Яблочная пастила

Этот фрагмент дополняет 7 часть повести "Драма вдовы с детьми" http://proza.ru/avtor/anovikov&book=55#55
Кратко: Марина, вдова, согласилась провести лето на даче у Виктора, друга семьи.
Виктор строг, в воспитании девочек Виктор использует метод "ремня и пряника". Ремень очень не нравится ни Марине, ни ее детям: Маше 11 лет и Даше 13 лет. Но они вынуждены с этим мириться.
Яблочная пастила
Задумка
Лето было в самом разгаре. «Китайка золотая ранняя» — один из самых ранних сортов: плоды созревают во второй половине июля. Мелкие, золотисто;жёлтые, с румяными бочками, они славились медовыми нотками и такой приятной сладостью, что откусить кусочек было настоящим удовольствием. Яблоня ломилась от урожая.

Виктор стоял под деревом, задумчиво поглядывая на тяжёлые ветки, и вдруг обернулся к Даше и Маше, которые собирали яблоки в корзины.
— Девочки, вы когда;нибудь пастилу ели?
Маша подняла голову и вытерла лоб рукавом:
— А что это? На что похоже? На конфеты?
Виктор улыбнулся:
— Не совсем. Это сушёные особым образом фрукты — тонкие полоски, мягкие, будто тягучие. Вкус бывает сладко;кислым: сладость даёт фруктовое пюре, а кислинку — натуральные кислоты из яблок. В домашней пастиле кислинка заметнее. И очень полезная.
Даша покачала головой:
— Нет, не ели. Мама никогда не покупала. Наверное, дорого.

«И правда, дорогое лакомство», — подумал Виктор. В этот миг он мог бы вспомнить про ремень, но вместо этого подумал о том, как старательно девочки собирают яблоки, как стараются во всём помочь. Они заслужили немного радости. Да и Марина, выросшая вдали от деревни, просто не могла научить их этим простым деревенским премудростям.
— Тем более научимся, — сказал он вслух, отряхивая брюки. — У меня есть старая советская мясорубка — чугунная, тяжёлая. На ней моя бабушка всё крутила, и яблоки тоже. Это как раз наш, понятный продукт — из самых простых яблок.
Маша тут же оживилась:
— Мы поможем?
— Конечно, — кивнул Виктор. — Но предупреждаю: пастила — это вкусно, но долго. И терпения требует.
— Мы терпеливые, — улыбнулась Даша. — За лето мы многому научились.

Подготовка
Они собрали целое ведро китайки — самой спелой, самой сладкой. Принесли на кухню, и Виктор достал мясорубку: тяжёлую, чугунную, с деревянной ручкой. Поставил на стол и крепко закрепил струбциной.
— Сначала тщательно моем яблоки, — он взял нож. — Грязные и гнилые не берём — всё испортят. Потом режем на четвертинки, сердцевину вырезаем. Кожицу не снимаем: в ней больше всего пектина, он поможет пастиле держать форму.
Даша резала аккуратно, стараясь не оставлять ни кусочка сердцевины. Маша работала быстрее, но тоже старательно.
— Дядя Витя, — Маша подняла четвертинку, — а почему кожицу не снимаем? Она же жёсткая.
— Потому что мясорубка её перекрутит, — усмехнулся Виктор. — Представь, что яблоко — это домик для сока и вкуса, а пектин — невидимый клей, который держит его стены. Его особенно много под кожурой и рядом с семечками. Благодаря этому «клею» яблоко твёрдое и сочное. Когда мы делаем пастилу или варим варенье, пектин помогает массе загустеть — так из жидкого пюре получается тягучая, приятная пастила. Это как раз он постарался. Да и для животика он полезен: работает как маленький помощник, всё аккуратно убирает.
Девочки слушали, кивали, и в их глазах читалось: теперь всё понятно.

