Глава 9. Объяснение

Неделя после совещания тянулась невыносимо. К среде Герман и Полина окончательно перебрались в филиал и обосновались в своих кабинетах. Первые рабочие дни после похорон Лизы вышли скомканными, наполненными суетой ремонта и лихорадочной предпусковой жизнью филиала.
В этой суматохе Герман лишь несколько раз мельком сталкивался с Полиной в узком коридоре. Коротко, глухо здороваясь, он стыдливо опускал глаза при встрече, так и не найдя в себе сил начать с ней разговор. Они оба понимали, что им необходимо объясниться, но решиться на этот шаг первым оказалось непросто. Время стремительно и неумолимо утекало: кабинеты и коридоры скоро наполнятся работниками, которые не позволят им быть искренними, как это случалось до смерти Лизы.
Внутри каждого взрастало редкое переживание безысходности. Они словно увязли в патоке безвременья, где реальная жизнь стала лишь карикатурным фоном для их застывших переживаний. Обоюдное стремление друг к другу словно окаменело, лишив их голоса. Эмоции спутались в тугой ком, а зарождающееся чувство было сродни внезапной остановке, насильственно прерванной какой-то неведомой силой. Страх, стыд, совесть – что это? Герман не находил ответов. Непреодолимое, сковавшее душу чувство овладело им, породив внезапную преграду и невозможность продолжать отношения. Как жить дальше? Что делать? Простые вопросы казались абсолютно неразрешимыми. Мир вокруг Германа продолжал неустанно двигаться, а он намертво застрял, словно прибитый к полу этими безответными вопросами.
Герман несколько раз подходил к двери её кабинета, уже держа наготове фразу, с которой войдёт, но каждый раз разворачивался. Однажды он простоял у порога целую минуту, слушая, как она обсуждает с бухгалтерией какие-то сметы. Её голос звучал непривычно – спокойно и деловито. Он понял, что не может войти. Не потому что боялся отказа, а потому что за этой дверью теперь была другая Полина, и он не знал, как к ней подступиться.
Им обоим был жизненно необходим этот разговор, но глаза панически избегали встречи. Упрямое, необъяснимое и непреодолимое молчание воцарилось между ними.
Общение, которое должно было стать спасением, превратилось в пытку. Чувствуя выжигающую горечь, они молча расходились по разным углам филиала, не в силах преодолеть возникшую пропасть.
В среду вечером Герман вызвал прораба и Полину, чтобы проверить сроки окончания ремонта по нескольким помещениям. Они сидели за столом: прораб напротив, Полина — сбоку, так близко, что Герман видел, как её пальцы нервно сжимают ручку. Он отчитывал прораба, склонившись над чертежами, а Полина лишь едва кивала, не поднимая глаз. Когда прораб ушёл, хлопнув дверью, тишина в кабинете стала густой, почти осязаемой.
И тут до Германа донёсся тот самый, едва уловимый шлейф её духов. Тот самый аромат, который он впервые почувствовал на собеседовании, когда она только вошла в комнату. Тогда этот запах казался ему обещанием чего-то нового, недоступного. Сейчас он ударил в голову, как внезапная волна тепла, обжигая изнутри. Она была здесь, в шаге от него, и одновременно – бесконечно далеко.
Полина медленно встала. Ни один из них не поднял глаз. Она взялась за ручку двери, и эти секунды показались Герману вечностью. Дверь закрылась, оставив после себя лишь тающее эхо аромата и пустой стул, на котором она только что сидела.
Герман бессильно откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. В комнате было тихо, но тревожно – словно чьё-то незримое, давящее присутствие не позволяло расслабиться ни на миг. Липкие мысли не отпускали.
«Что ей стоило задержаться на пару минут и сказать мне хоть несколько слов?» — с глухой обидой подумал Герман. — «Просто несколько пустых, дежурных фраз, чтобы я мог за что-то зацепиться и начать нормальный разговор…»
Вдруг рядом, словно из пустоты, прозвучал чужой, издевательский голос:
— А что именно ты от неё сейчас ждёшь? Хочешь, чтобы она с порога бросилась тебе на шею и зарыдала, умоляя простить? Она же ясно сказала – вы «никто» друг другу. Глупец… ты наивно надеешься, что после всего случившегося между вами может быть что-то? Кому ты сдался со своей любовью…
Герман резко очнулся, услышав чёткий, короткий стук в дверь.
— Что за чёрт! — машинально выругался он вслух, ещё толком не оправившись от наваждения. — Войдите! Кто там?
— Это я, — тихо произнесла Полина, стоя в дверях.
