Мосты

Этот августовский вечер поначалу ничем не отличался от любого другого погожего летнего вечера на окраине города Н. Середина лета давно миновала, но ни один жёлтый лист ещё не упал на землю или в воды реки местного значения.
Солнечные лучи всё бледнее подсвечивали верхушки деревьев прибрежного леса. Медленно наступали сумерки. Вскоре ночь упала на реку, и всё потонуло во мгле. Тут же начали восходить мелкие звёзды.
В такие минуты, пока нет луны, можно зашорить глаза ладонями и долго смотреть на водную гладь. Если перевести взгляд вверх, везде будет текучий чёрный космос с тревожно поблёскивающими огоньками.
Я так и сделал. Земля и небо слились в одно целое, наступило кратковременное равновесие. Но вскоре в кисее полупрозрачных облаков появилось ночное светило, и обозначились подробности прибрежного пейзажа. Знакомые мне с детства громады двух старых железобетонных мостов, переброшенных через реку.
Однако старыми они считались только по человеческим меркам. Их построили лет 60 назад. Для мостов это — не возраст.
Первый мост пребывал в запущенном состоянии, в бетонном настиле зияли провалы. Края настила местами были причудливо разрушены, будто громадный динозавр рвал каменную «спину» моста гигантскими клыками. По всей спине мост порос щетиной одеревеневшей травы и кустарников. От случайного въезда переправу загородили бетонными плитами.
Второй мост — целый и действующий...
Световые потоки мощных фар выхватили из темноты перила ограждения, кусок серебристого леса, мазнули по небу. Рыкнули моторы.
— Шлёп-дпрдых-дпрдых-дпрдых, шлёп-дпрдых-дпрдых-дпрдых, — по целому мосту проехала одна машина, другая. и снова всё стихло.
Но в ту же минуту в прибрежные ивы и клёны невесть откуда ворвался и зашумел ветер. Попривыкнув к его шуму, ухо начало улавливать и другие звуки: то ли скрип петель осторожно открываемой старой двери, то ли потрескивание шагов по обломкам сухих веток у подножия деревьев. Иногда — глухое погромыхивание, скрежет, точно кто-то медленно волочит за собой по листу железа тяжёлый молот. А вот ещё — гулкий, как вздох, всплеск. Будто что-то упало в реку с большой высоты.

Вы никогда не догадаетесь, что это за звуки. Но примерно так разговаривают между собой мосты. Если долго стоять у реки, их голоса можно различить даже сквозь многослойный шум большой воды, огибающей массивные опоры. Кто-то скажет, что это всего лишь — невнятный природный гул. Я тоже так думал много лет, пока не научился понимать язык мостов.
В затоне у опоры целого моста, подле коряги кружил водоворот. Плеснула хвостом рыба, проплыли какие-то ветки. Пахнуло тиной. Вдали по реке, ближе к ещё одному мосту, железнодорожному, раздалась громкая музыка. За деревьями, во мраке, железнодорожный мост невиден. Блики света по воде, от переправляющейся в темноте с берега на другой берег моторки постепенно сошли на нет. Всё стихло.
— Эй, чего молчишь?! — заскрежетало слева.
— Ох, — чуть слышно вздохнули справа, — спина гудит, сегодня совсем окаменела. Давай помолчим.

Я ручаюсь, что именно так начался разговор двух мостов, стоящих в реке поблизости друг от друга. Вот уже много лет я хожу здесь пешком, наблюдаю нехитрую прибрежную жизнь и прислушиваюсь. В ту ночь мне повезло, потому что мосты разговаривают крайне редко.
Особенно любил это дело полуразрушенный мост. Он любил поговорить, скорее всего, из-за вынужденного безделья. По нему давно не ездили машины. Правда, иногда их оставляли на стоянку на первом от берега пролёте моста у плит ограждения. Раньше на мост заходили люди, смотрели вдаль, на реку, бросали удочки, доставали из быстрой воды трепыхающихся серебряных рыб.
В последнее время нога человека ступала за ограждение всё реже. Мост рушился, растительность день ото дня крепче сжимала обнажившийся остов корнями. Ходить здесь стало опасно.
Влюблённые парочки устраивались на старом поваленном столбе у ограждения. Подгулявшие компании, прятались за ближайшими кустами. Выпивали и закусывали, расположившись на брошенных резиновых баллонах от «Кировца».

