Алхимик. Квантовый разрыв

В понедельник утром золотой слиток лежал на дне кухонного ящика, завёрнутый в полотенце с выцветшими лимонами, потому что за два дня я так и не нашёл в квартире более подходящего места для килограмма золота, появившегося неизвестно откуда. Оставлять его на столе было неприятно, прятать среди носков казалось глупо, а нести в банк или к ювелиру я не собирался, пока не отвечу хотя бы самому себе, откуда он взялся и почему на его неровной поверхности был выдавлен тот самый знак Солнца, который я видел на пергаментах человека, жившего за несколько столетий до меня.

В субботу я взвесил слиток на кухонных весах, потом опустил его в мерный кувшин с водой, собрал губкой то, что выплеснулось на стол, и получил плотность около девятнадцати граммов на кубический сантиметр, слишком высокую для большинства привычных металлов и почти совпадавшую с плотностью золота, хотя вольфрам она не исключала. Мой способ заставил бы лаборанта первокурсников отобрать у меня оборудование, однако для домашней проверки его хватало, тем более что металл не притягивался магнитом, оставлял золотистую черту на неглазурованном донышке чашки, а стальная игла без особого труда поцарапала край. После каждого опыта я вытирал слиток тем же полотенцем и снова убирал в ящик, а через полчаса открывал ящик, убеждался, что он никуда не делся, и возвращался к работе.

Работы оказалось столько, что выходные промелькнули мгновенно. Комната превратилась в рабочий кабинет. На одном экране у меня была схема установки, на втором были открыты статьи по атомным манипуляциям, вакуумным камерам, источникам вещества, контролю поверхности и машинному поиску устойчивых структур, а на столе постепенно росли кружки, тарелки и листы с заметками, между которыми я несколько раз находил засохшие крошки пятничного пармезана. К утру понедельника из вопросительных знаков, которыми шеф покрыл доску, получилась вполне приличная архитектура: система выбирала рецепт, собирала пробный образец, измеряла его свойства, сравнивала результат с расчётом и меняла следующий цикл, причём наиболее смелая часть схемы предполагала, что однажды мы научимся исправлять не только состав слоя, но и положение отдельных атомов.

В девять часов мы собрались в переговорной, где жалюзи закрывали серое утро за окном, проектор гудел громче обычного, а на столе стоял термос с кофе, сваренным ещё до начала рабочего дня и уже ставшим горькой тёплой жидкостью без запаха. Я говорил почти сорок минут, отвечал на вопросы о скорости, контроле загрязнений, доступных прекурсорах и том, что произойдёт, если алгоритм предложит структуру, которую установка физически не способна собрать, а шеф всё это время сидел у края стола, постукивал колпачком маркера по блокноту и время от времени просил вернуться на один слайд назад.

Когда я закончил, он молча подошёл к доске, нарисовал вокруг моей схемы прямоугольник и провёл от него три стрелки: к патенту, к опытной установке и к слову, которое написал по-английски, хотя прекрасно мог написать по-русски: FIRST.

- Если мы покажем хотя бы замкнутый цикл, пусть на простом материале и без произвольной атомной сборки, дальше будет легче, - сказал он, поворачиваясь к нам. - Деньги найдутся, команда вырастет, а все невозможные части можно будет решать по очереди. Главное сейчас не размах, а то, чтобы первыми собрать работающий прототип.

Он не обещал золотых гор и не требовал обмана. Ему действительно нравилась задача, и, когда он говорил о ней, обычная усталость исчезала с его лица и тогда  я видел в нем не начальника, распределяющего задачи и устанавливающего сроки, а инженера, которому уже не терпелось открыть крышку ящика с секретами. Именно это располагало и придавало убедительности его словам. К концу обсуждения мы спорили о датчиках, источниках и последовательности модулей так, словно бюджет был утверждён, камера заказана и оставалось лишь решить несколько особенно интересных мелочей, хотя на деле у нас имелись только моя презентация, доска со стрелками и два человека из соседней группы, которых шеф собирался переманить в новый проект буквально сегодня же, после обеда.