— Ты!.. — Герман ошеломлённо уставился на неё, в первую секунду не понимая причины её внезапного возвращения.
— Можно войти? — спросила Полина, не переступая порог.
— Да, конечно, проходи, присаживайся.
— Герман, нам нужно переговорить, — она аккуратно закрыла за собой дверь.
— Да, я тоже так думаю, — смутился Герман. — Только честно говоря, сейчас я даже не знаю, с чего начать.
— Почему?
— Ты стала какой-то другой — совершенно чужой. Я не понимаю, с чего вообще стоит начинать.
— Герман, я прекрасно понимаю, тебе сейчас нелегко, и…
— Полина, не придумывай, всё нормально, — Герман судорожно попытался вернуть себе привычный независимый образ, но Полина решительно перебила его на полуслове:
— Герман, прошу тебя, не надо сейчас так глупо прятаться за эту твою маску. Я же отлично вижу, что прямо сейчас с тобой происходит. Каким бы железным и невозмутимым ты ни хотел казаться, смерть Лизы нельзя вот так просто взять и промотать, как плёнку, на самый конец фильма со счастливым финалом. Это страшная трагедия, и она глубоко тебя задела…
— Полина…
— Не перебивай меня, пожалуйста. Прошу, только не сейчас, — Полина глубоко, прерывисто вздохнула, глядя в окно. — Мне тоже нелегко, хотя, наверное, гораздо проще, чем тебе. Я Лизу видела всего несколько раз. Мы не были с ней даже приятельницами и не успели стать соперницами. Но всё равно я чувствую себя виноватой…
— Полина, — Герман резко встал из-за стола, в два шага пересёк кабинет и подошёл к ней вплотную. — В чём? В чём ты можешь быть виновата? Что за глупость, Полина?
— Герман, ты сам прекрасно знаешь в чём.
— Любимая моя… — Герман отчаянно, крепко обнял Полину, почувствовав, как она прерывисто и учащённо дышит в его объятиях. — В этом нет и никогда не было ни капли твоей вины. Совершенно никакой, слышишь? Чем же ты можешь быть виновата? Разве только тем, что ты просто есть на этом свете? За это нельзя винить никого.
Герман изо всех сил сжал её в своих объятиях и нежно прижался небритой щекой к её лицу.
— Я так долго ждал тебя, Полин. Я не могу тебя сейчас кому-то отдать или глупо потерять. В этой пустоте у меня ведь совершенно ничего больше не осталось, кроме тебя одной, — он внезапно бессильно опустился перед ней на колени и принялся лихорадочно, слепо целовать её тонкие руки. — Я никогда не отпущу тебя, понимаешь? Это просто невозможно, слышишь меня?!
Его горячие поцелуи и слёзы обжигали её пальцы. Полина испуганно отвернулась в сторону, боясь слушать эти безумные признания. Сердце бешено трепетало, наполняясь тем самым всепоглощающим чувством, в которое она давно перестала верить. Всё её одиночество в одночасье рассыпалось перед этой внезапно, пугающей страстью. Крупные слёзы сами собой выступили на её глазах.
— Герман, послушай меня… — тихо прошептала она сквозь слёзы. — Я уйду из банка сразу после официального открытия филиала. Я помогу тебе во всём, до конца, но так дальше жить не могу. Мы всё равно не сможем быть вместе…
— Нет! Ты никуда не уйдёшь! Я не отпущу тебя! Я никогда и никому на этом свете тебя не отдам!
— Герман, прости… — судорожно вырвавшись из его объятий, Полина быстро вышла из кабинета, почти побежала, оставив ошеломлённого Зимина на коленях посреди пустого кабинета.
Полина ушла, не оборачиваясь. Дверь тихо щелкнула за ней. Герман остался на коленях посреди кабинета, не в силах сдвинуться с места. Он смотрел на закрытую дверь, а руки, которые только что держали её, медленно опустились, сохраняя тепло её прикосновения.
Словно собравшись с мыслями, он медленно выпрямился, подошёл к столу, сел в кресло и закрыл глаза. В кабинете воцарилась тишина — слишком гнетущая и глубокая. Он сидел так долго — минуту, может, две. Потом открыл глаза.
«Герман, это ещё не конец, — подумал он. — Она ведь не принесла заявление. Сказала — после открытия филиала. Значит, у меня есть время. Значит, она даёт мне время».
Он взглянул на календарь на стене. До открытия — две недели… целых две недели.
«Нет, она не ушла. Она просто... испугалась. Устала от всего этого — от меня, от истории с Лизой, от всего».
Герман встал и подошёл к окну. Вечерняя Москва шумела летней жизнью.
