Трещина в зеркале

Часть первая

Я — это она. Она — это я. Но кто из нас настоящая?

Она — моё зеркало, но с трещиной. Те же зелёные глаза, но с аметистовым отблеском, который вспыхивает, когда она видит что-то новое. Те же волосы, что я вечно собираю в хвост, но у неё они всегда растрёпаны, потому что она не успевает за собой следить. Вместо моей привычки сомневаться — её привычка спорить. Я думаю, она действует. И за это она часто получает по лицу, но никогда не сдаётся.

Она живёт в мире, который я назвала «Осколки Параллакса». Это стимпанк на руинах 22 века. Два солнца: одно настоящее, второе — искусственный шар, который медленно гаснет. Люди здесь не верят в богов, они верят в шестерёнки и медную проволоку. Мой выбор этого мира — это вызов. Я хочу, чтобы Алиса не решала проблемы магией или удачей, а использовала руки и голову, как это делаю я, когда пишу текст. Она должна быть грязной, уставшей и голодной, но не сломленной.

Её миссия — не спасти мир. Её миссия — найти чертежи отца, который ушёл чинить умирающее солнце. Она хочет понять, почему он бросил её, и почему его никто не ищет. И это не героический поход, это путь человека, который пытается найти ответы в мире, где никто не хочет их давать.

Я не знаю, чем это закончится. Потому что Алиса — это я, а я сама не знаю, чем это
закончится...

Часть вторая


Осколки Параллакса
 Искры против догм

(День первый)

Я проснулась от запаха жжёной меди. Это был запах, который я ненавидела больше всего — запах короткого замыкания и разрушенных надежд.

Вчера, когда я добралась до старого ангара в районе «Свинцовых Трущоб», я нашла его. Не чертежи отца. Нет. Я нашла его мастерскую. Или то, что от неё осталось.

Она была пуста, но на столе, покрытом слоем пепла и сажи, лежал единственный лист бумаги, обгоревший по краям. Это была не схема, а письмо. Написанное отцу.

«Мы знаем, что ты делаешь. Ты не можешь починить то, что должно гореть вечно. Ты лишь мешаешь Пробуждению. Оставь это. Уходи. Или мы заставим тебя уйти. Навсегда.»

Подписи не было. Только оттиск механического колеса с крестом внутри — символ «Технопламенной Церкви».

Два солнца. Одно настоящее, одно — искусственное. Все эти годы я думала, что второе — просто машина, которая медленно угасает. Но теперь я понимаю: кто-то очень влиятельный хочет, чтобы оно погасло. Или… чтобы оно «проснулось»? Что это вообще значит? Если оно проснётся, оно поглотит всё.

Я сижу на краю ржавого балкона, глядя на свою мастерскую. Это не та мастерская, где я живу, а та, что была у отца. Она теперь опечатана восковой печатью церкви. Они добрались до неё быстрее, чем я.

Алиса не плакала. Я — не плакала. Я просто сжала письмо в руке и стала думать. Отец бросил меня не потому, что хотел уйти в одиночку. Он бросил меня, чтобы я не оказалась в центре того, что здесь творится. И теперь я понимаю, что он был прав. Но теперь я уже здесь.

Мой день начался с того, что я спустилась вниз, в «Чайник Дьявола» — таверну, где я всегда оставляла свои вещи и встречалась с информаторами. Сегодня всё было иначе.

Вместо обычного гомона рабочих, обсуждающих цены на паровой уголь, в таверне царила тишина. На стене, где раньше висела карта «Мёртвых Территорий», теперь красовался гигантский медный крест, светящийся тёплым, алым светом. Люди сидели поодиночке. Никто не смеялся. Все смотрели в пол.

— Слышала? — прошептал бармен, протирая стакан, который он уже протирал минут десять. — Они нашли «еретика» в Нижнем Ярусе.

— Какого ещё еретика? — я нахмурилась.