Люди говорили-говорили-говорили обо всём. День за днём, вечер за вечером.
А вот мосты обычно молчали. Слушали. Мосты умеют слушать, может быть, как никто на Земле не умеет. Особенно ночью, перед тем как задремать. Они почти не спят глубоким сном.

В ту ночь мост просто не мог молчать, потому что услышал нечто чрезвычайное. Ему надо было выговориться.
— Спина гудит… — прошамкал, повторяя за товарищем полуразрушенный, и спросил. ; А мозги у тебя гудят?
Речь моста при этом была похожа на спотыкающийся голос беззубого старика.
— Что-о? Что-о? — чуть слышно отозвался слабым поскрипыванием перил ограждения второй, рабочий, мост.

Рабочий мост ежедневно жутко трясло. Тяжёлые грузовики с прицепами, фуры-длинномеры, огромные тракторы и прыгающие через стыки в покрытии легковушки круглосуточно били и били трудягу по настилу, который он называл своей спиной. Бедный битумом современный асфальт на его спине понемногу крошился. Колёса нещадно дробили его и разбрасывали в разные стороны. Асфальт меняли, подсыпали, подливали связующий состав, усиливали бутовым камнем, кирпичами почти каждый год. Но хватало покрытия ненадолго. Местами оно провалилось, вытерлось до бетонного основания. Поэтому машины с тяжким грохотом ковыляли по проплёшинам от пролёта к пролёту, безвольно подскакивали на стальных балках перекрытий. Издалека могло показаться, будто кто-то без устали всё-бьёт и бьёт тяжким молотом по железобетонному хребту моста в наказание за неведомые грехи.
 
