120. В большие, Промтоварные Люди

Маер от слова маяться, маять - израбатывать майю - материальный мир.
А гоер - от слова go - ходить, исхаживать этот самый мир.
- Наверно, я Маер-Гоер, - говорит человек, смотрящий в окно.
Там идет юноша с гитарой на спине.
У него на щеках румянец, волосы пшеничного цвета собраны сзади в косу, он — качок.
Юношу зовут Костя Петров, но он всех просит, чтоб его звали Лингам (в переводе с санскрита "половой член"), юноша начитался ведической литературы и сочиняет песни про Тантру и Кали-югу.
Он умеет двупальцевым аккордом ерзать по струнам быстро-быстро.
Последняя песня, которую играли группой - призыв к Господу Калки.

          Первый куплет:
Господь Калки, приди и убери млеччх-
Куряк, мясоедов, и раскладушек ног.
Исторгни из уст своих разящий меч,
Поставь программу на ноль!

Маер-Гоер стаскивает с вытяжной трубы над газовой колонкой просушенную одежду - сейчас он оденется и побежит к проруби.
          Неожиданно он извлекает из-под ванной калопул, заряжает его, только что выкаканным в чашку, кошачьим калом, высовывает ствол в окно, прицеливается и нажимает курок.
          Воздушная струя гонит говенную пулю  в спину удаляющего Лингама, она проносится над ухом - промазал стрелок.

Но Лингам ничего не видит и не слышит - у него в ушах наушники - а там замес - барабанно-гитарные упражнения, чередующиеся с однообразным выкрикиванием слов на английском языке.
Маер-Гоер считает, что с утра россияне должны бежать рядами к проруби купаться - а не ходить с китайскими гитарами за спиной.
Такой ортодокс - анохорет.
Тоже начитался, что якобы ледяной бритвой воды срубается плазменное тело - старое, чтоб на его месте выступило новое; болезни-то накапливаются сначала в ауре - вот их и не станет.
Неизвестно, как там с аурой - но что родовая сила начинает просто кипеть - Маер-Гоер после каждого приседания в воду по шейку — чувствует.
Произведя калопулянье, он, обгоняя всяких качков со струнными клюшками, бежит к проруби.
По аллее, ведущей от Торговых рядов к озеру, можно каждое утро видеть гуляющих людей, с которыми здоровается бегун.
Всякий раз он думает над словом «мордвины» - как оно образовано. Это «мордва плюс венеды», как венгры это «венеды плюс угры».
В голову приходит слово  «морвены»-судные каналы - потоки людей, текущие среди деревьев к воде.
По бокам дорожки сухие березы  вымирающие, поваленные тополя, заброшенная непроходимая чаша.
                В лесопарке сыро пусто,
                От листвы светло.
                Если, друг мой, очень густо, -
                Глыкни граммов сто!

                Кончить можно и в беседке
                Намотав косу меж крыл.
                Где висит стакан на ветке,
                Кто-то осень пил!

                Завтра  в скифские просторы
                Выпал первый снег,
                Мы Орда. Живем,  как горы...
                И себе и всем на смех.
               
          - дополнительно вспоминал свои стишки Маер-Гоер.
          Теперь стаканов на ветке нет - пол-лесопарка вырубили, воздвигли навесную автомобильную трассу поперек людского пути на озеро.

За что боролась Резинкина с Кожевой и Пруфачевниковым - все пошло прахом. В Крыске построили "золотой" завод, а вокруг Эрзории тоже выросли вредные предприятия. Демонстрации протеста стали привычны. "Хотите, протестуйте, а мы будем делать свое дело",  - так  про себя  решили начальники, живя в Москве, изредка наезжая в свою вотчину, из которой извлекали прибыль (пометка читателя: на островах они живут!)

Дома не успевает морж раздеться, как дверь начинает сотрясаться от ударов - последовательность и длительность которых все та же.
Маеру-Гоеру сразу становится ясно - кто пришел: живая рука, ты не меняешься в наше переменчивое время - ты подаешь известные сигналы!
На пороге стоял Зигфрид Чуланкин - он же Тор Батурин-Долгих, он же Екорный Бабай, он же участник группы какофонской "Рябуки".