Совещание закончилось далеко за полдень. Остальные ушли за едой, а я остался собрать кабели и обнаружил под распечатками тонкую пачку листов, которую шеф принёс с собой, но так и не открыл. На первой странице стоял заголовок о динамике разрыва струны в квантовом симуляторе, ниже была нарисована цепочка ионов, над которой сходились лучи лазеров, а рядом тянулась цветная полоса, разрывавшаяся на несколько участков.

- Это не наше, - сказал шеф, вернувшийся за телефоном, который всё время лежал перед ним на столе. - Я просто подумал, что тебе понравится. В популярном пересказе уже написали, что физики получили материю из пустоты. Ты же в выходные как раз собирался переставлять атомы.

- Они ничего не получили из пустоты, - ответил я, пробежав глазами аннотацию. - И настоящих частиц там тоже нет. Это симулятор упрощённой модели.

- Тем лучше, значит, разберёшься быстрее, - сказал он и, уже выходя, добавил, что черновик заявки на финансирование хорошо бы начать завтра, потому что конкуренты наверняка читают те же статьи, что и мы.

Я отнёс листы к себе и всё-таки пошёл за кофе, но столовая уже закрылась, поэтому обед составили два старых печенья из ящика и стакан воды из лабораторного кулера, на котором давно мигала лампочка замены фильтра. Потом я сел читать и довольно быстро понял, что шеф, сам того не зная, принёс мне именно то, чего мне так не хватало для полноты картины произошедшего.

Авторы не разрывали настоящую струну между кварками и не создавали вещество. Они взяли цепочку удерживаемых ионов и с помощью лазеров заставили её подчиняться уравнениям, похожим на уравнения простой одномерной калибровочной теории. Заряды в такой теории нельзя было развести без затрат: между ними словно натягивалась связь, в которой с расстоянием накапливалась энергия, и, когда этой энергии становилось достаточно, системе оказывалось выгоднее породить новую пару зарядов, чем продолжать растягивать прежнюю связь. Внутренние состояния ионов изображали заряды и поля, но изменялись по законам выбранной модели, поэтому за движением зарядов, появлением пар и распадом натянутой области можно было наблюдать шаг за шагом.

Я перечитал абзац, в котором новые пары появлялись прежде всего возле краёв струны, затем посмотрел на рисунок и неожиданно вспомнил не золотой слиток, а две комнаты, проступавшие одна сквозь другую. В ту ночь моя кухня и лаборатория старика не просто сменились, как меняются декорации во сне, а некоторое время существовали вместе, причём я сам, судя по прозрачным рукам, не принадлежал полностью ни одной из них. Связь между двумя местами, а точнее, между двумя моментами одного места, могла быть не открытой дверью, а кратким состоянием поля с собственной энергией и границами. Тогда слиток оказывался не подарком и не результатом удачной трансмутации, а тем, что осталось после распада канала, чем-то вроде осадка, собранного из доступного вещества.

Я записал эту мысль, перечеркнул её, написал снова и рядом поставил вопрос: если при разрыве возникает пара, где вторая половина?

В коридоре хлопнула дверь, и я поднял голову, уверенный, что уже поздний вечер, хотя часы показывали только половину четвёртого. За стеной включился насос, по трубе прошла короткая дрожь, затем всё снова стихло, но ещё несколько секунд мне казалось, что в лаборатории пахнет сырыми дровами и серой. Я вышел проверить вытяжку, заглянул в соседнее помещение, где техник менял фильтр, вернулся и запаха больше не чувствовал.

До конца дня я занимался заявкой, отвечал на письма, правил презентацию и старательно не открывал статью, однако вопрос на листе лежал справа от клавиатуры и каждый раз попадался под руку. Уходя, я сложил бумаги в рюкзак, хотя обычно не носил домой то, что мог прочитать утром, а по дороге зачем-то зашёл в магазин, взял бутылку того же портвейна и долго стоял перед полкой с сырами, пока не нашёл пармезан в почти такой же упаковке, как у того, в пятницу...

Только у кассы я понял, что в точности повторяю тот вечер. Кассирша провела над сканером бутылку, потом сыр и спросила, нужен ли пакет. На улице начинался мелкий дождь, бутылка холодила ладонь, сыр я сунул в карман куртки, и всю дорогу до дома пытался решить, зачем купил и то и другое, если с пятницы не хотел ни пить, ни есть.