Целый мост, пытаясь хоть чуточку пошевелить натруженной спиной, громко вздохнул. Но полуразрушенный не хотел оставить его в покое.
— Понимаешь, прежде чем что-то сказать,—  начал он объяснение, ; надо это придумать. Придумать слова. Думать, понимаешь?
— Не понимаю. — еле слышно прошелестел целый. При этом звук был почти таким тихим, словно воздух вырывался из спускающей автомобильной камеры. — Я устал, во мне каждая железяка устала. Ти-шшше, помолчим…
В воздухе что-то натужно ухнуло и хрустнуло, точно каждая ребристая железная арматурина, каждая балка в теле работяги-моста отозвалась и попыталась изогнуться. Отозвалась так, как, будто изнутри, болят кости пожившего человека после работы. Мне показалось, что сама земля под ногами, под слоем чернозёма, вздрогнула и поежилась.
Я давно понял, что параллельно перекинутые с берега на берег мосты живо чувствовали друг друга, потому что пересекались сейсмическими волнами, которые расходились от бетонных опор по воде, по руслу реки. Несомненно, в тот момент сотрясение передалось через дно реки от целого к дряхлеющему мосту и отозвалось в ней ноющей болью. Землетрясение ноль целых несколько десятых балла пошло и по берегам, и вся округа отозвалась едва заметной дрожью.
— О, железяка! Эти железяки внутри нас называют арматурой, — воскликнул полуразрушенный, при этом голос его не был похож ни на что в отдельности, в нём звучала вся окружающая природа, — люди говорят, что у них в голове извилины, они думают извилинами. Может быть, у нас тоже есть? Это арматура… извилины, арматурины?
Целый молчал.
— Мы говорим, значит думаем, — продолжил его товарищ. – Значит, у нас есть извилины.
Целый не отзывался.
— А что в нас есть? Камень, бетон. Всё связывает железные прутья, арматура. Получается, арматура — это наши извилины, мозги.
Звуки умозаключений моста растворились в тишине.
— А знаешь… — сделал многозначительную паузу полуразрушенный, и снова зашамкал, — я слышал, что в Петербурге мосты ночью разводят, чтобы могли пройти большие корабли.
— Что это: петер… петер? — нехотя, чуть слышно прошуршал целый.
— Петер-бург! — громыхнул полуразрушенный.
Мост-работяга тяжко засопел, поднимая в воздух облачка дневной дорожной пыли. Он не знал, что ответить на такую удивительную новость, напрягся и заскрипел даже со свистом:
— Петербург — это там, где много мостов, — продолжал полуразрушенный. — В Петербурге мосты разводят.
— Как это? — громко прошептал целый.
— Не знаю. Кажется, их… поднимают.
— Под-ни-мают?! — воскликнул целый.
Комья грязи, местами облепившие его спину, с шелестом посыпались в воду. И тут у целого неожиданно для его самого вырвалась длинная тирада звуков, может быть самая длинная в его жизни:
— Значит, там мосты ле-та-ют. Люди едут по мне, по-казывают на небо, на огромных серебристых птиц. Люди кричат: «Ле-тит!»
— Птицы — мелкие прр-ротивные крикливые. Они на нас гр-гр-гаадят, — задумчиво громыхнул полуразрушенный.
— Ну, — напрягшись всеми извилинами, отозвался работяга, — те серебристые птицы не гадят. Они почти такие же большие, как мы.
— Серебристые мосты летают?! — воскликнул его товарищ.
Полуразрушенный всезнайка был поражён ниже дна реки, до самого основания опор. Такого он не слышал никогда. Не успел он понять, как это — «мосты разводят», и в тот же день услышал: «Большие серебристые мосты — летают!» Это слишком даже для такого умудрённого жизнью моста!
Всё, что происходило в небе, никак не волновало полуразрушенный мост. Ему хватало разных людских мыслей на земле. К тому же в последнее время он тратил почти все свои силы на борьбу с растительностью, терзающей его корнями.
Новость, связанная с небесами, поразила полуразрушенный мост до глубины души, бетона, опор… словом, — того, что там у моста внутри!
— Получается, и мы можем полететь? — воскликнул полуразрушенный.
Товарищ безмолвствовал.
— Мне взлететь легче, — прошептал полуразрушенный. — Я не так крепко связан, как ты. У меня почти нет настила, перил. Я легче, я могу взлететь одной плитой.
Тут что-то хрустнуло, и раздался тяжкий всплеск воды.
— По-ле-тело! — воскликнул целый. — У тебя столбик парапета отвалился.
— Послее-дний, — громко вздохнул его товарищ.
Целый сочувственно молчал.
Страшная мысль возникла у полуразрушенного.
— Летать — это падать?! — воскликнул он.
Целый молчал.
Надо сказать, что бледная луна, плывущая над рекой, ничуть не оживляла ночной пейзаж. Она лишь придавала очертаниям мостов зловещий готический вид. Причудливо вытянутые по мерцающей воде смутные тени, ощетинившиеся лесом берега...
Раздалось лязгание чего-то подобного болтающейся на ветру полосе ржавого железа, но самой полосы было не разглядеть. Наконец, луна осветила один из зияющих провалов в полуразрушенном покрытии моста. На его фоне показался серебристый, волнисто изогнутый, как язык дракона, краешек металлической полосы. И снова ; зловещий печальный скрежет…
— Мне страшно… Все плиты упадут в реку, я распадусь, меня не станет.
— Но есть опоры, они крепкие, как новые, — задумчиво отозвался целый.
— Опоры — это не весь я. Их… три и… три, — отозвался полуразрушенный. — Иногда я думаю, что опоры это вовсе не я. Это что-то другое…
Целый молчал. Похоже, он задремал. Луна зависла над чёрным лесом, ощетинившимся верхушками деревьев.
Исподволь, точно из-под смятой подушки, послышалось что-то подобное сдавленным всхлипам плачущего ребёнка, среди которых мне с трудом удалось разобрать:
— Один. Совсем один, — и всё смолкло…
Полчаса провёл я в томительном ожидании, и уже начал зевать. Вдруг мне показалось, что полумрак возле целого моста, подсвеченный бледной луной, заколыхался и сгустился. Какое-то движение было точно, потому что с моста с резким рассыпающимся шумом вспорхнула и сразу исчезла в лесу испуганная чёрная птица.
Раздалось невнятный звук, похожий на то, как язык перекатывает во рту орехи, только глуше и раскатистее, и целый разразился новой речью:
— К твоим опорам, к твоей спине… сбоку… прикреплена газовая труба. Она, как ты… пере-кинута на тот берег. Труба не даст тебе раз… развалиться. Она связывает тебя в одно… целое.
— Труба — это… это… Как у людей, — заскрипел, заворчал, клацнул полуразрушенный.
Он так и не нашёлся, с чем сравнить трубу. Глянцево-жёлтая газовая труба, подвешенная к нему, не подавала признаков жизни. Может быть, в ней и происходило движение газа. Но, если это и было так, то звук его ничем не отличался от шелеста воздушных потоков, обтекающих мост над рекой со всех сторон. Ветер порой свистел и шуршал намного громче.
