Тёмный Одд

Спускаться было боязно - и увидеть могли, да запугать, и, честно говоря, в темноте не таким уж шутливым да смешливым казался Гине обряд.
«Велико бы дело, а душа сробела!» – Гине слышала голос своего отца в голове, пока спускалась, стыдилась сама своего страха, а все же прогнать его насовсем, да так прогнать, чтобы неповадно ему было вернуться, не могла. Знала, что негоже дочери Седого Берега бояться, и знала - отец бы ее осерчал, не за умысел, а именно за этот глупый страх, и все же ничего не могла она с собой поделать!
– Надоумь ты меня, худоумную! Надели храбростью! –  прошептала Гине, когда выпало ей перевести дух, да от теней сторониться, мало ли –  увидят! Не сколько наказания, а сколько смешков не оберешься! Ярлова дочь, а туда же! Ведово девичество, страшно в своей лихости, и тут бы ярловой дочери быть мудрей, да на мать свою поглядеть – как та сердце свое унесла в угоду разуму да долгу, но молода ещё Гине, не видела она в себе мудрости и думала, что долг ее далеко, а потому и польстилась, повлеклась на рассказы подружек-напевок, смешливых, да лукавых.
И вроде бы нетрудное дело выпадало! И уверяли и Марийка, и Иринэ, что всё будет просто, и что луна за то не карает, не гневится, да только что словам-то? Слова что слёзы, стихли-высохли, и не было их на свете, поди, найди теперь эти слова!
Решалась Гине долго. Сначала всё думала про себя, не лучше ли пойти в Дом Богов, не лучше ли там на колени пасть, да молить Заступницу, Защитницу и Матерь о том, что самой недавно в душе воцвело-взошло, да зашумело, разрасталось?
– Ты что? – удивилась Ларнэ, самая младшая, вечная босоножка-юркая, быстрая, самая приметливая, первой втащила она в круг поющий и Гине, и первой обратилась внимание на то, что гнетёт её, да рассмеялась! – Ты что, богов отвлекать на такое? Они серчают, они не любят, когда их по мелочам…
– Каким же это мелочам? – вспыхнула Гине, заалели её щёки, да взгляд её против воли скользнул, да попал, словно выслеживал прежде всем сердцем, всем существом, до Магнуса! А тот и не заметил. Прежде чудилось Гине, что примечал, да подмигивал ей лукаво, да вроде бы даже тоже смущался, и надеялась Гине, лелеяла мечту, что сама признать боялась. Но в последние дни как отвадило его взгляд – как не старается Гине, как не надеется, а он как заговорённый богами! – на неё не глядит, а на других поглядывает. Страшно Гине, мается она и маетой своей заболела совсем, побледнела.
Допытывался отец – приметил. Молчала – знала, не одобрит, нельзя дочери ярловой из-за какого-то там воина, пусть и своего, а всё же рядового, голову терять! Смолчала, стерпела его допытания. Мать же была осторожней, только головой качала:
– Не нужно, Гине, сердце есть сердце, а всё же и то бывает, что превыше!
И знала Гине, что близится весна, а с нею и конец её свободе – давно уже сговаривались, вели свои разговоры, плели словно нити, как заговор, дело – предстояло Гине в чужой надел отправляться, да не просто идти, а женою…
Иная бы ей позавидовала – не просто так идти-то! – нет, не просто, а знатной, от ярловой дочери к жене ярла! – много же чести. Даром, что старше, что не знает его – кого то волнует, когда и долг, и выгода намечены?
И уж тем более, какой там воин, да ещё из числа своих же, что на неё не глядит?
И всё это знает Гине, всё это видит, всё помнит, а сердце мается. Вот и ссоветовали подружки-напевки, подсказали верный, знакомый им от матерей их, а тем от их матерей способ – надо взять серебряную монету, да ладонь свою разрезать, а как разрежешь, так кровью той монету отереть. Но мало того! При луне, в глубокий тёмный час нужно идти к реке, к самому тихому месту, да у реки позвать Тёмного Одда, а как явится – то сразу ему монету…
– Ты только крепче её держи, – советовала Иринэ, – он тянуть будет, а ты намертво, и покуда не скажешь того, что желаешь, не отдавай! Поняла?