В тихой квартире я снял мокрую куртку, поставил бутылку на стол, положил рядом сыр, достал из ящика слиток и развернул полотенце. За два дня металл не потускнел, в углублениях знака Солнца остались тёмные крупинки, похожие на печную копоть, а на одном краю виднелась тонкая царапина от иглы. Я принёс стакан, но бутылку не открыл, потому что понял наконец: я вовсе не пытался повторить опыт, а хотел снова увидеть старика.

Мне не хватало его нелепых круглых линз, подпаленной бороды, ругани на сырые дрова, кота, которому нельзя было давать желток, и того, как быстро он отложил старые схемы, услышав два новых слова: ядерная физика. Мне хотелось показать ему статью, хотя он не смог бы прочитать ни строчки, хотелось рассказать, что частицы, о которых мы говорили, оказались ещё менее похожи на маленькие шарики, чем он предполагал, и больше всего хотелось узнать, что он делал после моего исчезновения, продолжал ли рисовать свои окружности, разбил ли ещё одну колбу или решил, что ночной гость был видением вызванным вдыханием ртутных паров.

Серый туман появился не сразу. Сначала перестал гудеть холодильник, потом за окном пропал шум дождя, хотя капли оставались на стекле, и лишь после этого потускнела лампа над столом. Я посмотрел на закрытую бутылку, на нетронутую упаковку сыра, затем на свои руки и успел подумать, что на этот раз у меня не будет удобного объяснения усталостью и портвейном, когда дальний край кухни стал темнее и поверх белой дверцы шкафа проступила каменная кладка.

Переход происходил медленно: сквозь столешницу показались доски другого стола, ножки моего стула подпирали грубую скамью, отражение лампы в окне сменилось пламенем свечи, а запах дождя смешался с дымом, воском и травами. Я не двигался, пока не услышал знакомое раздражённое мяуканье и не увидел чёрного кота, который прошёл прямо сквозь кухонную тумбу, остановился возле слитка и обнюхал его с таким равнодушием, будто нюхать золото было его каждодневной обязанностью.

Я встал, сделал один шаг и почувствовал под ногой камень вместо линолеума. Кухня осталась позади, ещё некоторое время просвечивая между полками, затем побледнела и исчезла вместе с закрытой бутылкой, сыром и электрическим светом, однако золотой слиток по-прежнему лежал на столе.

Лаборатория изменилась. Старик расчистил центральный стол, поставил друг против друга два стула и приготовил две глиняные кружки, а на доске и приколотых к стене листах уже не осталось свободного места. Среди окружностей, треугольников, знаков металлов и длинных рядов чисел десятки раз повторялось написанное неровными буквами слово «ядро», рядом с ним были нарисованы группы шаров, перечёркнутые сосуды, весы и человеческая рука, тянувшаяся к центру нескольких вложенных кругов.

Самого хозяина я сперва не заметил. Он спал, сидя на низкой скамье у печи, положив голову на сложенные руки, а рядом на полу стояла миска с засохшей кашей, к которой даже кот давно потерял интерес. Сова на балке открыла один глаз, посмотрела на меня и снова закрыла его, после чего я кашлянул, старик вскинулся, ударился затылком о полку и несколько секунд озирался, не понимая, откуда звук.

Потом он увидел меня, снял со лба линзы, тщательно протёр их краем рубахи, снова надел и только тогда подошёл. Мы оба остановились по разные стороны стола, на котором лежал слиток.

- Здравствуйте, коллега, - сказал я, неожиданно для самого себя.

Старик не ответил сразу и протянул руку, на этот раз медленно, будто пробуя на ощупь воздух между нами. Я пожал её и почувствовал сухую горячую кожу, твёрдые мозоли, узкие пальцы и короткое осторожное движение, которым он убедился, что моя ладонь не проходит сквозь его ладонь.

- Теперь вы настоящий, - сказал он. - Во всяком случае, пока.

