Звуки истории. Борис Годунов. гл. 2

Хор, который страшнее злодеев

В зрительном зале гаснет свет. Оркестр рисует морозную московскую площадь — голую, продуваемую ветром. Здесь нищие просят милостыню, мужики вполголоса бранят царя, торопливо оглядываясь. И вдруг из оркестра — звук, от которого сжимается сердце: детский плач. Это поёт Юродивый. Он рассказывает, что злые мальчишки отняли у него копеечку, и горюет о Руси: «Плачет, плачет дитятко…»

К нему подходит человек в царском одеянии. Борис Годунов — тот самый, у которого всё: престол, венец, армия, бояре. Он устало просит: «Молись за меня, святой старец».

А нищий в ответ: «Нельзя молиться за царя Ирода — Богородица не велит».

И царь — уходит. Молча. Вся сцена длится считаные минуты, но по силе это один из самых поразительных моментов мировой оперы. Человек, которому принадлежит вся Русь, бессилен перед словом голого нищего.

Откуда взялась эта сцена? И почему именно толпа — не царь, не самозванец, не бояре — оказалась в опере Мусоргского главным действующим лицом? Давайте разберёмся.

Толпа, которая плачет и проклинает

Начнём с самого начала оперы — пролога. Действие первое: стены Новодевичьего монастыря. Народ согнан на площадь, и подначиваемый боярами хор со слезами умоляет Бориса Годунова стать царём: «На кого ты нас покидаешь!»

Но вслушайтесь в музыку — и услышите то, что слышал первый зритель 1874 года. Хор плачет — а оркестр глухо, отрывисто выстукивает мотив, который не спутаешь ни с чем: это стучат палки. Мужики бьют тех, кто отстаёт и не хочет кланяться. Пока один голос толпы молит — другой шепчет: «Что же молчишь?.. Ох, тяжко, ох, горе!» Толпа в опере Мусоргского — как море: сверху солнечные блики, а в глубине — течение, которое может унести кого угодно.

Борис трижды отказывается от венца — и, наконец, соглашается. Народ ликует: «Алексей Федорович! Борис, Борис!» — но это ликование горькое на вкус, как и всё в этой сцене.

Так вот, самое поразительное: эта двусмысленность — не выдумка композитора. Так и было. Или почти так.

Как на самом деле выбирали царя

Обратимся к документам — и снова, как и в прошлой главе, наткнёмся на загадку.
Официальная летопись 1598 года рисует картину единодушия: люди сами, всей землёй, двинулись к Новодевичьему монастырю, где укрылась вдова царя Фёдора с братом её Борисом, и со слезами умоляли Годунова принять престол. Борис отказывался — якобы из смирения, — а народ плакал и умолял ещё настойчивее. Красивая картина смирения и любви.

Но историки, читая эти страницы, давно заметили странность. Слишком уж по-театральному всё разыграно. Слишком удобна эта всенародная мольба для человека, которому после смерти бездетного Фёдора престол достаться мог только так — из рук самого народа. В летописи мелькают удивительные детали: будто бы на площадь подгоняли, будто бы плакавших подговаривали. Многие историки — от современников события до наших дней — считают избрание Бориса прекрасно организованным спектаклем, где толпа играла главную роль — по чужому сценарию.

Заметьте: доказательств нет. Есть официальный текст — и есть сомнения историков. Тот самый зазор между документом и правдой, в котором, как мы уже видели, рождается великая литература. Пушкин и Мусоргский просто прислушались к этому сомнению и положили его в основу сцены: пусть народ умоляет — но музыка расскажет, что толпу подгоняют.

А теперь о другом персонаже пролога — точнее, о том, кто появился в опере позже всех, но запомнился сильнее всех.

Кто такие юродивые

Юродивый — не просто сумасшедший нищий. Это особое явление русской истории, которое существовало веками и имело строгие правила.

Юродивые сознательно брали на себя облик безумных: ходили в лохмотьях, бормотали, казались потерянными для мира. Но современники видели в этом подвиг: человек отказывался от всего — дома, славы, уважения — чтобы ничто земное его не связывало. И вот что важно для нашей истории: именно поэтому у юродивого было то, чего не было ни у боярина, ни у митрополита. Он говорил правду кому угодно — и оставался безнаказанным. От его слова нельзя было отмахнуться: безумец говорит не от себя.