«Не нужно давить, — подумал он. — Не сейчас. Ей нужно время. Мне нужно время. Нам нужно время… но времени не так много.»
«В пятницу, — решил он. — В пятницу я поговорю с ней снова. Но не так. Не здесь, не сейчас. Нужно всё обсудить до отъезда. Сейчас — командировка, открытие, рутина и ещё Бог знает что… Я могу выиграть время...»
«Я верну тебя, Полина, — тихо сказал он в пустоту кабинета. — Обязательно верну.»
На следующее утро Полина собиралась на работу в привычном ритме, стараясь не думать о вчерашнем признании Германа. Она решила с головой уйти в дела – расставить мебель в кабинете отдела продаж или заняться чем угодно, лишь бы не оставаться наедине со своими мыслями.
Когда последние приготовления были закончены и Полина уже потянулась за сумкой, зазвонил телефон.
— Алло, — сдержанно ответила Полина на звонок с незнакомого номера, закрывая входную дверь.
— А где тут живет самая красивая банкирша мира? — раздался в трубке женский голос, неуклюже пытающийся имитировать мужской бас.
— Лариска! Ты! — засмеялась Полина.
— А.. узнала, — прыснула в ответ подруга.
— Ты где? Как ты? Ты в Москве? — засыпала ее вопросами Полина. — Ты не представляешь, как я рада тебя слышать!
— Смотри-ка, рада она! — усмехнулась Лариса. — А чего тогда сама не звонишь и не пишешь?
— Так ты в Москве или в Лондоне? И что это за номер?
— Мы в Москве, но завтра утром улетаем в Пекин. Так что у нас есть свободный день. Хочешь встретиться?
— Конечно, я очень хочу, — обрадовалась Полина. — Только ты ведь с мужем.
— Да ничего страшного, посидит в гостинице, — Лариса на фоне зашуршала багажом. — Слушай, мы еще в аэропорту. Я могу подъехать к тебе часам к двенадцати. Скинь точку, посидим, поговорим. Я тоже ужасно соскучилась.
Полина добежала до метро и, пока ехала, выбрала небольшое кафе на Садовом кольце – совсем рядом с филиалом. Она отправила локацию Ларисе и почувствовала, как на душе стало легче: встреча с близким человеком, который не знал ни о Лизе, ни о Германе, ни о безумии последних дней, была как нельзя кстати.
Полина вошла в филиал с решительным настроем и тут же взяла всё в свои руки. С неожиданным задором она руководила хмурыми грузчиками, указывая, где расставить мебель. В самый разгар спора с бригадиром в дверях показался Герман. Вспомнив о своем обещании не попадаться ей на глаза до пятницы, он поспешно ретировался. Закончив дела и отпустив рабочих, Полина отправилась в кафе. Лариса, её подруга еще со студенческих времен, уже ждала за столиком у окна, приветливо помахивая рукой.
— Привет! — Лариса вскочила и обняла её. — Ты как? Я уже час не могу дозвониться! Думала, ты не придешь.
— Ларис, ну как я могла не прийти? — Полина улыбнулась, — Просто завал на работе. Пришлось с грузчиками выяснять отношения. Там, знаешь, сложный социальный слой. Одни претензии.
— Ну, рассказывай, — Лариса сразу перешла на допрос, как только они сели. — Ты в начале июля писала, что перешла в новый банк?
— Да, — спокойно ответила Полина, просматривая меню.
— Ну чего ты такая бука, — светилась Лариса. — Что за банк? Как коллеги? И главное — как мужчины? Есть кто-то интересный?
Полина оторвала взгляд от меню и с наигранным укором посмотрела на Ларису.
— Лариса... ты все о мужиках.
— Что? — подруга насторожилась. — Все так плохо?
— Не знаю, — Полина посмотрела в окно. — Я не знаю, даже как тебе и рассказать все, чтобы ты сразу с самолета всё правильно поняла.
— Так, всё, — Лариса отложила вилку. — Рассказывай подробно. Кто он? Женат? Начальник?
— Начальник, — Полина с грустью улыбнулась.
— Так, сюжетец! — Лариса картинно потерла руки. — Рассказывай, не томи.
— Он... — Полина запнулась. — Всё сложно, Ларис. Очень сложно.
— Он женат? Или у него кто-то есть?
— Хуже, — Полина вздохнула. — У него... была девушка. Она недавно погибла. Там какая-то нелепая история… в общем ее насмерть сбил автомобиль.
Лариса помолчала
— Ого! Начало не очень. И сколько времени прошло?
— Около недели.
— Ты ей дорожку что ли перебежала?