Мясорубка

Когда яблоки были подготовлены, Виктор показал, как работать с мясорубкой.
— Смотрите, я поставил мелкую сетку, — он бросил горсть четвертинок в приёмник и начал крутить ручку. — Важно делать это медленно и равномерно. Не торопимся.
Из решётки поползла яблочная масса — бледно;жёлтая, с мелкими вкраплениями кожицы, пахнущая свежестью и сладостью.
— Теперь ваша очередь, — Виктор уступил место.
Первой села Даша. Крутила медленно, старательно, но мясорубка шла тяжело: яблоки плотные, сетка мелкая, приходилось давить.
— Ух, — выдохнула она. — Тяжело!
— Ничего, — спокойно сказал Виктор, стоя рядом. — Руки крепче станут.
Потом её сменила Маша. Сначала крутила быстро, но уже через минуту выдохлась.
— Дядя Витя, а можно миксером?
— Можно, — кивнул он. — Но вкус будет другой. Мясорубка — правильнее.
Маша вздохнула, но продолжила крутить. Потом снова села Даша. Они сменяли друг друга, и постепенно все яблоки были перекручены.

Виктор посмотрел на массу, удовлетворённо кивнул:
— Хорошо. Главное — не торопиться, делать всё спокойно и аккуратно.
Девочки по очереди протёрли массу, чтобы она стала гладкой и однородной. Получилось нежное яблочное пюре — бледно;жёлтое, с лёгким розоватым оттенком от кожицы.
— Теперь застилаем противни пергаментом, — Виктор достал листы и показал, как правильно их разложить. — И смазываем растительным маслом — чтобы пастила не прилипла.
Даша аккуратно смазывала пергамент кисточкой, а Маша держала противни, стараясь не уронить.
— Выкладываем массу тонким слоем, — Виктор показал, как разравнивать пюре ложкой. — Не толще сантиметра, иначе не высохнет.
Девочки выкладывали старательно, стараясь, чтобы слой был ровным.
— Готово, — выдохнула Даша. — А что теперь?
— Теперь сушим, — Виктор поставил противни на плиту. — При самой маленькой температуре — пятьдесят градусов. И ждём.
— Долго? — поморщилась Маша.
— Часов двенадцать, может, больше, — усмехнулся Виктор. — Пастила не любит спешки. Утром протопим печь, потом снова поставим.
В кухне повисла тишина, нарушаемая только тихим гулом плиты и шёпотом девочек, которые смотрели на противни так, будто там уже лежала готовая пастила — сладкая, тягучая, по;настоящему своя.

Ожидание

Девочки спали в эту ночь плохо: им то и дело снилась пастила — тягучая, янтарная, сладко пахнущая яблоками. Днём они проверяли печку каждый час, заглядывали внутрь, смотрели, как масса подсыхает, темнеет, становится плотнее.
— Дядя Витя, а она готова? — Маша в третий раз за час приоткрыла дверцу духовки и втянула носом густой фруктовый запах.
— Нет, — Виктор спокойно покачал головой. — Рано. Потерпи.
— А можно хоть чуть-чуть попробовать? Ну, совсем капельку… Она так пахнет!
— Нельзя, — он усмехнулся. — Ещё сырая. Живот заболит.
Маша тяжело вздохнула, будто расставалась с чем;то очень желанным, и ушла играть с малышом — подальше от искушения.

Даша осталась на кухне. Она сидела за столом, смотрела в окно на сад, где тяжёлые ветки яблонь клонились к земле, и думала о своём.
— Дядя Витя, — тихо спросила она, повернувшись к Виктору, — а вы всегда знали, как пастилу делать?
— Не всегда, — он сел напротив, оперся локтями о стол. — Меня бабушка научила. Мне тогда лет десять было. Мы жили в деревне, яблок всегда было много, а сахара — мало. Вот и делали пастилу: чтобы зимой витамины были, да чтобы ничего не пропадало.
— А ваша бабушка… она была строгой?
Виктор помолчал, будто прислушиваясь к старому воспоминанию.
— Справедливой, — наконец сказал он. — Не злой, но твёрдой. Если что не так — сначала объясняла. Старалась не ремнём, а словами. Но я не всегда слушался, и тогда она объясняла по;деревенски доходчиво — так, что запоминалось надолго.
Даша кивнула, словно примеряя эти слова на себя.
— А вы… вы тоже нас так стараетесь?
Он посмотрел на неё долго и внимательно.
— Стараюсь, — признался он. — Не всегда получается, не всегда выходит спокойно. Но стараюсь.