Однако иногда, очень редко, внутри трубы как будто что-то шуршало или гудело. Однажды ночью люди маленького роста стали бегать по мосту, поджигать газеты и бросать факелы в воду. Пришёл большой человек в фуражке и закричал:
— Что вы делаете, глупые дети?! Видите жёлтую трубу? Внутри неё идёт газ на тот берег, он может взорваться. Прекратите!
Раньше, когда полуразрушенный был не в настроении, ему думалось, что газовая труба давно опустела и про неё забыли также, как про него самого. Оставили ржаветь и умирать.
Но, бывало, на рассвете ветер так напевно шелестел, облетая изгибы трубы и рассеивая утренний туман, что мост тут же успокаивался и дремал даже при нарастающем шуме просыпающейся трассы. Ему грезилось, что труба прижимается к нему своим глянцевым гибким длинным телом.
Действительно, труба всегда молчала. Но, кажется, мосту хватало её гипотетического воображаемого прикосновения. Согласитесь, это же так здорово, когда есть подумать о ком-то ещё, кроме себя! Примерно так: «Ну, целый мост. Что о нём думать? Он стоит в реке рядом со мной. Другое дело — труба. Такая близкая. Она ; не мост, но навечно соединена со мной, лежит на кронштейнах.»
Однако, труба была недосягаема.
«Может быть, она просто говорит тихо, — думал мост, — а я оглох и ничего не слышу? Может быть, в ней движется что-то невесомое? Легче воздуха? Ах, этот иностранный язык труб!»
Передумав все свои мысли, полуразрушенный заявил:
— Труба это не я. Она даже не умеет разговаривать. Я не хочу остаться без спины.
— Я тоже не хочу остаться без спины, — ответил ему целый мост, — Мне кажется, мои плиты немного расходятся, с каждым днём всё больше. Меня давно не чинили.
Он замолчал, прислушиваясь. Молчал и его товарищ. Но целому надо было обязательно договорить:
— Люди давно не занимались мною по-настоящему. Давным-давно меня всё время укрепляли. Из меня ничего не сыпалось. Я всегда был молодым и сильным. А теперь…
— Я помню, — перебил его полуразрушенный, шамкая больше обычного, и звучало это, как торопливое шаркание ложки, выскребающей изнутри опорожнённую консервную банку, — меня тоже ремонтировали. Но теперь в провалах в моей спине постоянно свищет ветер и ползают мыши.
— Мыши? — переспросил целый.
— Очень неприятно, когда сквозь тебя что-то ползёт, — пожаловался полуразрушенный.
Целый не нашёл, что ответить. Мыши боялись по нему бегать.
— Я не помню, какой я был, — сказал полуразрушенный, — если я буду всё помнить, мои извилины могут не выдержать.
— Я помню, — отозвался целый, — осенью, когда меня однажды сплошь облепили холодные жёлтые листья… меня ремонтировали. Люди часто повторяли: «Кончай работу! Так сойдёт! Кончай! Так сойдёт!» Недавно бетон на настиле потрескался.
Последние, тихие, звуки мне удалось разобрать с трудом. Похоже, мост задремал.
Луна, до этого бледная, зыбкая, то и дело застревающая в кисее серебристых облаков, вдруг очистилась и засияла. Встав над берегом, она осветила раздевающегося под мостом мужчину и его обширную лысину. Человек высоко запрокинул голову и, наверное, с минуту смотрел на полуразрушенный мост, потом свернул трико и майку, сложил всё на кеды. Попробовал ногой воду, зябко поёжился и вошёл в реку.
— Что-то шумно сегодня, — вслух сказал мужчина.
Плеск волны о бетонные сваи, журчание водоворота у коряги поглотили его слова.
— Шумно сегодня, — в полный голос повторил человек, будто пугаясь чего-то и подбадривая себя.
Однако я видел его купающимся здесь под утро уже с начала лета.
— Вроде и ветра нет, — донеслось до меня ворчание. — Скоро будет светать…
Вдали по реке появилось бледно-голубое свечение, перечёркнутое сверху жирной чёрной полосой ферм наконец-то появившегося из тьмы железнодорожного моста. Но забрезживший рассвет не порадовал полуразрушенный мост. Искривлённые железные полосы, давно вырвавшиеся на свободу из торцов плит настила, ещё тогда, когда упали в воду парапеты, затрепетали на ветру как длинные траурные чёрные ленты. От этого по реке пошёл странный звеняще-свистящий клёкот. Мне показалось, что в глубине полураспавшегося бетонного тела возникло неясное возмущение и пошло по всем его балкам и извилинам.
Мужчина, только и успевший один раз окунуться, торопливо выбрался на берег, вскинул голову вверх, и тут же зачерпнул воды и плеснул на лицо. Наверное, что-то запорошило ему глаза. В эту секунду земля под моими ногами вздрогнула. От неожиданности я развёл руки, инстинктивно пытаясь найти точку опоры.
Человек поспешил выбраться на берег, поскользнулся на глинистом урезе воды, сгреб одежду, и мигом исчез среди кустов.
Я почувствовал и, кажется, даже увидел, как едва заметно дрожит полуразрушенный мост. Этой почти неуловимой вибрации хватило, чтобы при полном безветрии тревожно зашумел лес на берегу, заполошно вспорхнули разбуженные птицы. Целый мост озадаченно охнул во сне. Спина полуразрушенного начала прогибаться. Мне показалось, что сейчас он развалится на двое. В воду посыпался целый дождь из песка и камней. Плеск, шум, гвалт прибрежных лягух на какое-то время заложил уши.
Испугавшись, я хотел бежать, но не смог. Ноги мои точно вросли в землю. Я присел, где стоял, спрятавшись за толстым стволом старого тополя, сжался от страха и обхватил голову руками. Последующие события я смог воссоздать только по звукам и вещественным последствиям событий.
Напряжение арматур передалось газовой трубе, между ними прошёл своеобразный ток. Газ внутри должен был слегка разогреться… Если внутри был газ, это должно было произойти! Что-то странно зашуршало. Раздался звук, похожий на стон, и следующий, не дав затихнуть, прервал его.
— Дзыннь! — вытолкнутые жуткой внутренней силой, вырвались дюбели, удерживающие один из кронштейнов, несущих трубу. Дюбели, конечно, выстрелили пулями, кронштейн упал бы, но сделал полукруг на третьем дюбеле и остался висеть над пропастью.
— Труба! — отчётливо прозвучало в воздухе.
— Тру-баааа! – гулко громыхнул старый мост, да так низко, не понятно, чем и как, что я вздрогнул. Я всё-таки находился слишком близко от моста.
— Ле-е-е… тим! — многоголосо и восторженно раздалось много выше, будто в истерзанной корнями груди, то есть в спине, то есть в… у моста что-то заклокотало.
— Прекрасная сс-жёлтая труба, почти без ржавчины! — мелодично засвистало неведомо откуда.
Ибо я снова не смог определить, чем это старик смог извлечь такой высокий звук.
— Тсс-руба…
Вдруг свист иссяк и сменился прежним низким гулким грохотом:
— Не-эт! Нет — убить!
В этих звкуах было столько боли и… любви!
Когда землю перестало трясти, я встал и долго не двигался, оглохший, не слыша ни единого звука. Реку, берега, лес обнимал нежный бледно-золотистый рассвет.
Мост не взлетел.