Он отпустил мою руку, обошёл вокруг, зачем-то потрогал ткань моей куртки и, окончательно уверившись в её существовании, направился к очагу. В небольшом закопчённом котелке уже грелась вода, а на столе стояла банка с сухими листьями, кореньями и ягодами. Старик бросил в воду две щепоти смеси, добавил ложку мёда, потом ещё половину, подумав, что первая была слишком мала для двух человек, и сообщил, что ждал меня каждую ночь, поэтому вода у него теперь всегда наготове, хотя дважды он выпил настой один и после второго раза до утра не мог закрыть глаза.

- Что в нём? - спросил я, принимая кружку.

Он перечислил шалфей, чабрец, можжевеловые ягоды и ещё две травы, названия которых мне ни о чем не говорили. Упомянул траву, растущую на болоте и что с ней надо быть осторожным, уж слишкот она обостряет слух и мысли. Настой оказался тёмным, терпким и неожиданно вкусным; сначала в нём чувствовался мёд, потом хвоя, затем лёгкая горечь, после которой во рту становилось прохладно.

Пока я пил, старик показывал свои записи. После моего исчезновения он запер дверь, погасил печь и до рассвета пытался восстановить каждое сказанное мной слово, а на следующий день начал с того, что снова взвесил ртуть, серебро, серу и все металлические образцы, находившиеся на столе. Полных записей о массе чаши до нашей встречи у него не было, но на внутренней стенке сохранилась царапина, до которой прежде доходила ртуть, и теперь её уровень был немного ниже.

- Я не могу назвать это измерением, - сердито сказал он, заметив мой интерес. - Я не знал, что должен измерять. Чаша могла стоять иначе, часть металла могла пролиться, хотя следов я не нашёл, а царапину я сделал не для этого. Если бы кто-нибудь принёс мне такой довод, я бы выгнал его и велел сначала научиться пользоваться весами.

- Но вы всё равно об этом думаете.

- Поэтому и сержусь, что не нахожу ответа.

Он поставил чашу передо мной. На ртути плавали отражения двух свечей, и от малейшего толчка они расходились по поверхности длинными золотистыми полосами. Слиток лежал в полуметре от чаши и по массе вполне мог объяснить небольшое снижение уровня, однако я не знал, сколько ртути было прежде, и старик тоже не знал, так что никаких доказательств наших догадок у нас не прибавилось.

Зато о ядре он думал без перерыва. Он спросил, верно ли понял, что положительные частицы собраны в центре, отрицательные находятся снаружи и свойства металла определяются обоими порядками сразу, затем показал схему, на которой пытался объяснить устойчивость разных ядер сочетанием количества и расположения шаров. В нескольких местах он пришёл к выводам, давно известным любому студенту, в нескольких ошибся так, что мне понадобилось время понять ход его мысли, а один вопрос заставил меня поставить кружку.

- Вы рисуете эти частицы круглыми, - сказал он, постучав ногтем по моей схеме, оставшейся у него с прошлой встречи. - Они действительно имеют такую форму или вы просто не умеете рисовать то, что знаете?

Я посмотрел на маленькие кружки, которыми сам обозначил протоны и нейтроны, и признал, что второе ближе к правде.

- Тогда что такое частица, если не крупица вещества?

Объяснение, годившееся для лекции, здесь не помогало. Я мог произнести слова о волновой функции, квантовых состояниях и операторах, но старик не знал математики, на которой эти слова держались, а заменить математику картинкой означало почти неизбежно солгать. Поэтому я взял мел, нарисовал на доске знак Солнца, круг с точкой, такой же, как на слитке, и спросил, является ли этот рисунок Солнцем. Старик ответил, что это только его знак.

- Но знак не похож на то, что находится в небе. Он сообщает, о чём мы говорим, и позволяет работать с этой мыслью. Шарик на схеме делает примерно то же самое. Иногда частица оставляет след так, будто прошла через прибор в одном месте, иногда её поведение можно рассчитать только как распространение вероятностей, причём речь не о волне воды или воздуха. До измерения у нас нет спрятанного маленького шарика, траекторию которого мы просто не знаем. Есть состояние системы и несколько возможных результатов, каждому из которых соответствует своя вероятность.

Старик долго смотрел на знак, потом стёр внешнюю окружность, оставив одну точку.

- Значит, в основании вещей находятся не только сами вещи, но и возможности того, какими они окажутся, когда оставят след.