Через шесть часов Даша решила ещё раз проверить пастилу — и вдруг ахнула.
Один противень — тот, что стоял ближе к задней стенке, — начал подгорать: края стали тёмно;коричневыми, почти чёрными.
— Ой! — Даша побледнела. — Дядя Витя, я… я забыла повернуть противни!
Виктор подошёл, заглянул в духовку, увидел подгоревший край. Потом посмотрел на Дашу — на её испуганное лицо, на слёзы, которые вот;вот готовы были пролиться. И усмехнулся — не насмешливо, а так, будто всё шло как надо.
— Ну, — он достал противень, аккуратно счистил пригоревшее ножом. — Первый блин комом. Это не преступление. Это опыт.
— Но… но я же виновата, — Даша опустила глаза. — Я должна была следить.
— Ты и следила, — спокойно возразил Виктор. — Просто в первый раз не знала, что противни надо менять местами. Теперь знаешь. Запомнила?
— Да, — выдохнула Даша, будто с плеч свалился тяжёлый камень.
— Вот и не повторяй. А мы обрежем пригоревшее, остальное досушим.
Маша прибежала на шум, остановилась в дверях, посмотрела на противень, потом на Виктора — и тихо спросила:
— А… порки не будет?

Он понял, что она спрашивает не из страха, а из удивления: раньше за меньшее бывало строго. Он сел на стул и жестом пригласил девочек сесть рядом.
— Маша, — сказал он ровно, — скамейка и ремень — за ложь, за прогулы, за драки. За то, что делается нарочно. А это — случайность. Усталость. За это не наказывают. За это учат.
Он слегка похлопал Дашу по плечу — не больно, просто чтобы она почувствовала: он рядом, он не отстраняется.

Девочки переглянулись. В их глазах было не облегчение от   наказания, а что;то другое — благодарность за то, что их услышали и поняли.
Ещё через шесть часов пастила была готова. Запах получился тёплый, фруктовый, домашний — будто лето спряталось в кухне и не хотело уходить.
Виктор достал противни из плиты, поставил на стол.
— Смотрите, — он показал, как аккуратно отделять пастилу от пергамента. — Медленно, бережно, чтобы не порвалась.
Девочки помогали: осторожно поддевали края, скатывали тонкие пласты в рулетики, складывали в банку. Получилось много — полная банка янтарных рулетиков, пахнущих солнцем, яблоками и летним садом.

В дверях появилась Марина. Она остановилась на пороге, будто хотела просто постоять и насмотреться на эту картину: на сосредоточенные лица девочек, на Виктора, который терпеливо показывал, как всё делать. Потом тихо подошла, села рядом, провела ладонью по краю банки.
— Ну;ка, дайте мне кусочек, — улыбнулась она, и в голосе её слышалось предвкушение, как будто она собиралась попробовать не просто сладость, а что;то очень важное.
А потом Виктор взял один рулетик, разломил на три части и раздал всем.
Даша взяла свою половинку, попробовала — и тут же расплылась в улыбке.
— М;м;м… — протянула она. — Это великолепно. Сладкое, с кислинкой. Как жвачка, только настоящая.

Маша тоже попробовала и зажмурилась от удовольствия.
— Вкусно! Будто кусочек солнечного яблока! — она облизнула пальцы. — Только лучше, чем жвачка. Потому что мы сами сделали! Сладость не твёрдая, как конфета, и не тает, как шоколад, а тянется, прилипает к зубам…
Марина откусила совсем маленький кусочек и на секунду закрыла глаза, словно хотела удержать этот вкус подольше.
— Девочки, — сказала она так, чтобы все точно услышали и поверили, — это невероятно вкусно. В нём столько вашего старания… Я так горжусь вами. Вы такие умницы: не просто ждали, пока всё приготовится, а делали всё сами, шаг за шагом. И смотрите, какой результат!

Она притянула обеих к себе и обняла на мгновение — крепко, но легко, так, чтобы не помять их футболки, не сбить эту их рабочую серьёзность.
— Спасибо, что позволили мне быть частью этого, — Марина улыбнулась Виктору. — Ты так здорово их ведёшь: спокойно, без спешки. Они ведь чувствуют, когда к ним относятся как к настоящим помощникам.
— Неплохо, — Виктор тоже попробовал, и в этом «неплохо» слышалось куда больше, чем просто оценка вкуса. — Для первого раза — отлично. А дальше будет ещё лучше.
Они сидели за столом, ели пастилу, пили чай. За окном было жарко, на кухне пахло яблоками и летом.

