этом портрете: согнувшаяся над младенцем в люльке мать, которая поправляла непослушную прядь волос её долгожданного сына, её внешне совсем непримечательное лицо, с доброй улыбкой и светящимися глазами, натруженные руки, простая одежда – всё говорило о том, что это была картина самой обыкновенной женщины, одной из тех, что поздно познала радость материнства и оттого особенно трепетно относится к своему ребёнку. Всё было просто, кроме одного, у тех людей, что смотрели на эту картину, непременно открывалось другое зрение и они видели, что в этой внешне непритязательной красоте, словно в капле, отражалась сама жизнь.

Глаза матери, казалось, излучали небесный свет и если в храме, где была выставлена картина становилось темнее, то глаза матери сияли ярче. Картина жила своей собственной жизнью, часто приходящие полюбоваться ей люди замечали, что с течением времени в люльке лежал уже не тот новорожденный малыш, а ребёнок постарше, пяти-шести месяцев, у него менялось лицо, цвет глаз и волос, а также положение тела. Лишь одно было постоянно в этой картине – это тот взгляд, которым ребёнок смотрел на свою мать. Художнику удалось передать этот полный любви и трепетного обожания взор младенца, в котором плескалась невинная радость, благодарность и бесконечное обожание, и люди, смотревшие на картину, зачастую не могли оторвать от неё глаз долгие, долгие годы, по крайней мере, так казалось им самим. Часто перед картиной собиралась молчаливая толпа зрителей, которые, не отрываясь, смотрели на этот необычный шедевр взглядами такого же обожания, словно это на них самих сейчас смотрела бесконечным взглядом любви сама Вселенская Мать, непревзойдённая богиня истины Аша, которую люди звали Аммат. Амма та Амма, так звали эту картину те, кто открыл в себе её внутреннее знание. «Взгляд истины» – таково было распространённое имя этой картины, потому что все, кто смотрели на неё, на краткий миг обретали эту удивительную способность живого взгляда, в котором перед ними проявлялась картина бесконечной любви, рождающей жизнь.

Так ли уж был неправ художник, оставивший свою картину безымянной? Ведь он смотрел на неё взглядом подлинной, непреходящей, сокровенной любви, как на величайшее чудо, дарующее свет жизни новому существу. «Взгляд жизни», «Взгляд истины» все эти названия всё же были простыми словами, которыми люди пытались описать настоящее, обыкновенное и самое простое чудо, место которому найдётся в жизни едва ли не каждого человека – рождение настоящей любви, не обусловленной ничем земным. Взгляд художника, которым он смотрел на свою любимую подругу жизни, содержал в себе столько любви, что, казалось, она выплеснулась вместе с красками на льняное полотно и растворилось в нём, навеки сохраняя то невыразимое чувство, которое испытывал муж, глядя на свою семью. А взгляд матери был поистине уникален. Многим смотревшим на неё людям казалось, что она на миг отрывает взгляд от своего ненаглядного дитяти и начинает смотреть им прямо в душу, в саму сокровенную суть, взглядом полным понимания, сопереживания и стойкого чувства радости от того, что видит в тебе всё самое лучшее и именно его являет на свет.
 
Взгляд истины не обжигал, а растворял в себе любое человеческое несовершенство, он манил в далёкие, непознанные выси, обещая настоящее блаженство и радость от того, что оно действительно никогда не закончится. У людей никогда не находилось достаточно слов, чтобы описать ими эту непревзойдённую радость и чистоту, и они замолкали, не в силах выразить то, что чувствовали, так и мы об этом умолчим, но всё же, отдавая дань беспримерному таланту художника, отметим, что все смотревшие на картину и из картины существа смотрели только на одно, единственное Существо, места которому в этом мире не было, но которое всё же точно присутствовало в нём. Это глубокое ощущение присутствия родного и близкого существа, не видимого глазами, не ощущаемого руками, не познаваемого мыслью, было настолько очевидно, что рано или поздно человек, смотревший на эту картину, прозревал в себе взгляд узнавания и ощущения присутствия чего-то неизмеримо большего, чем он сам мог себе представить, и узнавал Его в других, совершенно обыденных вещах, в один миг раскрывшихся и ставших совершенно ясными.

