Руки мыть

     Девять лет Сергей звонил матери каждое воскресенье в шесть вечера по местному времени.

     Она садилась перед телефоном в лучшей блузке, с зачёсанными волосами, и первым делом спрашивала: «Ты кушал?». Он отвечал, что кушал. Она рассказывала про соседкину козу, про цены на картошку, про то, что в церкви ремонтируют крышу. Он кивал, вставлял «ага» и «понятно» и смотрел на часы в углу экрана. У него была семья, была смена, был чужой, очень аккуратный немецкий город, в котором он так и не научился вовремя говорить «извините».

     В воскресенье, за три недели до Рождества, мать спросила: «А вы кто?».

     Он засмеялся. Подумал: связь. Подумал: шутка. Она смотрела в экран вежливо и растерянно, как смотрят на человека, которого встретили в очереди.

     Соседка Люба позвонила ему в тот же вечер сама.

     — Серёжа, ты приезжай. Я давно хотела сказать, да она не велела. Она у нас уже год как… ну, ты понял. Всё варит суп, всё ждёт кого-то. Я ей по утрам говорю, какое число.

     Сергей ничего не сказал. Он положил трубку и долго сидел на кухне, глядя в чёрное окно, где отражался холодильник с календарём. На календаре была нарисована красная точка на каждое воскресенье. Он подумал, сколько же воскресений она сидела перед телефоном одна, в блузке, и делала вид, что помнит.

     Он приехал двадцатого декабря, ночным поездом, потом на попутке.

     Дом стоял на прежнем месте, только крыльцо просело. Калитка не была заперта. В окне горел свет, а из трубы шёл дым, и от этого у него на секунду перехватило дыхание: как будто ему всё ещё двенадцать и он идёт из школы.

     Мать стояла у плиты в старом халате. Она оглянулась, и он увидел, как быстро изменилось её лицо: сначала испуг, потом вежливость.

     — Вы к кому, молодой человек? Люба на работе.
     — Здравствуйте, Тамара Петровна, — сказал он. Голос не слушался. — Я… по электричеству. Меня Люба прислала.
     — А, — сказала мать и успокоилась. — Ну проходите. Разуйтесь только, я пол помыла.

     Он разулся. В прихожей всё было по-старому: калоши, крючок с отцовской кепкой, которой никто не касался с девяносто восьмого года, зеркало с трещиной в углу. Пахло щами, и вот от этого запаха, самого простого на свете, у него защипало глаза.

     — Вы садитесь, я вас покормлю, — сказала мать. — Серёжа сейчас из школы придёт, я на двоих наварила. Он у меня уроки в три заканчивает. Вот-вот будет.

     Сергей сел за стол. За тот самый стол, у окна, с ожогом от утюга на клеёнке.

     Она поставила две тарелки. Одну перед ним, другую напротив. Пустую, с ложкой рядом. Налила щей, подвинула хлеб.

     — Кушайте, кушайте. Вы худой какой. Не кормят вас там, что ли?
     — Кормят, — сказал он.
     — Не кормят, — поправила она. — Я вижу.

     Он ел. Щи были пересолены и почти остыли, и это были лучшие щи в его жизни. Мать сидела напротив, сложив руки, и время от времени поглядывала на дверь.

     — Вот задерживается, — сказала она. — Он у меня хороший, только рассеянный. Шапку потеряет, потом плачет. Я ему в этом году вторую связала, резинку пришила, вот видите, — и показала на крючок, где висела маленькая детская шапка на длинной резинке. Сергей помнил её. Ему было девять.

     — Он придёт, — сказал Сергей.
     — Придёт, — согласилась мать. — Он всегда приходит.

     Он отложил ложку. Долго молчал. Потом сказал очень тихо, глядя не на неё, а на пустую тарелку напротив:
     — Мам. Я пришёл.

     Она посмотрела на него. Долго. Что-то сдвинулось в её лице, и на секунду ему показалось, что вот сейчас, сейчас она узнает. Потом это ушло, как вода в песок. Осталось только тепло, лишённое имени.

     — Ты рано, — сказала она ласково. — У вас разве урок отменили?

     Сергей сглотнул.

     — Отменили.
     — Ну и слава Богу. Руки мыл?
     — Нет.
     — Иди, мой. Вон рукомойник.

     Он встал. Рукомойник висел в углу, тот же самый: жестяной, с носиком, капающий на эмалированный таз. Он нажал на клапан. Вода была ледяная, и он держал под ней руки долго, пока не онемели пальцы, потому что иначе пришлось бы повернуться.

     Сзади мать сказала:
     — Хорошо мой. С мылом.
     — Хорошо, мам.

     Он вытер руки полотенцем, которое пахло всем его детством, и вернулся за стол. Сел на своё место. Она уже наливала ему добавку, хотя первая тарелка была почти полной.

     — Кушай, Серёженька, — сказала она. — Кушай.

     За окном темнело. В доме было тихо. Где-то на другом конце Европы у него звонил телефон, и он его не слышал...