Даша смотрела на Виктора и думала: «Он изменился. Раньше бы за пригоревшую пастилу точно была бы порка. А сейчас — просто учил. И этот лёгкий хлопок был не для боли, а чтобы я запомнила».
И в этот момент она поняла: Виктор — не просто друг семьи, не просто строгий, но добрый наставник. Он — человек, который умеет показать, что ошибаться можно, главное — не бросать и учиться. А рядом с ним и мама не просто хвалит, а по;настоящему видит, как они стараются. И это было самое ценное.
На кухне девочки сидели за столом: перед ними стояло блюдце с пастилой, чашки с остывающим чаем. Взрослые занимались с малышом, а Даша и Маша будто хотели удержать это мгновение подольше.

Маша откусила очередной рулетик, зажмурилась и медленно разжевала.
— Даш, — она открыла глаза, — пастила правда вкусная. Лучше, чем конфета. Я, кажется, лопну, но не могу удержаться.
— Да, — Даша улыбнулась. — Сама сделала — сама и ешь.
Маша помолчала, покрутила рулетик в пальцах.
— Даш, а ты заметила?..
— Что?
— Что нам теперь реже попадает. И не так больно, — Маша говорила тихо, будто боялась, что кто;то услышит. — Раньше зимой за каждую двойку, за каждый проступок — скамейка, ремень. За драку в школе и порванную одежду наказание растягивали чуть ли не до весны. А сейчас… я даже забыла, когда в последний раз было. Даже когда я обгорела на солнце, он просто намазал меня кремом.
Даша кивнула.
— Конечно, заметила. И порванный сарафан мне он тоже простил.

— И заготовки какие вкусные, — продолжала Маша. — Варенье, а теперь вот пастила, мочёные яблоки… Он старается для нас, для всей семьи. Но я не понимаю… почему он такой стал?
Даша посмотрела на сестру внимательно, по;взрослому.
— Маш, а ты помнишь, как мы ездили в лес за черникой и встретили там медведицу?
— Конечно, — Маша вздрогнула. — Как её забыть.
— А помнишь, что я тогда сделала?
— Ты орала на весь лес, а ты… ты с ней договорилась, — Маша опустила глаза. — Мама мне потом рассказала, что ты — ведьма. Как она, как покойный дед Егор.
Даша кивнула.
— И ещё мама говорила, что сила приходит не только через природу, но и через боль. Через душевную боль, через общение с природой она возвращается.
— Это как?
— Мама когда;то прокляла родителей, много лет назад, когда они её жестоко выпороли. И теперь у неё «обратка»: каждый удар ремня, который он даёт нам, будто проходит через неё. Она чувствует нашу боль. И если бы не его помощь, нам просто нечего было бы есть, а коллекторы отобрали бы нашу квартиру.
Маша побледнела.
— Правда?
— Правда, — Даша взяла её руку. — И я пообещала маме: никогда не проклинать. Даже если будет очень больно. Даже если наказание покажется несправедливым.

Маша молчала, переваривая услышанное.
— А при чём тут дядя Витя?
— А при том, — вздохнула Даша, — что он тоже меняется. Помнишь, сегодня пастила пригорела?
— Помню, — кивнула Маша. — Я думала, точно будет порка.
— А он не стал, — Даша посмотрела на сестру. — Сказал: «Это опыт, а не преступление».
Маша задумалась.
— Значит, он… учится?
— Учится, — подтвердила Даша. — Быть мудрее. Думать, прежде чем брать ремень. Не наказывать за мелочи.
— А почему?
— Потому что мы выросли и освоили его правила, — пожала плечами Даша. — Он это видит. И мама рядом. И… — она помолчала, подбирая слова. О том, что у мамы с Виктором свои отношения, она решила пока Маше не говорить. — И, общаясь с мамой и с нами, он понял, что ремень и скамейка — не за каждую ошибку. Воспитание — это не только ремень, но и забота: не только ягоды с кустов и грядки, но и пастила, и мороженое, и защита от хулиганов. И от медведицы.
— А медведицу ты сама успокоила, — Маша посмотрела на сестру с восхищением.
— Да, — Даша заглянула ей в глаза. — Но он тоже помог. Встал между нами и не испугался.