Понять-то поняла, и исполнить-то как же? Разве что на словах сказано в жизни легко происходит?
Знала Гине, что тоскою будет жизнь её полна, вот и просить хотела у Тёмного Одда помощи. Правда, сердце рвалось на части, билось, боялось и весны, и равнодушия.
Поучала Иринэ – её готовили навроде Гине, та и старше была, и гибче, да только если Гине среди своих оставалась, пусть и в чужом наделе, то Иринэ следовало покинуть Седой Берег, и к другой земле отправиться, приживалкой, даром согласия…
– Ты, – говорила Иринэ строго и холодно, – главное не бойся, и за прошлое своё руками не держись. Зачем тебе прошлое? У тебя жизнь будет новая – ты попроси у Тёмного Одда того, чтоб он тебе удачу раздал.
– Где же твоя удача? К чужим берегам идёшь! – ехидно замечала Гине, но осекалась, заметив, как быстро мрачнеет лицо подруги.
– Я, – ответила Иринэ, и слова её были как ледяные иглы, – здесь всё ненавижу. И берег, и море, и холод, и сырую маету. Я отправляюсь туда, где тепло и солнце, и пусть останется здесь всё, я иду за счастьем – и в том удача.
Странное дело! Вроде бы вместе росли, ну пусть старше была Иринэ, но разве же Гине когда замечала за подругой такое? Любила она дом! А может быть лгала или сейчас лгать стала, зная, что неизменна участь её? Может того и просила она у Тёмного Одда, чтобы тот, дух лукавый, нашёл ей утешение? Где же теперь разберёшь?
Не хотела такого себе Гине. Она и вовсе не знала чего на деле желает. И сейчас, стоя в тени, таясь от подозрительного шороха, ругала себя малодушно, да подумывала – не вернуться ли вовсе?
Нет, теперь уже вроде как глупо – и дело начато, и весна уже близко, и засылали на неделе уже гостей, спрашивали – как и что угодно невесте? А невесте ничего не угодно, но только ж её спросит? И Магнус, как прежде, как назло, не смотрит даже! Ей бы может и легче было бы, если бы посмотрел, да сказал, что любит её, что всё понимает и от того и не держит. Может и пошла бы прочь, куда велено.
Или вовсе – сказал бы, что ненавидит её, что презирает. И тогда бы снова пошла она прочь, но нет – молчание! А она ведь помнит, ясно помнит и взгляды его, и смущение, и лукавые подмигивания, а потом как не стало ничего!
Что за колдовская сила?
– Попроси у Старого Одда, – поучала Марийка, – чтобы Магнус тебя забрал и сбежали бы вместе!
– ты чего несёшь, худоумная? – возмутилась Иринэ. – Что за глупость?
– Вовсе это не глупость, – обиделась даже Марийка, – а очень даже сердечное дело выходит. Он её любит, она его любит, так пусть же и вовсе…
– пустомеля! – Иринэ равнодушная, мрачная, но тут и она не стерпела, замахнулась, да только Марийке всё нипочём – побежала она, заливаясь хохотом, ей-то что? У неё нет бед. Она всё на свете перенесёт, дух её лёгок!  – Не слушай её, Гине!
Не слушала, и сейчас, отмирая от тени, от липких пут её отбиваясь, пусть стоять легко было, а идти-то тяжельче – шла Гине дальше, к воде, и знала отчётливо – не попросит она такого у Тёмного Одда, то недостойное будет!
И боги не поймут, и дома тоже осудят. И потом – что же за жизнь у них будет, если Магнус прежде принёс ей столько страданий? А потом что же? Взыграло? Не пожелал отпускать, прежде не одолев? Нет, тоже не дело. И пусть ноет сердце, пусть слёзы сами собою текут по щекам, пусть почти не слушаются ноги, но знает Гине – не попросит она подобного у Тёмного Одда.