— Выходит так, — Полина незаметно вытерла салфеткой слезу.
— Ну, ну…ты чего расклеиваешься прямо на глазах, — Лариса положила руку на плечо Полине. — Соберись немедленно.
— Я не знаю. Я честно несколько дней уже реветь хочу от этого дурдома…
Полина взяла вторую салфетку и наконец, сдавшись под вопросами Ларисы поведала ей свою историю.
— Ни хрена себе! — воскликнула Лариса сразу после рассказа Полины о вчерашнем поведении Германа. Некоторые посетители кафе даже повернулись в сторону столика за которым сидели девушки. — Полный Шекспир!
 — Н-да. — Полина задумалась. — Я просто... я чувствую, что он... не представляю, как это все разрулить.
— Подожди-ка, так ты сама-то, что чувствуешь? — Лариса внимательно посмотрела на подругу в ожидании ответа.
— Я похоже тоже…
— Влюбилась!? — задорно спросила Лариса.
— Типа того, — Полина нахмурилась.
— Ну ты даешь, подруга! — Лариса ошарашенно смотрела на Полину.
Дверь кафе открылась, и вошел Герман. Полина вздрогнула: она совсем не ожидала его здесь увидеть. В груди стало тесно, а лицо предательски изменилось. Он выглядел измотанным: небритый, в рубашке с закатанными рукавами, с потухшим взглядом. Герман заказал кофе с собой и начал оглядывать зал. Полина, не желая попадаться ему на глаза, быстро пересела на другой стул, повернувшись к нему спиной.
— Ты чего по стульям скачешь? — прошептала Лариса, не сводя глаз с Германа. —Это он, что ли? Смотри, как побледнела…
Полина кивнула, не в силах вымолвить ни слова.
— Ничего себе, красавчик! — Лариса присвистнула. — И такой мужик стоя на коленях тебе руки целовал?
— Лариса…
— Ты, конечно, думай обо мне что хочешь, но, по-моему, ты немного преувеличиваешь историю с этой его бывшей. С такими мужиками подобные вещи случаются. Кстати, если ты говоришь, что ее случайно сбила машина, то я, честно говоря, не понимаю твоих угрызений.
— В смысле?
— Он ей что изменил что ли с тобой? — откровенно спросила Лариса. — Между вами, что-нибудь было?
— Нет, но…
— Нет! — удивилась Лариса. — Тогда в чем твоя вина? Ну, попала девочка в переплет, бывает. Ты то в чем виновата?
— Вот и он так говорит, — тихо сказала Полина и вернулась на свое место, заметив, что Герман ушел. — Говорит, что никто не виноват в том, что я появилась в его жизни позже нее.
— Ну правильно говорит.
— Не знаю…
— Секундочку, — Лариса ответила на звонок. — Так, мой там уже в гостинице завыл.
— Тебе уже надо уходить? — с сожалением спросила Полина.
— Да, подруга, мне надо бежать, — Лариса поставила сумку на ноги и пристально посмотрела на подругу. — Я тебе знаешь, что скажу… решай сердцем. Вот отбрось все и решай сердцем. Если душа лежит к нему, то иди к нему… Это, знаешь, такой высший знак, — Лариса махнула рукой, — я об этом в интернете у одной тетки читала. Там статья была, про интуицию, карму и всё такое. Короче, если душа лежит — значит, надо идти, а потом разберетесь что к чему…
Полина вновь прослезилась и обняла Ларису.
— И не кисни, пиши и звони мне. Я теперь пока окончание твоей истории не узнаю не успокоюсь. Завтра из Китая тебе позвоню. Все целую.
— Целую, — Полина попрощалась с Ларисой и, посмотрев в окно, почувствовала облегчение. Простые и примитивные рассуждения Ларисы оказались как нельзя кстати и позволили Полине несколько иначе взглянуть на всю цепочку судьбоносных и роковых событий последних дней.
Закончив обед, она расплатилась и направилась в филиал, уверенно шагая по расплавленному июльской жарой Садовому кольцу, не подозревая, что внезапное облегчение скоро сменится неприятными новостями от отца, неделя которого выдалась не менее насыщенной чем у Полины.
Жизнь Николая Михайловича в N-ске вошла в свою размеренную колею. Съемная квартира постепенно перестала казаться чужой: Гончаров разложил вещи, а на стену повесил ту самую памятную фотографию с супругой, о которой когда-то рассказывал Кулагину.
Кухня, небольшая, но уютная, стала его утренним убежищем. За чашкой кофе он наблюдал, как просыпается маленький город. Путь до фабрики пролегал через парк и старый рынок до автобусной остановки возле школы – маршрут, ставший привычным до автоматизма. Гончаров все реже стал пользоваться машиной Кулагина, предпочитая городской транспорт.