Видение этой картины являло присутствие Бога в этом миру, потому что каждый, кто смотрел на неё с открытым сердцем, узнавал и ощущал Его присутствие настолько явно, что начинал задыхаться от избытка нахлынувших на него чувств и ощущений. Многие настолько бурно переживали этот возвышенный экстаз, что лишались чувств и впоследствии долго приходили в себя. Люди рассказывали, что понимание этой истины вмиг освобождало их от плена иллюзий собственных представлений, печалей и трат, и давало видение ясной картины бренности земной жизни и являло присутствие жизни вечной, той, к которой и должен стремиться каждый разумный человек, но достичь которую на земле невозможно. Этот парадокс был невыразим словами и люди зачастую надолго уходили в себя и возвращались к обыденной жизни совершенно другими, обновлёнными и полными жизни существами. В мире ходили легенды, что автором этой картины был, без сомнения, не человек, а неведомый просветлённый Мастер, самой жизнью обученный писать картины мира нездешнего и знавший его не понаслышке. Ах, как бы удивились люди, если б узнали, что эту картину написал человек, впервые взявший в руки краски и кисть, но создавший поистине бесценный шедевр, равного которому не было на земле людей ни до этого, ни после.

Мастер Арт пытался писал портрет своей жены и сына поздними вечерами, после тяжёлого трудового дня, в котором ему приходилось много работать, и у него ничего не получалось – руки его безбожно дрожали, но однажды, как только он взял в руки кисть, всё преобразилось. Он вдруг ощущал, что его рукой владеет иная рука и его ведёт воля высшего существа, взявшего на себя труд написать картину, которую он так страстно желал увидеть. Всё началось с того, что одним поздним вечером его жена, прекрасная Омма, уснула над колыбелью их сына и опустила руки, и ему вдруг привиделось, что совершенно иная женская рука стала качать колыбель его долгожданного, благом небес рождённого сына. Неземной красоты женщина явилась перед ним ясно и с улыбкой взяла его за руку своей рукой и обмакнула кисть в краски, которые он бесцельно размешивал уже в третий раз, не решаясь взяться за то, что никогда не делал. Незнакомка твёрдой рукой направляла его руку и вскоре мастер заметил, что пишет картину сам, точно зная, какую краску и как положить на холст. Картина эта была написана за один вечер и за одну ночь, мастер так и не встал со своего стула, чтобы не потревожить сон драгоценной жены и младенца и закончил писать, как только утро явило свои лучи в новый день и заснул, а в тот же миг его возлюбленная открыла свои глаза и посмотрела на их сладко сопящего малыша в миг его пробуждения. Именно этот миг и остался запечатлённым на ней, поскольку мастер писал картину, не смыкая глаз, и как только его глаза закрылись – открылись глаза его жены и на портрете навеки остался этот чистый и ясный взгляд матери, улыбнувшейся своему ребёнку, который в это самое мгновение открыл глаза и увидел ту, которую так страстно желал видеть подле себя после долгой ночной разлуки. «Рождающая жизнь истина» так, наверное, точнее всего следовало назвать эту картину, но уверяем вас, мастер так и оставил её неназванной, не выставляя до конца своих дней, а когда настало время, она сама явила свой свет миру.

«Ребёнок, рождённый вовремя», так впоследствии называли эту работу, поскольку на ней был изображён великий послушник истины, незабвенный пророк Артакхан, сын мастера Арта и его жены, блаженной О’Оммы23, ставший самым известным искателем братства обретения бесконечности24, Светочем для своих детей и истинным сыном Единого. Долгие два круга лет продолжалась его жизнь, а, вернее, служение истине, которой он посвятил всю свою жизнь. Мальчик, взращённый в любви, стал самым искренним последователем дела Арты и положил начало Ордену Единой истины, которую познал сам и нёс чрез себя все эти годы. Братство пришло в мир в тёмные времена, когда свет истинных знаний был утерян, а мерилом жизненной добродетели стала богатая и беспечная жизнь. Подобно потоку очищающей горной реки потекли от человека, которого впоследствии назвали пророком истины, знания и бесконечная любовь Того, кто создал всё. Так в мире родился Орден искателей истины и через некоторое время, в противовес ему – Орден искателей бездны. Эти два ордена, как два пути, как восходящий и нисходящий потоки несли вступающих в него людей к бесконечному Свету или в конечную Тьму.