Они помолчали.
— Даш, — вдруг спросила Маша, — а если… если ко мне тоже придут силы и я когда;нибудь от обиды или боли захочу кого;то проклясть?
— Не проклянёшь, — Даша сжала её руку. — Ты же умная. Ты поймёшь, что так делать нельзя, даже если будет очень больно. Даже если покажется несправедливым.
— А если не пойму?
— Тогда я напомню, — улыбнулась Даша. — Я же старшая.
Маша улыбнулась в ответ.
— Спасибо, Даш.
— За что?
— За то, что объяснила. Я теперь… не боюсь. Ни его, ни ремня. Хотя ремня очень не хочется!
— И правильно, — вздохнула Даша и поставила тарелку в сушилку. — Страх — это плохо. Он мешает думать. А стыд от наказания никуда не денется, даже если мама напомнит ему, что не надо слишком строго. Она не скандалит, просто берёт братика и уносит его в сад, чтобы не слышать.
— Так она пытается его заколдовать?
— Нет! — твёрдо сказала Даша. — На своих не колдуют. Волю подавлять нельзя. Но он многое понимает, общаясь с мамой.

Они допили чай, доели пастилу.
— Пойдём спать? — Маша встала, потянулась. — Завтра опять заготовки. Пастилу надо заготовить на зиму.
— Пойдём, — Даша тоже встала. — И, Маш…
— Да?
— Если дядя Витя снова будет думать, прежде чем брать ремень… это хорошо. Значит, мы его не заколдовали, а научили.
— Мы? — удивилась Маша.
— Мы, — кивнула Даша. — Все: я, ты, мама, малыш. И даже Пепел.
— Наша покорность и мужество его научили? — рассмеялась Маша.
— И Пепел, — улыбнулась Даша. — Он тоже часть семьи. Он маму и нас по;своему уважает и в обиду не даст.

Они помыли посуду, вышли из кухни, выключили свет. На полке осталась банка с пастилой — янтарная, пахнущая летом. И тишина — тёплая, почти невидимая.
Та самая, что бывает только в семье, где есть и строгость, и мудрость. Где есть место и ремню, и пастиле, и боли, и любви.
И этого пока было достаточно.

Вечер

Поздно вечером, когда всё утихло, Марина забрала банку с пастилой и поставила её на видное место — в сервант, на самую красивую полку.
— Красивая и вкусная. Честно, я никогда такой не делала! У деда Егора яблоки были поздние, да и в тот год их почти не уродилось. А меня родители уже увезли в город… — она улыбнулась. — Спасибо, девочки. Спасибо, Витя.
— Это девочки молодцы. Старались, делали, — Виктор покачал головой. — Я только подсказывал.
— А кто учил учить? — Марина подмигнула. — Всю ночь на кухне яблоками пахло!
Виктор усмехнулся:
— Справедливо. Дети спят.
За окном было темно, только тонкая полоска света из кухни ложилась на пол в коридоре. Девочки ушли спать, тихо переговариваясь до последнего, пока голоса не стали сонными и не смолкли совсем. Малыш уснул в своей кроватке: дышит ровно, чуть посапывает, и от этого в доме становится особенно спокойно.

На кухне пахло яблоками и пастилой, но уже не так сильно, как во время готовки, — запах стал мягким, будто улегся, смешался с вечерней тишиной. В серванте стояла банка с лакомством: янтарные рулетики, аккуратно уложенные, будто маленькие сокровища. В них было всё: любовь, терпение, старание девочек… и даже та пригоревшая партия, которую Виктор не стал ругать, а просто тихо отложил, сказав: «В следующий раз получится лучше».

Марина сидела рядом с Виктором за столом, где ещё недавно все вместе пробовали пастилу. Сейчас на столе были только две чашки с чаем, чуть остывшим, и тишина, в которой не нужно было ничего объяснять.
Она глубоко вздохнула и улыбнулась — так, будто наконец-то сняла с плеч что-то тяжёлое, что носила весь день.
— Знаешь, — тихо сказала она, глядя туда, где в полумраке поблёскивала стеклянная банка, — я сегодня столько раз мысленно благодарила тебя. За то, что не рявкнул, не поторопил, не заставил их чувствовать себя виноватыми. За то, что просто показал, как надо. Они ведь не просто пастилу научились делать. Они научились не бояться ошибиться.
Виктор чуть наклонил голову, будто прислушиваясь не к словам, а к тому, что за ними прячется.