Открывающий створ увидел свинцовую улыбку и сразу же почувствовал крепкую шершавую ладонь литератора, пишущего письма в Кремль о своей жизни. Вот и опять пожаловал вандал из вандалов, морвен из морвенов, эколого-анархист, живущий частным порядком за городом.
Дом его завален старой, звуковоспроизводящей аппаратурой.
Помимо ее на полу и на подоконниках лежали этикетки, жестяные банки, монеты СССР, и рядком складированы пустые бутылки.
Отдельно на столе громоздились  сборники стихотворений Зигфрида Чуланкина - они иногда дарились автором случайным людям, реже продавались.
Пространство оглашалось песнями из радиоприемника - постоянно шла передача "По вашим заявкам".
- Все сидишь? - сказал Чуланкин, хотя Маер-Гоер стоял, - когда в Москву поедешь - выбиваться в большие, промтоварные люди? Когда я тебя буду слушать по радио и смотреть по телевизору?
Это была давняя мечта Зигфрида отправить Маера в Москву и всем рассказывать потом - гордиться знакомством с известным человеком.
- Ты смотри, Ватерпас Худяйлов поет какую-то чушь и заработал миллионы. А у тебя хорошие песни, а ты сидишь в Эрзорке.
Это была правда. Правда еще была в том, что Маер-Гоер прикипел всем сердцем к эрзорским просторам, которые воспевал Сигурд Звонкий, бард Кирилл Драгоценновинов, да и сам Магер не отставал от них.
В это время уже с другой стороны проследовал под окном Костя Петров - и вновь извлекалось калопульное ружье, и посылался заряд - намеренно мимо.

Музыкант Петров был хмур. С товарищами по группе они опять поругались - в каком стиле играть: гранджкор, дефметалл, сатанготикметалл , или ослиный панк.
      Хитами тогда были две песни с примечательными словами. В первой запоминалось:
           Нет воды - нельзя помыть муды!
           Во второй несколько раз повторяющийся куплет:
           Хочу и — баста!
          Петровцам очень хотелось приблизиться по уровню к этим вершинам - но пока не удавалось.

        Как мог Маер-Гоер покинуть эти места, где вдобавок можно было услышать от Гиревой - "ах зачем меня выдали за немилого мужа старого", да и Драгоценновинов поддавал, что есть силы, поя "душа всей России — эрзя".
       - Да, ты, Чулан, дороже мне всех москалей! - сказал развешивающий одежду для просушки на выхлопную трубу. Маер-Гоер лукавил. Местное искусство он не любил всеми своими моржовыми заушинами - потому что был сродни герою Достоевского в "Записках из подполья" - как и герою он был интересен только сам себе. Собраться и ехать в Москву - у него была кишка тонка, - он ее только тренировал, чтоб покрепче стала - бегом каждый день и окуном в структурированную воду температурой +40С. Еще он считал, что мало и недостаточно гениально написал.
           А написал он так, что Зигфрид Чуланкин дал ему премию "Краюха хлеба" - поэт учредил премию своего имени и раз в год дворницкую месячную зарплату отдавал лауреату, которого сам назначал. Первым стал морж — калопулятор.
            Новость об этом деянии попала в СМИ. Из зарубежной газеты мирового распространения "Сурамокшасьен" на мерседесе прикатил корреспондент с переводчицей - увидеть собственными глазами деятелей провинциальной культуры. Девица, похожая на лесбиянку, переводила, а мужчинка, совмещающий черты гомика и оффисного клерка, спрашивал. Чуланкин после этого стал знаменитостью: заважничал, забросил отделку стихов и еще хотел, чтоб интересовались им и его проектами. Им и стали интересоваться время от времени газеты и телевиденье - подсылая к нему молоденьких корреспонденток только что принятых на работу - поточить перо об чудака-дворника. Интервью Зигфрид давал прямо на площади, которую мел, опершись о метлу. Маер ему как-то посоветовал: лучше бы ты на палку воткнул микрофон, и спел, танцуя, одну из наших рябучных песен.
          Надо сказать, что вместо "Какофонии" два эрзосца иногда называли свою группу кухонную "Рябуки", где, как вы помните, Маер - гитара, рык, тексты, музыка; Зигфрид - возгласы, побрякушки, словосочетания (Бэст использовался, как вопленник).
          Рябук - кардинальное слово, считали самодеятельные исполнители. Бук - книга. А первый слог - "Все плохое для меня начинается на "ря" - говорил бук-обэреут Данила Хармс. В наше время все надо понимать наоборот.
           Пустое и есть наполненное, плохое и есть хорошее.