– Ты, – поучала Ларнэ, веселясь и наслаждаясь своей юностью и правом говорить на правах подруги поучения, – загадывай прежде всего золото. Мужчины приходят и уходят, они умирают в волнах, их забирает война, и уходят они в великие чертоги! И будто того им мало – они ещё сами туда рвутся, как бешеные звери, сами не желая мирной жизни. Так что кто у тебя будет в мужьях, да что ты будешь об этом думать – дело десятое, научись прежде думать о себе, а для того – пожелай у Тёмного Одда золота. Война будет, болезнь будет, а ты всегда будешь сама себе хозяйка и уйдёшь с ветром, если пожелаешь.
Ничего не сказала Гине. Что-то было в словах Ларнэ правильное, но всё же… не до конца то, что хотела она услышать. Но кивнула, благодарно приняла пожелание.
– Только ступай одна, никому не говори когда пойдёшь, – учила Ларнэ и вот это уже было дельным словом. Гине-то хоть и ярлова дочь, а прежде всего девица – негоже девице шататься по темноте, да ещё того хуже – колдовством заниматься в одиночестве, да без проводницы, умелой ведьмы. И неважно, что просят поколениями у Тёмного Одда и матери и сёстры, и дочери, и жёны… неважно, что знают они все этот постыдный и важный ритуал – нельзя попадаться ярловой дочери, нельзя быть замеченной в чём-то подобном.
Крадётся, крадётся Гине. Уже и вода рядом, плеснуло, потянуло сыростью. Вскрылась чернотой полынья, малая, но опасная – разломится лёд, не выйдешь вовек, утянут утопленники за собою, да в самое царство Тёмного Одда, что всем утопленникам покровитель.
Гине опустилась на колени. Било дрожью от страха и холодом. Опустила ладонь к воде, та неприятно ожгла тем же холодом…
Мать всё видела, всё понимала, может быть и сама помнила что-то о жизни своей, может быть вспоминала, как сама ходила просить чего-то своего у Тёмного Одда, который помогает лишь раз, берёт монету, да только просить у него могут лишь женщины, которые прежде всех стихий с водою связаны, да только вздохнула она:
– Если пойдёшь, бери новое платье, – обронила печально.
Гине вздрогнула тогда, испугалась, но и удивилась тому, как угадала мать.
– Я… о чём ты?
– Я тоже молодой была, тоже своё просила, – улыбнулась мать, – иди в новом платье. Оно, конечно, на то и новое, что ткань на нём ещё светла, но теплее будет, а ночи сейчас холодные. Вещей не жалей. Решилась идти – себя пожалей прежде, иди в тепле.
– Мама, я вовсе…– замялась Гине, не знала что сказать, как объяснить, что боится, что не знает что делать, что запуталось всё как-то не так, что идёт не так как хотелось.
– Ты думаешь, мы монету даём? – спросила мать, на дочь не глянув, была она в своих мыслях, где-то далеко, может быть вспоминала своё, а может быть и просто боялась взглянуть, чтобы себя, своей молодости в ней не увидеть. – Нет, дочка. Не монету мы даём, а слёзы. Все его воды – слёзы наши. Все наши горести стекаются к нему, и пьёт он наши слёзы своим множеством языком, и живёт он в наших слезах. Даёшь ему монету, а на монете кровь твоя. Так ты с ним и связана. Теперь все слёзы твои ему пойдут, не иссохнут в луне и солнце, не вытрешь – его они, в них вся его сила.
Гине молчала, затаив дыхание. Никогда, кажется, прежде, мать ещё не говорила с нею таким голосом – отчаянно-горьким голосом. Нет, мать всегда была сильной и мудрой, и всегда знала она что делать, никогда не терялась и к каждой беде была готова.
– А слёз будет много, и он о том позаботится, – она взглянула на дочь, и глубокое горе плеснуло на миг в её глазах, но скрылось, сменившись покоем и разумным размышлением. – Но ты же меня не послушаешь, верно? По юности лет кажется, что владеем мы всеми слезами, но нет! Если пойдёшь, иди в новом платье – хотя бы тело береги, если душу свою растревожить хочешь.