В магазине на углу продавщица Зинаида уже знала его предпочтения: «Как обычно, Николай Михайлович?». Он кивал, расплачивался, а в ответ неизменно слышал теплое: «Хорошего дня». Было в этом простом узнавании что-то по-настоящему ценное.
На фабрике дни сливались в череду планерок, обходов цехов и бумажной работы. Он уже не представлял свою жизнь без гула станков, запахов древесины и лака.
Первое время он чувствовал на себе настороженные взгляды рабочих – «московский» в костюме, но со временим отношение к нему изменилось и многие начали здороваться первыми, не считая его чужаком.
Вечерние прогулки по району – сквер, детская площадка, уютные дворы – стали любимым времяпровождением. Приветствие соседского мальчишки с собакой, ответный взмах руки – всё это складывалось в картину новой, тихой жизни. Здесь, вдали от Москвы, жизнь текла проще и тише. И в этой простоте он наконец обрел то, чего ему так не хватало – ощущение собственной нужности.
Однако на фабрике царил отнюдь не тот порядок, о котором мечтал Гончаров во время своих вечерних прогулок. По мере приближения реконструкции обстановка накалялась, а импульсивный стиль управления Кулагина превращал рабочий процесс в череду непредсказуемых кризисов.
Николай Михайлович с каждым рабочим днём заново открывал для себя Александра Евгеньевича. Его скоропалительность и безрассудство сначала смущали, а затем начали пугать. Гончаров, человек прямой, никак не мог смириться с самодурством генерального директора и принять его методы.
Особую тревогу вызывала болезненная мнительность Кулагина. Бывало, он запирался с Николаем Михайловичем в кабинете и часами делился подозрениями, приписывая подчиненным участие в мифических заговорах и требуя советов, как их «приструнить». Гончаров, человек далёкий от всякой психологии и интриг, пытался уверить Кулагина в обратном как мог, но никакие доводы «наставника» не разубеждали его в собственных страхах.
Странности Кулагина проявлялись и в разговорах с Гончаровым о Борисе Юрьевиче. Александр Евгеньевич внезапно замолкал, подавался вперед и, переходя на заговорщический шепот с придыханием, пересказывал свои контакты с Тишлером. Он озирался по сторонам, прищуривался и с настойчивостью вопрошал, уловил ли Гончаров «истинный смысл» сказанного, намекая на некий таинственный подтекст. Николай Михайлович в такие моменты чувствовал себя неловко и всякий раз пытался узнать, когда же наконец можно будет познакомиться с Тишлером. Однако Кулагин неизменно отказывал, ссылаясь на невероятную занятость Бориса Юрьевича.
Помимо сложностей с Александром Евгеньевичем, Николай Михайлович обнаружил серьезные нарушения в проектах инженерных систем. Сазонов, отвечающий за эксплуатацию фабрики и вызванный для объяснений, лишь подтвердил худшие опасения: он представил внушительный список недочетов, которые были полностью проигнорированы проектировщиками.
— Кулагин же всё подписал, — твёрдо сказал Сазонов. — Вот пусть и отвечает за этот бардак. Я же не попугай, чтобы одно и то же повторять!
Проектировщики и генподрядчик оказались на удивление инертными. На запросы Гончарова они реагировали неохотно – ни споря, ни возражая, ни отстаивая выполненные проекты. Словно им было всё равно, что получится в итоге.
Но больше всего Гончарова поразило другое: вся эта проектная документация уже была согласована Кулагиным, как и заявил Сазонов. Николай Михайлович гнал от себя неприятную мысль, но всё выглядело так, словно тот подписал документацию, даже не разобравшись. Гончаров не мог понять: либо это полная безграмотность, либо... что-то «тёмное» и он не знал, что хуже.
Теперь образ целеустремленного реформатора, каким Кулагин казался Гончарову в Москве, стремительно тускнел. И постепенно не только Кулагин, но и всё происходящее вокруг становилось чем-то совсем иным – тем, чего Николай Михайлович никак не мог осознать.
По вечерам, в тишине опустевших цехов, в памяти Николая Михайловича всё чаще всплывали слова Полины: «Вся эта история кажется мне странной с самого начала». И её предостережение, брошенное почти шепотом: «...с твоим-то сердцем».
Тогда он лишь отмахнулся, списав всё на её излишнюю тревожность. Но теперь, посреди этого хаоса, под левой лопаткой привычно и неприятно заныло. Он уже не был так уверен, что зря не прислушался к ней раньше.