Маер-Гоер приглашает Зигфрида Чуланкина к столу - выпить чаю. К чаю он подает чесночное сало с черным хлебом.
- Ты знаешь, почему мусульмане и иудеи не едят свинину? - спрашивает Зигфрид, поднося фарфоровую чашку, расписанную золотом, к своим, истерзанным произнесением букв алфавита, губам.
- Знаю. Потому что древние люди спаривались со свиньями.
- Человечина - она сладимая, как сахар, - за спиной у доморощенных философов радиотранслятор - идет чтение романа "Угрюм-река", и как раз к месту народный артист произносит слова своего героя Фильки Шкворня - таежного каннибала.
- Во-во, - кивает Зигфрид.
А Маер-Гоер подхватывает:
- У нас людей едят в переносном смысле. На Руси  издавна известно слово «мироед».Это тот, кто  в разговоре слова не
дает сказать, руку крепко пожимает,
похлопывает по плечу,
баллотируется в депутаты
и губернаторы, выступает
по телевизору, ходит
в пиджаке с галстуком,
в машине у него играет
блатной шансон…
И кто вдобавок дружит
с бандитами и воровскими авторитетами,
у кого жена топ-модель,
кто ездит на охоту,
у кого особняк с охранником,
и кому дают девы
в красных сарафанах
хлеб-соль.
         
     В мире есть только одна проблема — потребление: Бог родил людей одинаковыми - но с разными языками - культурами. И вот с помощью языка, один человек убедил другого, что ему надо больше воздуха, пищи, одежды и домов - и давай первый захватывать - мироедствовать.

Поэтому нам не нужны языки и культуры.

Нужен один - фаллос.

И одна - музыка.

- Сядь, что ты разошелся? Не могу я это слушать. Я Сигурдец, - сказал Тригфрид Чуланскоу.
Так друзья, поглядывая друг на друга, продолжают пить чай из хлорированной водопроводной воды - проводят время.
Вдруг крик со двора:
- Стой, сука ****ая, потрох вырву.

Маер-Гоер опять залезает под ванну и достает в третий раз калопул и с возгласом: разгосударствлю, отваучероваю! - стреляет пейнтбольными шариками, где вместо краски уже кошкины пушинки - какашки все кончились, пришлось в углах собирать летучую шерсть - по новым русским шайтанам, которые сгрудились на своих дорогих иномарках - не могут разъехаться. Рядом сидят шайтанки в дорогих мехах. А дальше монстры дворовой медитации на бревне и под бревном.
- Уф! Устал, - говорит Маер-Гоер, постреляв, - сейчас я тебе почитаю что-нибудь.
- Ну, ну, - в лад ему вторит Зигфрид Чуланкину, мажа заваристой хлоркой усы.
         
         
- Помоги, - говорит Маер-Гоер, выволакивая на середину прихожей тяжелый чемодан.
               -  Что здесь?
        - Это книги, которые я собирал под девизом "Как не надо писать". Поможешь отнести их на помойку?

- Ну-ка, дай посмотреть, как не надо писать?
Чуланкин открывает чемодан, начинает перебирать книжки.
- Так: Афромякина, Журчкова, Сифонова, Костогрызова, Гаморин…
- Девоньки-курилки издали чтилки. А с ними и Пиндаренов. Недаром известный писатель Фюлерошвили говорит, что вся литература создана курящими людьми.
- Ну, да, теми, кто на сере. Через нее в наш мир приходят несветлые существа.
Недолго думая, Маер-Гоер и книгу "Светское время" отправляет в чемодан.
- Пусть тоже к ним присоединяется. По помойкам сейчас рыщут истинные ценители книг - может, кому в библиотеку попадет. Да, и, пожалуй, "писать" в стиле "джазмэя" не надо.