— Того, кто чинил машины, которые «не должны чиниться». Он пытался оживить какой-то старый генератор, чтобы осветить больницу. — Бармен понизил голос. — Теперь его нет. Они говорят, что его «пламя забрали».

— Его… забрали? — я почувствовала, как мой желудок сжимается. — Как?

— Они забрали его сердце. Считается, что если ты чинишь то, что должно гореть, ты пытаешься продлить жизнь Тьме. Они извлекают из людей всё, что связывает их с «механическим миром», и сжигают это в великом пламени.

Я села. Всё это казалось абсурдом. Это не мир, который я помнила. Здесь, в «Осколках Параллакса», где наука была религией, внезапно появилась новая вера. Вера в то, что солнце — это не машина, а живое существо, которое нужно кормить. И оно уже не умирает — оно просто ждёт. И его нужно разбудить. Цена пробуждения? Остановить любые попытки его «лечить».

Мои чертежи отца? Это теперь не просто бумага. Это оружие. Оружие против их веры.

Я решила рискнуть.

Пока все в таверне шептались о казни, я прошла на задний двор, к своей старой тележке. В ней лежал комплект инструментов: гаечный ключ, набор отвёрток и самое главное — маленький, тускло светящийся фонарь, который отец когда-то назвал «Око Искры». Это был прототип устройства, которое могло стабилизировать солнечный поток. Отец говорил, что если бы я смогла встроить его в центральный механизм, солнце не погасло бы.

Но теперь я поняла. Я не собираюсь чинить солнце. Я собираюсь доказать им, что солнце не «живое существо». Оно — машина. И машины можно чинить. Машины можно понять. Машины можно заставить работать снова. Но это нельзя сделать, если ты слепо поклоняешься им.

Я добралась до старого района, где когда-то была лаборатория отца. Там, за грудой ржавых труб, я нашла дверь, которую не заметила в прошлый раз. Она была заперта. Но не на обычный замок. На замок, который, как я поняла, открывался только одним способом — вставить в него гвоздь, который я нашла в письме отца.

Гвоздь подошёл. Дверь открылась. Внутри была комната, полная чертежей. Но не тех, что я искала. Это были записи о «Технопламенной Церкви». Это было их происхождение. Они начинали как небольшая секта, которая верила, что искусственное солнце — это «древнее сердце мира», которое нужно освободить от «оков цивилизации». Отец не бросил меня. Он ушёл, чтобы найти способ остановить их.

И тут я услышала шаги.

Я обернулась. В дверях стояли двое в медных доспехах, с крестами на груди.

— Вы нашли запретные тексты, — сказал один. — Это не ваш путь. Вы должны отдать их нам. Или вы присоединитесь к своему отцу.

— Моему отцу? — я вздрогнула. — Он жив?

— Он жив. Но он в клетке. Он тоже пытался разбудить солнце. Он был первым, кто понял, что оно спит.

Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Отец — их лидер? Нет. Это не может быть правдой.

Но потом я вспомнила письмо. Оно было написано отцом отцу. Он знал их планы. Он не был одним из них. Он был тем, кто мог их остановить.

И сейчас, в этом мире, где вера разрушила баланс, у меня был выбор. Присоединиться к ним, поверить, что солнце — это живое существо, и что мой отец — предатель, который хотел его убить. Или остаться той, кто знает правду: солнце — это машина. И машина не нуждается в вере. Ей нужен только умелый механик.

Я взяла чертежи, прижала их к груди и шагнула навстречу паладинам.

— Мой отец не предатель, — сказала я. — Он механик. А я — его дочь.

И я сделала то, что сделала бы Алиса: я замахнулась.

Это был один день. Один день из жизни Алисы в мире, где вера в механику превратилась в фанатизм. Она не знает, чем всё закончится. Она просто продолжает идти вперёд, зная, что её отец, возможно, жив. И что ей нужно найти его, прежде чем Церковь успеет завершить своё «Пробуждение».

Я не знаю, что будет дальше. Потому что Алиса — это я, а я сама не знаю, чем это закончится.