Собственно, с того разговора и думала крепко Гине. Идти или нет? Время шло, время бежало, спешило, лилось днями, оглянуться было нельзя, кажется, чтобы день не миновал – скоро уже подходила пора решения и всё было как прежде – её готовили к отправке в чужой надел, а Магнус не замечал её.
И однажды, проснувшись в ломоте от тоски, от того, что всё неправильно и глупо, что всё застыло – решилась!
И сейчас не было в ней этой решимости. Была лишь вода, ледяная тёмная вода под почти белой ладонью…
– Тёмный Одд, приди ко мне, у меня для тебя монета, – губы шевельнулись сами, хотя Гине казалось, что она заставляет себя только молчать и способна лишь на дыхание, но шевельнулись губы, а когда стих последний шёпот, шевельнулась и вода.
Сначала булькнуло у самой ладони, точно приветствовало, потом потянулось, закружило, забурлило вокруг ладони, разошлось под её рукой…
Гине отдёрнула руку, но бурление уже было нельзя остановить и медленно, под плеск воды вырастала фигура – серая, какая-то вся переливчатая от множества водяных брызг, посеребряных соучастницей-Луной, но совершенно безликая. Фигура горделиво повела тем, что могло бы назваться плечами, поворотила головою, что, впрочем, не сделало её больше человеческой, а осталось жутким и, наконец, сосредоточилось на Гине, которая была едва жива от ужаса и слышала как громко бьётся её сердце, при этом даже не соображая, что этот страшный звук она сама и есть – её жизнь.
Если бы кто видел её сейчас! Белая, испуганная, вжавшаяся в землю девчонка! Какая там ярлова дочь? Какая будущая ярлова жена? Так, слабая духом и телом, почти бессознательная девица, к которым в Седых Берегах никогда не бывало сочувствия – у всех жизнь трудна, слабых здесь не выносят, всем известное дело!
Потянулась меж тем длинная рука – серая, когтистая, не рука даже, а лапа что ли? Когтями венчанная, длиннее руки обыкновенной.
С трудом сообразила Гине. Деревянными от ужаса и холода пальцами вцепилась в монету, аккуратно, как умела, вложив в когти Тёмного Одда её же… впилась, понимая, что не сдюжит, не справится!
– Чего желаешь? – прошелестело в ветре, отозвалось в плеске воды. – За что ты платишь?
Вспомнилось сразу же всё и сразу! Вспомнилось поучение всё позабыть, чтобы опостылел дом – но нет. Ей это не подходит. Вспомнилось, чтоб забрал её Магнус, чтоб не дал ей стать чужою женой, но и это мимо – и отец не простит, и она сама себя не простит, да и Магнус, ежели хотел быть с нею, хоть бы к борьбе снизошёл!
Золота? Нет, и золото ей не нужно.
Нет, не за всем этим она шла, не от того думала долго над словами матери, не от  того примечала каждый свой шаг сюда, не для того боялась!
– Желаю не сомневаться, – ответила Гине. – Плачу за это.
Если не будет сомнений, она будет знать как поступить. Если не будет сомнений – она не будет жалеть ни о чём. Если не будет сомнений – будет покой и тот единственный, выбранный богами путь.
И всё это будет длиться годами. И неважно – будет тот ярл ей мужем или кто за ним или будет война – она всегда будет в правоте своей, в твёрдости своей и в покое своём.
Отпустила монету, мелькнула она серебряным боком в серости Тёмного Одда, исчезла, дрогнула, и мир качнулся, принимая плату.
***
Крик был пронзительным. Он резал уши и душу. Такой крик бывает только у тех, кто теряет разом всё. Для старухи Эльвы Магнус и был всем – любимый и единственный оставшийся сын, её опора, её надежда, её вера в завтрашний день.
Был для неё всем.