С самого утра четверга Николая Михайловича не покидало тревожное предчувствие. Стоило ему мельком увидеть изможденного, не выспавшегося Кулагина, как он понял: день обещает быть тяжелым.
В приемной его встретила Екатерина: она выглядела совершенно измученной и, пряча заплаканные глаза, звонко чеканила пальцами по клавиатуре.
— Катя, доброе утро! — поздоровался Гончаров. — С вами все в порядке?
— Да, Николай Михайлович, все хорошо, — шмыгнув носом, и не отрываясь от монитора, ответила Екатерина, — презентацию Александру Евгеньевичу срочно делаю. Извините, Николай Михайлович, не могу отвлекаться.
— Понятно, — ответил Николай Михайлович. — Я тут документы принес на подпись Александру Евгеньевичу. Возьмите, пожалуйста, я все проверил и завизировал.
Гончаров оставил кипу счетов и вышел, чувствуя, что надвигается нечто невообразимое. И он не ошибся.
Накануне Александр Евгеньевич нескладно отчитался у Бориса Юрьевича, и тот остался возмущён ходом изготовления школьной мебели. Чувствуя недовольство владельца фабрики, Кулагин в попытках оправдаться договорился Бог знает до чего. Стараясь сгладить ситуацию, Александр Евгеньевич в холопском рвении наплел ему такую несусветную чушь о новых услугах фабрики, что к своему ужасу — или удивлению — получил «добро» и даже смягчил раздражение Тишлера.
Окрылённый неожиданной поддержкой, Александр Евгеньевич всю ночь лихорадочно «конструировал» сомнительные схемы и делал расчёты, которые тут же отправлял Екатерине для подготовки презентации. Под утро, так и не придя ни к чему путному, он решил созвать экстренное совещание, чтобы поделиться с коллегами своими «новаторскими» идеями.
Вернувшись в кабинет, Николай Михайлович налил себе кофе, оставшись наедине с грузом неразрешимых вопросов. Посмотрев в залитое солнцем окно, он хотел было пройтись по территории фабрики, развеяться, но его планы нарушила растерянная Катя. Заглянув в кабинет, она на бегу бросила, что его ждут на совещании у Кулагина, и тут же скрылась.
У зала заседаний уже толпились руководители. Они раздражённо перешептывались, гадая, что ещё взбрело в голову директору. В приглушённых разговорах всплывали самые невероятные догадки, кое-где слышались сдержанные смешки. Никто из них, равно как и Николай Михайлович, даже не подозревал, что им предстоит стать невольными участниками фарса, устроенного Кулагиным.
— Проходите, — Катя появилась из зала и махнула рукой.
Как только участники расселись полукругом напротив экрана, в зашторенный зал вошёл Александр Евгеньевич и, бегло поздоровавшись, приступил к презентации.
Многие руководители, включая Николая Михайловича, выслушивали его «инновационные» предложения с нарастающим раздражением. Так, например, он придумал открыть автомойку и, узнав, что столовая и буфет фактически являются дотационными, решил установить в центральном парке города палатку с пирожками. Ни первая, ни вторая инициатива не нашли отклика среди руководителей фабрики.
— Так, Позёмкин присутствует? — нервничал Кулагин, возившись с пультом. — Виктор Николаевич!? Вы здесь?
— Я здесь, Александр Евгеньевич, — Виктор Николаевич робко протянул руку вверх.
— Да, откройте шторы наконец! Катя!
— Александр Евгеньевич, я здесь, — отозвалась Екатерина из угла.
— Что вы думаете? — Кулагин впился взглядом в директора столовой.
— По автомойке? — растерялся Виктор Николаевич.
— По автомойке я Сазонова заслушаю. Кстати, где он? — закипал Кулагин — Вы чего по углам все разбежались? Я, что каждого должен искать?
— Я тут, — встал Сазонов.
— Вижу, — Кулагин быстро приказал. — Следующим выступишь по автомойке.
— Выступлю, — Сазонов сел, недовольно оглядев коллег.
— Виктор Николаевич, что по пирожкам скажете? — спросил Кулагин.
— Я даже не знаю. Мы никогда не торговали в городе. Да и организовать такую выездную торговлю будет нелегко или даже невозможно, — Виктор Николаевич пошел пятнами и достав платок из кармана, вытер выступивший от волнения пот на лбу. — Там в парке армяне съедят нас с нашими пирожками. Надо же ларек покупать, машину для доставки, лицензию получать и продавцы нужны. Если мы в реконструкцию уходим, то как же это всё успеть. Уж август на носу…
— А я от вас, Виктор Николаевич, другого ответа и не ожидал, — злобно усмехнулся Кулагин. — Конечно, это не котов откармливать за государственный счёт!