***

С тех пор прошёл год. Если кто-то мне не верит, поезжайте из города по Гринёвской трассе. Эти мосты стоят там до сих пор. На подступах к переправе появился жёлтый плакат: «Реконструкция». Целый мост пыхтит дальше и всегда молчит. Внешне он не изменился, но очень постарел. Прежде всего оттого, что рядом появился новый мост.
От полуразрушенного моста остались только опоры, да и то не все. Всё остальное: самые изношенные подпорки, перекрытия, настил, спину, — разобрали, куда-то увезли и заменили новым. Поставили ограждения с красивыми перилами и столбиками. После окончания покраски и приемки в эксплуатацию по мосту откроется движение.
Теперь это совершенно другой, именно новый, мост. Ведь все «мозги» старого и, возможно, большое, трепетное сердце, в общем всё то, что было внутри полуразрушенного — металлического, каменного, бетонного – и всё-таки жило, говорило и даже мечтало… Всё это разъяли на части и растащили по отдельности. Но язык не поворачивается назвать новый мост молодым. Ведь он по-прежнему, хотя бы отчасти, стоит на старых подпорках.
Трубу, ничуть не пострадавшую во время описанных мною событий, недавно разрезали на куски и сдали в металлолом.
Приезжайте, а лучше – приходите. Послушайте посмотрите! Разумеется, я не ручаюсь, что мосты начнут делиться с вами своими историями. Однако, если вас через каждые две минуты лупить чем-то тяжёлым по спине, как это делают грузовики, прыгая на ухабах покрытия мостов от пролёта к пролёту, то вы бы точно заговорили. Но не буду обобщать, мосты — это другое.
Итак, по новому мосту – в новую жизнь. Счастливого пути!