Теперь оставался только этот крик и горе матери, которая не могла понять как это случилось, что её родной сын лежит бездыханный и никто не может ему помочь? Разум отказывался принимать, сердце отказывалось верить и только крик, крик, который защищал ещё рассудок, который должен был обессилеть старое, но ещё живое тело, бил в самое небо…
Но небо было глухо. Глухи были боги. Равнодушны были далёкие скалы. Только вода, в которой и обрёл смерть свою Магнус, плескала где-то далеко-далеко, невидимая и ненавидимая.
– Пойдём, пойдём. – уговаривали старую Эльву, у которой больше ничего не оставалось. Уводили, тащили её, всегда слабую, ослабшую от горя ещё больше, с большим трудом. Оставалось лежать недвижимым тело.
Тело Магнуса.
Суетились люди. Переговаривались меж собою, что странное дело, чего же это понесло Магнуса вдруг к воде, да в одиночку? И потом – Магнус пловец отличный, а тут такое странное дело! Но дальше пересудов дело не шло. Не могло пойти – тело было, было ясно и случившееся – вода победила плоть человека, человек, быть может, не рассчитал уважение к воде и та его за то загубила.
– Надо сделать жертвоприношение в его честь.
– Надо поддержать Эльву.
Поглядывали подружки-напевки и в сторону Гине. Не знали – сочувствовать ей или нет? Та держалась так ровно, так спокойно, и так холодно было её лицо, словно бы умер кто-то далёкий ей, чужой, а не тот, от чьих взглядов она не столь давно ещё пламенела и смущалась.
– Ты… ты как? – решилась Ларнэ, спросила шёпотом, но сомнений не было – передаст другим, и даже скрываться не будет.
Гине оглядела Ларнэ, оглядела и других, стоявших в стороне, собравшихся не на беду Эльвы, а на неё-ярлову дочь посмотреть, да узнать как она отреагирует, да как переживёт всё это?
– А что я? – удивилась Гине. – Эльве хуже.
– Ну, это же Магнус, – растерялась Ларнэ.
– Вижу, что не кролик. Жаль, но у нас ещё есть достойные воины.
– Говорят, он на тебя смотреть перестал, когда узнал, что ты в другой надел отправишься! – сказала Ларнэ, ей хотелось, очевидно хотелось её страдания, увидеть, что та живая, что сочувствует, что горюет – так было правильно.
Но Гине думала о том, что Ларнэ, наверняка, знала это и раньше. Может быть не только она, но видя страдание подруги не сказала ей об этом. Говорила сейчас… зачем? Чтоб было больнее? Опоздала.
– Говорят, что луна падёт на землю, – ответила Гине и пошла прочь, не взглянув на подруг. Что ей было с ними говорить? Теперь уж не до того. Теперь надо было ждать иного и готовиться к иному.
Мать нагнала её сама, дёрнула за руку, развернула, спросила тихо:
– Теперь уж не до игрищ! Была у Тёмного Одда или нет? Признавай!
– Была, - спокойно ответила Гине.
– Что пожелала? Чтобы он умер? Пожелала, чтобы так избавил тебя от сомнений? Я же знаю, что сохла ты по нему! – мать наступала, она боялась правды и хотела знать её. Ей было нужно убедиться, что её дочь здесь не при чём. И то было ясно – ни одна мать не может остаться равнодушной к горю другой матери, потерявшей дитя, пусть это дитя и было на три головы её выше.
– Нет, не сохла, а если и было чего, так отсохла, – отозвалась Гине спокойно. Обвинения были ей смешны, она знала, что это не её вина. – Я пожелала то, что должна была. А что до цены, до слёз, в который живёт Тёмный Одд…
Гине помолчала, оценивая слова, которые должна была сказать, которые открыла сама в себе, пока держала руку на воде, разрываясь между страхом, любопытством и непониманием что загадать:
– А кто сказал, что это должны быть мои слёзы? Вокруг много женщин, так пусть они и плачут! И вообще – я замёрзла.
Гине поправила шубу, и, отняв руку матери от себя, пошла прочь, к тому будущему, которое её совершенно не страшило и не пугало, и было бессомненным.