Вернее, путь к Единому во все времена был только один, не было у людей иной дороги, ведущей к Богу, кроме той, что несла собою Его любовь. Те, кто разделяли путь Света, становились светлыми, радостными последователями дела истины, а послушники тени шли прочь по этой дороге от бесконечного света Х’Аммы в беспросветную тьму. Впрочем, люди знания понимали, что этот мир конечен и даже самая глубокая бездна в нём имела дно. Они часто шутили, и для некоторых не было секретом наличие и второго дна в этом пространстве. Но итог был один: попадая в него, вступая на путь тени, иного на этом пути достичь уже было нельзя, кроме как пасть навечно в безвременье, длящееся бездну лет. Этот удел был настолько печален, что люди, вступившие во тьму, даже не понимали, какой жуткой участи обрекали себя и своих последователей. Многие из тех, кто однажды, преступив себя, отказался от света, в земной жизни обрёл «настоящую» власть, но была ли она таковой, если проходил миг сотен лет, и она заканчивалась? Что обретал такой «властитель мира» на самом деле? Сон, бесконечный сон существа, помнящего своё былое могущество и не способное теперь «пошевелить» о себе даже память своих потомков.

Впрочем, были и те, самые хитрые из хитрых, самые жадные из жаднейших самые тёмные, кто начисто закрыл в себе исток света истины и погрузился во мрак. Эти люди доподлинно знали и обладали поистине безграничным земным могуществом, дарующим им непреходящую земную власть, правда только на тот краткий миг, что они жили в миру. Единожды предав свет истины, они более не имели возможности окунуться в его свет и потому влекли в тень всех, кого сумели соблазнить жаждой власти и могуществом тёмной стороны этого мира. Число таких последователей тени было невелико и всегда конечно. Двенадцать плюс один владыка мира дей25 Асмарот – таковы были тайные правители той стороны. В противовес им было сформировано братство двенадцати хранителей истины, во главе которых стоял сам Артакхан – сын божественной Арты, несущей свет знания истины этому миру. Противостояние это в миру было вечным, потому что всегда в мире были те, кто противился приходу света, как были и те, кто противостоял тьме во всех её проявлениях и между этими людьми и велась главная битва за души и судьбы людей. Однажды сделанный выбор был определяющим, и многие последователи тени, кто впоследствии хотел бы шагнуть в свет и отказаться от ранее выбранного пути, были лишены такой возможности, если только не решились изменить свою первую и единственную жизнь.

Выбор своего пути определялся человеком только при его жизни. Жить ему или умирать – решал только сам человек. Один раз, при рождении каждого человека единым Творцом Сущего ему даровалась душа, как источник божественной сути, и дух, как возможность его индивидуализации. От человека требовалось лишь одно – сделать свой выбор, решить кем стать: вечноживущим существом духовного мира или просто тенью, влекущей жалкое существование возле портала в мир света, которым и была сама его душа. Правда, перед ней стоял могущественный дей Асмарот, который закрывал путь в царство небесное всякому недостойному его. Войти в него могло только живое существо, мёртвым в него путь был заказан. Но мёртвые не были бы мёртвыми, если бы изо всех сил не пытались стать «живыми». По сути, они и не жили никогда, в тот краткий миг выбора на земле, когда каждому человеку был дарован шанс обрести вечность, они сделали свой собственный выбор и выбрали путь в бездну, прочь от сияния Х’Аммы в тень тлена ночи, в пустое «ничто» и стали никем, так и не поняв, что разменяли божественную бесконечность на земное мгновение.
Шанс обретения жизни давался каждому живому существу только один раз: за земную жизнь человек должен был стать живым при жизни, научиться любить Единое так беззаветно и с такой полнотою сил, что крылья его любви возносили его в самую высь, в зенит этого мира и, разрывая его пределы, человек, подобно сияющей птице Х’Анну, рассекал пространство и входил в вечность живым ангелом света, которым стал за свою краткую земную жизнь.

Многие люди в те времена жили короткой жизнью и это считалось явным благоволением богов. Такие «торопыги» настолько спешили жить, что начисто забывали обо всём остальном, кроме одной-единственной цели – научиться любить бесконечно, безусловно, беспрерывно и настолько преуспевали в ней, что, зачастую, не достигнув и пары десятков лет, познавали вечность и уходили в неё навсегда. Такие люди были скорее исключением из правил, «золотыми рыбками», плывущими в реке времени, поскольку достигали своей цели мгновенно, за краткий миг бытия. Другие были более обстоятельны или неспешны, а вернее, более несветлы и им требовалось больше времени для того, чтобы стереть тень в самих себе и явить свой свет на ружу26 мира. Были, впрочем, и те, совсем несветлые люди, которым приходилось влачить долгое существование в круге земных лет, чтобы достигнуть вечности, но рано или поздно, каждый из тех, кто шёл во свет достигал своей цели. Боги были милостивы, они даровали долголетие таким несовершенным существам и позволили им пройти свой путь, даруя им длинные земные годы, но и они заканчивались и в рай вступало новое яркое, живое существо, полное жизни и это и было счастьем этого мира.