— Они молодцы, — просто ответил он. — Старание ругать непедагогично.
Они посидели ещё немного, пили остывший чай, слушали, как в доме засыпает день: скрипнула половица, где-то в углу тихо щёлкнуло остывающее железо плиты, за окном прошелестел ветер.
Марина наконец посмотрела на него — и в этом взгляде было столько тепла, что оно будто согрело даже тёмный угол кухни.
— Спасибо, — прошептала она. — Просто спасибо. Сегодня я могу позволить себе быть не только мамой, которая всё контролирует, а просто женщиной, которой спокойно и хорошо. Имею право на маленькую радость, правда?
Он чуть улыбнулся и накрыл её ладонь своей — не крепко, а так, чтобы она чувствовала: рядом есть союзник, есть надёжная опора, и ничего не нужно держать в одиночку.

— Имеешь, — сказал он спокойно. — И не маленькую, а настоящую.
А потом они ещё посидели, допили чай, и Виктор ушёл к себе, чтобы не мешать её тихому вечеру.
Когда он ушёл, Марина сладко потянулась в кровати и встала проверить сон малыша. И почти семейное тепло оставалось — оно теперь жило не только в комнате на веранде, не только в банке с пастилой, в чашке с чаем, в тихом «спасибо» Виктору и девочкам. Оно жило в памяти, которая бережно складывала этот вечер, чтобы потом, в холодные дни, согревать изнутри.

В теплице

В теплице было душно и пахло пряной, терпкой ботвой. Последние помидоры были сняты, и теперь Виктор методично выдергивал из земли тяжёлые, переплетённые стебли. Даша, молчаливая и серьёзная не по годам, таскала охапки на компостную кучу.

Она работала босиком, в лёгком сарафане, который уже немного загрязнился. Её сандалии — летний подарок Виктора — стояли на крыльце. Девочке было тепло и комфортно: плитка под ногами, которой была выложена межа в теплице, казалась живой, тёплой. Где-то на крыше теплицы каркнула ворона — та самая, которая будто приглядывала за их семьёй. Она однажды сказала Даше, что через босые ноги, через хождение по земле и траве к ведьме приходит сила. И сейчас, перед серьёзным разговором, эта сила была ей очень нужна.
Виктор выпрямился, посмотрел на её босые ноги и нахмурился. Он достал из кармана пару садовых перчаток и протянул ей.
— Обуйся хоть, Даша. И перчатки обязательно надень. Стебли колючие, можно пораниться.
Даша покачала головой:
— Мне тепло, дядя Витя. Я так за лето привыкла.

Но перчатки взяла. Она знала: техника безопасности — это святое. За её неисполнение Виктор мог и наказать, и она не собиралась давать ему повод.
Она натянула перчатки, снова взялась за стебли и вдруг тихо спросила:
— Дядя Витя… А почему вы нам сушилку для фруктов подарили, сандалии, книги… А маме ничего не дарите?
Виктор остановился, опираясь на черенок лопаты. Он посмотрел на девочку, не обидевшись на прямой вопрос. В её глазах не было злобы, только детская, обострённая несправедливостью прямота.

— Я знаю, что твоя мама, Даша, многое на себя берёт, — он говорил медленно, подбирая слова. — Все её силы уходят на малыша, на Машу, на тебя. Она не думает о подарках себе. Но ты не совсем права. Я подарил ей платье на лето. Помнишь?
Даша кивнула, признавая факт с платьем. Она опустила взгляд на свои грязные босые ноги.
— А у меня… у меня сила только просыпается. И я такая слабая, — голос её дрогнул. — А что будет осенью? Мы уедем?
— Этого я не знаю, — Виктор вздохнул. Он, вдовец с большим стажем, уже всем сердцем привязался к этой семье, хотя изначально не планировал этого делать. — Это будет зависеть от решения твоей мамы, тебя и Маши. Я не тороплю, потому что понимаю: не все мои методы вам нравятся.

Даша подняла на него глаза. В них мелькнула тень.
— Мы понимаем. Но… ни я, ни Маша не хотим ремня. Мы знаем, что вы больше не бьёте нас так больно, как зимой и весной… но мы всё равно не хотим.
Виктор помолчал. Он знал, что девочки стараются следовать его правилам, чтобы если не отменить наказания, то сделать их более редкими. И в глубине души понимал, что его строгость давно уже не работает так, как раньше: слишком сильно он привязался и к ним, и к их матери, и рука больше не поднималась с той же суровостью, что весной.
— Я вас услышал, Даша, — наконец сказал он. — Мы обсудим это серьёзно: с Машей, с тобой и с мамой. А у вас есть время подумать.
Девочка вздохнула и снова занялась стеблями, принимая его ответ. Но потом она перевела дыхание, и в её голосе зазвучали совсем другие, взрослые нотки:
— Просто… я знаю, что вы с мамой стараетесь, чтобы нам всем было хорошо. Поэтому я хочу, чтобы вы ей что-нибудь подарили.