И такие прецеденты действительно были. Василий Блаженный — тот, чьё имя носит собор на Красной площади, — по преданию, публично укорял самого Ивана Грозного. С псковским юродивым Николой Салосом легендарная традиция связывает ещё более поразительный эпизод: в 1570 году, после расправы над Новгородом, царь двинулся на Псков, но, по преданию, получил от юродивого дерзкий укор и пощадил город.

Верно ли это в деталях — судить сложно, легенды обросли благочестивыми украшениями. Но сам факт, что такие легенды складывались и жили, говорит о главном: на Руси помнили, что юродивый имеет право сказать царю то, чего не скажет никто.

Пушкин поместил юродивого в свою трагедию — зовут его Николка. И знаменитое «Нельзя молиться за царя Ирода» написано не Мусоргским и не Мусоргским придумано — это почти дословно Пушкин. Композитор лишь дал этим словам то, чего не может дать драма: музыку, в которой детская скорбь и взрослая правда сливаются в один голос.

Мусоргский и его хор

Теперь о самом дерзком, что сделал композитор.

До Мусоргского хор в опере был чем-то вроде живой декорации. Хор придворных славил героя, хор крестьян поздравлял жениха и невесту, хор солдат сопровождал марш. Красиво, приятно — и всегда на периферии: главный сюжет развивался среди солистов.

Мусоргский поступил наоборот. Он говорил друзьям, что хочет показать народ как единое живое существо — со своей волей, своей памятью и своим последним словом. И его хор действительно живёт: он шепчет и перешёптывается, смеётся глупому рассказчику, божится, страдает, поёт — и в финале делает то, чего опера до сих пор не знала.

Это финал, сцена под Кромами — лесной городок, где в 1605 году в реальной истории вспыхнул бунт в поддержку самозванца. Мусоргский доводит толпу до предела: обезумевшая от долгого горя и лжи, она глумится над попавшим в руки боярином, поёт разудалые, лихие песни — а в самом конце, когда всё стихает, раздаётся голос Юродивого. Он поёт про убитого царевича: «Лунёшка, солнышко…» И это, заметим, последняя нота оперы. Не торжество, не расплата — детский плач по Руси.

Театральная цензура тех лет прекрасно поняла, насколько это опасно. Сцену у Василия Блаженного с её «нельзя молиться за царя Ирода» из первой постановки попросту вырезали — премьера 1874 года шла без неё. На сцену она вернулась позже, но именно она стала со временем одной из самых прославленных страниц всей русской оперы.

Что здесь история, а что театр

Как всегда, честно разложим факты и вымысел.

Факт: избрание Бориса 1598 года действительно сопровождалось всенародной мольбой у Новодевичьего монастыря — но насколько она была добровольной, летописи заставляют сомневаться. Юродивые в реальности существовали и действительно имели право обличать власть — таков был общественный обычай. Бунт под Кромами в 1605 году — реальное событие Смуты. А дьяк Щелкалов, объявляющий в прологе о соборном избрании, — лицо историческое, реальный государственный чиновник конца XVI века.
Театр: сама сцена с Николкой — создание Пушкина, подхваченное Мусоргским. Обезумевшая толпа, глумящаяся над боярином, — театральное сгущение реального бунта. И главное: у Мусоргского народ ни разу не показан ни святым, ни зверем. Он подгоняем — и страдает. Он глумится — и горюет. Он верит лжи — и он же, как покажет совсем скоро сама история, поднимет ополчение и спасёт страну. Никто до Мусоргского не осмеливался показать толпу такой противоречивой — то есть такой настоящей.

И вот в чём фокус. Официальные документы Смуты рассказывают нам о соборах, грамотах и присягах. А опера рассказывает о том, чем дышала площадь: о шёпоте, плаче и последнем слове нищего. Мусоргский, сам бывший мелким чиновником, единственный из композиторов XIX века всерьёз поверил, что у толпы есть лицо — и написал это лицо нотами.

Что дальше

Мусоргский прожил после премьеры «Бориса» всего семь лет. Но народ из своей оперы он так и не отпустил: в следующем сочинении хор — стрельцы, раскольники, московская беднота — снова стал главным героем.

Продолжение следует…