Парк Победы

Это случилось в Питере, по дороге в Петергоф, когда я договорился с друзьями встретиться возле метро "Парк Победы" и вместе отправиться на берег Финского залива.

Я слишком рано добрался до нужной станции и, оставив за спиной шумный Московский проспект, направился по гравийной дорожке в незнакомый парк. Запах мокрого асфальта сменился ароматом свежескошенной травы. Над головой, невидимые за листьями, галдели птицы. По тёмной глади близкого озера бесшумно скользили прокатные лодки. Моросил бесконечный балтийский дождь, но отдыхающих в городском лесу оказалось немало: мамы с колясками, пожилые пары, вездесущая молодёжь и замершие у воды рыбаки.

До встречи оставалось двадцать минут и я, в неспешном ожидании, пошёл по мокрой тропинке вдоль крутого берега, заросшего камышом.
Меня охватило знакомое чувство грусти по уходящему лету – близилась осень. Она, как обычно, не станет заглядывать в календарь и уже в августе плеснёт зябким холодом на серые улицы. Наступит хандра и придётся цитировать классика про "...пышное увяданье". Но погодный перелом ещё не произошёл и на душе лежала приятная благодать.
Пока я не оказался перед строгим монументом из светлого гранита.

Мой взгляд быстро скользил по чёрным строчкам у основания памятника и я холодел от ужаса, осознавая смысл коротких предложений. Закончив читать, оглушённый, повернулся к пруду и долго смотрел на водную рябь; на узкую полосу камыша; на рыбаков, внимательно следящих за поплавками. Голову сдавило нестерпимой болью – трагедия, произошедшая в парке восемьдесят пять лет назад, не укладывалась в сознании.

В сорок первом году, на месте мемориала, на том самом мысу, где я потрясённый стоял, находился Кирпичный завод номер один. И чтобы весной в блокадном городе не начались эпидемии болезней, десятки тысяч тел кремировали в его печах. И летом следующего года, и следующей зимой...
Сотни тысяч умерших жителей Ленинграда превратились в пепел руками молодых девушек, формовщиц завода, которые заменили ушедших на фронт мужчин.
А пруд – это бывший карьер, откуда брали глину для производства. В него же высыпали прах сожжёных людей. Именно в том месте где я стоял. Слой за слоем, оборванные войной жизни, тихо исчезали в ненасытной бездне, превращая карьер в смиренную братскую могилу и только ветер кружил миллионы частичек пепла в ужасающем хороводе смерти...

Через час мы оказались в Петергофе. Дождь закончился. Вечернее солнце красило море оранжевым цветом и финский залив сливался на горизонте с низкими облаками. В воздухе застыло умиротворённое спокойствие, в эти последние тёплые дни Питерского лета, а я, потрясённый, не мог успокоиться,  мысленно возвращаясь к монументу...

Карьер превратился в пруд. Растерзанные тела, лежащие пеплом на дне, придавило многометровым слоем воды.
Огонь и вода.
Они, уравновесив друг друга, успокоились в этом страшном месте. И только ветер, как символ непокорённого смятения, пытался вновь закружить леденящий душу танец, но нет – лишь дрожь бежала по холодной воде.

Мимо памятника проходили гуляющие люди, на скамейках отдыхали старушки, подростки о чем-то спорили вдали и рыбаки неспешно поправляли наживку на крючках, а меня придавил неосознаваемый масштаб трагедии блокадного города, оставляя в душе безысходную горечь и ещё один незаживающий шрам на усталом сердце...

Выходя из парка я обогнал молодую семью, с крохотным ребёнком в широком комбинезоне. Мальчик делал первые шаги и забавно хохотал, семеня ножками по шуршащему гравию. Родители радостно смеялись в ответ и их смех, квинтэссенцией счастья жизни, разливался вокруг. Уносимый ветром, он медленно кружил над парком и мягко ложился на деревья, камыш и тёмную воду безмолвного пруда...

Сентябрь 2026