— Ну, зачем вы так Александр Евгеньевич? — Позёмкин опустил глаза. — У нас производственные мощности и ассортимент кондитерского цеха тоже ограничены. Оборудованию уже больше двадцати лет.
— Значит у армян, как вы выразились, мощности есть, а у нас нет! Так получается?
— Я про армян не знаю, — Виктор Николаевич окончательно стушевался.
— Позвольте, Александр Евгеньевич, — на себя обратила внимание Алевтина Павловна. — Борис Юрьевич на прошлой неделе четко дал понять, что расширять штат не позволит, даже по срочным договорам.
— Спасибо, за своевременный комментарий Алевтина Павловна… — язвительно произнес Кулагин и, не найдясь с ответом, перевел взгляд на взмокшего Позёмкина, — Так садитесь. Все с вами ясно… Сазонов!
— Да, Александр Евгеньевич? — откликнулся главный инженер по эксплуатации.
— Какие соображения по автомойке?
— Так я электропитание и воду подам, пожалуйста, — невозмутимо сказал Сазонов. — Мне не сложно.
— Кому подашь?
— Ну, кто там будет этим заниматься…
— Так ты и будешь этим заниматься Сазонов, — издевательски произнёс Кулагин.
— Александр Евгеньевич, я отвечаю за эксплуатацию мебельной фабрики и, уж извините, в этих презентациях не очень разбираюсь, — Николай Михайлович обратил внимание на протестующий взгляд Сазонова. — Предположу только, если мы будем это делать сами, то придется строить отдельный бокс для машин, проводить модернизацию водоснабжения и канализации и еще много чего еще. И еще, я думаю, если честно, то за город на нашу мойку вряд ли кто — то поедет.
— Как интересно ты заговорил? Не узнать, — кипятился Кулагин. — Как прошлый директор хотел на крыши цехов солнечные батареи приклеить так ты не возражал. Хотя, помнишь, как сам мне в курилке говорил, что у нас только полгода солнце и батареи эти — деньги на ветер. Сидел кивал с умным видом и не протестовал, а сейчас смотри-ка… никто не поедет. Так ты посчитай сначала, а потом говори. Катя!
— Я здесь! — робко ответила Екатерина.
— Впиши в протокол проработать оба вопроса. Позёмкину представить комплексное предложение в части организации ларька. Записала?
— Да, Александр Евгеньевич, — сказала Катя, склонившись над листом бумаги и быстро записывая формулировку для протокола.
— Так и второе. Сазонову подготовить технико-экономическое обоснование организации на территории фабрики с доступом со стороны улицы Ленина. Срок неделя. Гончарову на контроль. Совещание считаю законченным.
Кулагин машинально швырнул пульт от проектора на стол и размашисто направился на выход из зала заседаний.
— Николай Михайлович, прошу тебя на минуточку зайди прямо сейчас. — остановившись в дверях громко сказал Кулагин, пытаясь перекричать поднимавшийся с его уходом гул.
Николай Михайлович стараясь не смотреть в лицо оставшимся в зале участникам совещания, быстро поднялся и проследовал в кабинет к Кулагину.
— Ну, как тебе, — резко развернув кресло спросил Кулагин. — Видел, что творят? Ну, я на них управу найду. Саботажники… и эта Алевтина, смотри вылезла! Про штат меня лечить вздумала. Забыла, как кумовство тут покрывала! Ух, зараза!
— Саша, может и правда, сейчас не очень ко времени эти мероприятия? — Николай Михайлович пытался смягчить ситуацию. — Люди и так на взводе: боятся сокращений, а многие так и просто не знают на что жить в период реконструкции. Ты ведь знаешь, что в городе не так просто с работой. Может повременить с этими идеями?
— Михалыч, ты что говоришь то? — искренне удивился Кулагин. — Ты на их стороне что ли? Я не пойму?
— Саша, да ты не так меня понял, — растерялся Гончаров, никак не ожидавший такой реакции.
— Как это не так? — «заводился» Кулагин. — Я тебя пригласил спиной моей стать, а ты… Ты знаешь, что? Ты подумай-ка лучше на чьей ты стороне? На моей или вон этих бездельников. Пирожки он не может сделать. Подумаешь, какое дело?
— Саша, не заводись. Давай я с ними переговорю, и мы что-нибудь придумаем.