Виктор усмехнулся, вытирая руки о ветошь.
— А что бы ты сама ей купила, на моём месте, если бы могла?
Лицо Даши просветлело. Она заговорила быстро, будто боялась забыть:
— Большой заварочный чайник. Стеклянный, с ситом. Она же учит нас с Машей травы собирать, сушить и заваривать. И запас иван-чая у нас есть.
Даша выпрямилась, тараторя заученные мамины уроки:
— Мелисса лекарственная — она мягко успокаивает, помогает при возбуждении и если сон плохой. Мята перечная — освежает и тоже действует успокаивающе. А ромашка снимает спазмы и воспаление. Мелисса в этой связке работает как регулятор, сглаживает всё. А ещё мама рассказывала, что душица и чабрец добавляют спазмолитическое действие, а донник картину дополняет, а иван;чай даёт ощущение лета.
Даша запнулась, потупилась и тихо добавила, глядя в землю:
— Она пьёт этот чай, чтобы успокоиться.
Эти слова ударили Виктора сильнее, чем ожидала Даша. Он замер и внимательно на неё посмотрел. Он знал, что Марина переживает за девочек, но осознать, что его «политика кнута» заставляет её потом буквально лечить себе нервы травами… это было откровением.

— Я знаю, что она за вас очень переживает, — глухо сказал он.
— Это будет подарок ей. И одновременно её забота о нас всех, — твёрдо сказала Даша.
Виктор молча кивнул и продолжил работу в теплице. Грядки стали голыми. Стебли огурцов и помидоров, ещё не успевшие завянуть, лежали на компостной куче, напоминая, что лето заканчивается.

Подарок

Вечером следующего дня, когда младенец уснул, а Маша читала в углу, Виктор поставил перед Мариной красивую коробку.
— Вот это да! — воскликнула она, когда открыла её и достала изящный стеклянный чайник с металлическим ситом. — Маша, откладывай книгу и собирай на стол!

Виктор выложил упаковку покупных пряников с повидлом. Он видел, как глаза Марины заблестели: он её подарками не баловал. Она провела пальцами по холодному, гладкому стеклу, улыбнулась, и на её бледном лице появилась редкая, настоящая радость.
«Это же прощальный подарок, — подумала она, и сердце болезненно сжалось. — Наш летний союз заканчивается. Он делает всё, чтобы нам на его даче было хорошо, заботится, дарит такие вещи… чтобы потом было легче расстаться. Он с нами прощается».
Она не сказала этого вслух: оба были взрослыми людьми. Только тихо провела пальцем по крышке чайника и поблагодарила чуть дрогнувшим голосом:
— Спасибо.
— Сейчас я заварю настоящий травяной чай! По рецепту покойного деда Егора! — Она пошла на кухню, стараясь, чтобы Виктор не заметил, как сильно у неё дрожат руки. — Девочки, моем руки!
За столом обстановка была почти семейной. Девочки не набросились на сладости — они пережили голод и знали цену еде. Каждая взяла по одному прянику, ели аккуратно, без жадности, но с видимым удовольствием. Малыш на руках у Марины своими прорезавшимися зубками с удовольствием пытался грызть кусочек пряника.

Радость Марины, наблюдавшей за детьми, длилась недолго.

«Неужели он уйдёт?» — она подняла глаза на Виктора. За окном уже желтели листья, вечера стали холодными, а лето неумолимо заканчивалось. Она посмотрела на дорогой, продуманный подарок, на пряники, которые девочки так любили… и её улыбка медленно сошла на нет, сменившись затаённой, щемящей грустью.
Виктор пил чай, хвалил хозяйку, но Марина, как женщина, чувствовала и его скрытую боль. Она понимала, что такие чаепития могут очень скоро закончиться, и женским сердцем чувствовала, что он этого не хочет. А девочки не хотели ремня за школьную успеваемость в недалёком будущем.

Лето подходило к концу.