Противовесом этому пути, а вернее его жалким подобием, был «длинный или долгий путь» последователей тени. Следующие ему люди, растеряв при первой и единственной жизни свет, навеки утратили шанс обрести небесное бессмертие, а потому готовили себе «бессмертие» земное. Зная истинную природу человека, такие умники ухитрялись создать себе при жизни настолько плотное и чёрное духовное тело, что через него не пробивался и свет вечности, а потом, когда их тела умирали, они возрождались вновь в новом теле, стирая из него дух новорожденного ребёнка, заменяя его своим чёрным духом. В таком теле, несмотря на его полную непохожесть на тело предшественника, «жил» всё тот же маленький чёрный властелин, который более никогда не смог бы обрести новую жизнь, но который теперь получил время вновь ей распоряжаться в другом теле. И многих такое положение устраивало, потому зачастую закоренелые преступники открыто смеялись в лица своим Наказующим27, если те принимали решение исключить их из круга жизни, поскольку точно знали, что возродятся вновь в новом теле и никем не узнанные смогут творить свои чёрные дела, а вернее, делать всё, что им заблагорассудится.

Так появлялись «живые мертвецы» в этом мире и с течением времени их становилось всё больше. Впрочем, насчёт того, что они могли делать всё по своему усмотрению они очень сильно ошибались и при каждом новом воплощении им быстро напоминали, чью именно волю они должны проводить в этот мир и кому должны подчиняться. Были и у этого мира свои хозяева, был и у них свой единый земной властелин, известный под именем Асмарота, всё было ясно известно всем, да только вот предусмотреть всё не могли даже они, мудрейшие из мудрых, сильнейшие из сильных, темнейшие из тёмных, потому что противовесом им выступала воля Того, в ком была сама Жизнь, и его последователи никогда не позволяли тени властвовать бесконечно. Рано или поздно, в свой срок, её владычеству приходил конец, и тогда те, кто отдали ей свою жизнь умирали второй смертью, и она и была окончательной точкой, которую ставили в их истории те, над кем у них не было никакой власти.

История эта была так печальна, что впору «дорогой скорби» называть избранный последователями Тени путь. Но кто их звал на него? Разве не они сами, по собственному выбору стали на него, сойдя с единого пути Света? Разве их кто-нибудь толкал под руку, волочил волоком или пинал ногами? Нет, люди сами, с радостью, добровольно отдавали себя под власть клана Теней, для того чтобы в свой черёд обрести и насладиться «заслуженной» земной властью. Тут было только так: или ты становился «всем» при жизни земной и оставался «никем» впоследствии, или наоборот, при жизни земной ты был никем и ничем, но после становился «Всем» в мире небесном.

«Ты уже всё?» – шутили последователи тени. «Я ещё ничего» – отвечали им последователи света. Зачастую этот вопрос звучал на месте казни или на поле свирепого боя, на котором сходились и те, и другие, но вне зависимости от того, какой задавался вопрос, ответ на него всегда был только один и выбирал его человек самостоятельно, словно вопрос этот ему задавала сама Жизнь, а ответ на него каждый давал сам. И рано или поздно, но всему в этом мире подходил конец, так и подошёл конец этой старой истории, а настоящая история теперь только начинается.

20 – Ах’Амма – святое имя всегда начинается с Ах (Х’) – чистого вздоха, неуловимого дыхания самой жизни.
21 – Камаль – иначе прекрасный или первый владыка.
22 – Сан –стихотворная форма поэзии, воспевающая Божественное на Гейре.
23 – О’Оммо – дословно великая жизненная суть, а Омма – суть небесной истины на земле.
24 – Братство искателей бесконечности или братство взыскующих единую истину – Орден Ищущих Бесконечность или Ордер Единой истины.
25 – титул Дей – дословно означал властитель Деи, прародины Гейры и её двенадцати лун.
26 – ружа мира – кровь мира, явь мира.
27 – наказующие мира теней суть ангелы света.