— Ну поговори, поговори… Только вот пусть попробуют не отчитаться по протоколу! Я им устрою, — Кулагин снял пиджак и швырнул его на стул. — Я им еще не сказал, что в следующий понедельник уже комиссия из банка приезжает и пусть только попробуют мне обосраться. Я их по статье уволю. Вот, не дай Бог хоть одно замечание будет. Помяни мое слово.
— Саша, нельзя так. Это же коллектив, — Николай Михайлович пытался вразумить Кулагина. — Похитрее надо быть, что ли? Ну не тыкай ты их при любом случае старым директором. Видишь же люди подневольные… разве мы с тобой мало соглашались тогда на заводе в Москве? Вспомни, сколько глупости было. Не может же рабочий каждого начальника вразумить.
— Знаешь, Михалыч, а может ты и прав! — неожиданно и неестественно «смягчился» Кулагин. — Давай-ка лучше делами займемся. Время рассудит. А то мы сейчас наговорим тут друг другу, а они только этого и ждут. Понимаешь?
— Хорошо, Саша как скажешь, — Николай Михайлович, не поднимая глаз, вышел из кабинета и медленно пошёл по коридору.
У двери его кабинета уже стояли Виктор Николаевич и Алевтина Павловна. Гончаров меньше всего хотел сейчас с ними разговаривать, но отказать им не смог.
Они зашли, и Виктор Николаевич, вытирая платком вспотевший лоб, начал объяснять, что торговля пирожками в городе — это полнейший абсурд. Возмущение его было убедительным, и вновь повторённые им на совещании аргументы были также понятны Николаю Михайловичу.
— Он же даже не представляет, о чём говорит! — Позёмкин едва держался в рамках субординации. — Да как такое придумать-то можно было! Я ещё никак график буфета не перестрою, а тут…
— За вами ещё объяснительная по коту! — Алевтина Павловна, словно нарочно, подливала масла в огонь.
— Алевтина, прошу тебя! Не говори мне про этого кота, ради Бога, — Виктор Николаевич закатил глаза. — Кажется, опять давление…
Следующие несколько минут, пока Виктор Николаевич приходил в себя и глубоко дышал, Алевтина Павловна без остановки говорила Гончарову об отсутствии штатных единиц. Разложив перед ним табель и графики выхода на работу, она перескакивала с фамилии на фамилию, в конце концов закончив вопросом:
— Ну и как я их все поменяю? Посмотрите, Николай Михайлович!
— Ох! Да когда же это всё кончится? - в сердцах воскликнул Виктор Николаевич. – Я с его идеями точно удар получу.
— Я уже и сама от этого очень устала, – подхватила Алевтина Павловна. – Все эти «прорывные инновации» —бред какой-то. Помните, как он Тишлеру наобещал фонд оплаты труда сократить и усилить «социальную ответственность фабрики в глазах администрации города»?
– И что? - кивнул Виктор Николаевич.
– Ну мы тогда по квоте взяли несколько глухих уборщиков территории, — взволнованно вспоминала Алевтина Павловна. — Я ему говорю, что нельзя их на территорию ставить, опасно – погрузчики целый день, техника. Предложила их на склад принять, так нет же. Он сказал на уборку территории, значит на уборку. И ведь не переубедишь! А потом Олежка-водитель привез Тишлера и придавил одного. Говорит, сигналил, а тот не слышал. Я неделю из трудовой инспекции не вылезала.
— Точно, точно! Его слушать нельзя. Себе дороже. Он мне с этим котом предложил дератизацию провести. Как вам?
— Вы шутите? – удивилась Алевтина Павловна.
— Какие уж тут шутки… — Виктор Николаевич глубоко вздохнул. — А помните, как он заставил Сазонова СЭС пригласить и пробы воды взять? Пытался что-то Тишлеру про чистую воду доказать, а те приехали и у Сазонова в колодцах черти что нашли и штраф тысяч в сто выписали.
- Я не знала.
- Точно говорю. Сазонов сам рассказывал…
Бесконечные жалобы Позёмкина и стенания Алевтины Павловны окончательно вывели Николая Михайловича из равновесия. В нем всё вскипело, и он уже готов был резко встать и одернуть обоих, как вдруг дверь кабинета с грохотом распахнулась. На пороге возник Кулагин. Он обвел взглядом Виктора Николаевича, Алевтину Павловну и, наконец, остановился на Гончарове. Лицо Кулагина оставалось невозмутимым, но сузившиеся глаза говорили сами за себя — Гончаров прочел в них всё. Не проронив ни слова, Александр Евгеньевич захлопнул дверь и стремительно ушел. Николай Михайлович вскочил и бросился в коридор, но было поздно: лишь гулкое эхо удаляющихся шагов подтвердило, что догнать его уже невозможно.