- Если сказать очень грубо, то да, хотя возможность здесь не означает нашу обычную неуверенность. Это не мешок, в котором лежит либо белый, либо чёрный камень, а мы не знаем какой. Само состояние устроено иначе.

Он спросил, видели ли мы само это состояние, и я ответил, что видели лишь результаты опытов, которые нельзя согласовать с мешком и заранее спрятанным камнем.

- То есть природа не показывает вам, чем она является, но позволяет исключать то, чем она быть не может.

- Большую часть времени наука именно этим и занимается.

Старик удовлетворённо кивнул, как будто наконец услышал что-то вполне знакомое, и подвинул к себе доску. Он не пытался немедленно нарисовать новую картину, а задавал вопросы о том, где заканчивается одна частица, можно ли отличить её от другой, если они одинаковы, что происходит с веществом, если убрать из него всё, и существует ли пустота сама по себе. Последний вопрос вернул нас к статье, лежавшей теперь на столе рядом с пергаментами, хотя я не помнил, доставал ли её из рюкзака или она появилась там вместе со мной.

Я объяснил, что пустое пространство в современной физике не считается абсолютным ничем, потому что поля существуют и в своём состоянии с наименьшей возможной энергией, а частицы можно описывать как возбуждения этих полей. Газетная фраза о веществе, возникающем из пустоты, была удобной, но неверной: чтобы появились реальные частицы, требовалась энергия, и все законы сохранения продолжали действовать, даже если источник энергии не был виден человеку, смотрящему только на конечный результат.

- Как осадок в прозрачном растворе, - сказал старик. - До того как он выпал, дно кажется пустым, но вещество уже было в сосуде.

- Не совсем, потому что готовые частицы не обязаны заранее плавать в вакууме, как соль в воде.

- Тогда раствор не хранит осадок, а допускает его появление, если заплатить теплом, охлаждением или другой переменой.

- Так ближе.

Он улыбнулся и налил нам ещё настоя. Кот, до этого лежавший возле моих ног, отошёл к дальней стене и смотрел на пар над кружками, не моргая. Не знаю, была ли виной болотная трава, две почти бессонные ночи или сама комната снова начала меняться, но вскоре я перестал понимать, сколько времени проходит между вопросом и ответом. Огонь в печи то опускался до красных углей, то снова горел ровно, хотя старик лишь однажды подложил полено, песок в часах давно осыпался вниз, никто их не переворачивал, а за узким окном всё стояла та же самая ночь.

Мы продолжали говорить, и временами мне казалось, что я слышу его вопрос прежде, чем он шевельнёт губами. Один раз я уже начал отвечать, когда старик остановил меня и спросил, произнёс ли он что-нибудь вслух. Я сказал, что произнёс, затем понял, что не уверен, и мы оба посмотрели в тёмный угол возле шкафа, откуда донёсся негромкий звук, похожий одновременно на скрип половицы и щелчок остывающего холодильника. Старик встал, посветил туда свечой, нашёл только метлу и пустую корзину, после чего вернулся к столу и посоветовал больше не пить настой, однако собственную кружку отодвинул не сразу.

Статья о разрыве струны заинтересовала его больше всего. Я рассказал про цепочку ионов, удерживаемых в современной ловушке, про лазеры, с помощью которых исследователи заставляли их внутренние состояния изображать заряды и поля, и несколько раз повторил, что ионы не становились кварками, а установка не производила настоящую материю.

- Но если одни вещи подчиняются тому же счёту, что и другие, - сказал старик, - они могут показать, чего ждать от других вещей, хотя сами ими не являются. Маленькая печь не становится горой, но по ней можно узнать, как плавится руда внутри горы.

- Именно так. В модели два заряда связаны областью поля, которую для наглядности называют струной. По мере их удаления энергия связи растёт, пока системе не становится выгоднее создать новую пару зарядов, после чего вместо одной длинной струны получаются две более короткие.

Старик взял со стола кусок бечёвки, натянул между пальцами, затем ослабил: сходство с обычной верёвкой было слишком буквальным.

- Если разорвать верёвку, у неё появятся два новых конца, но сами концы ничего не весят, - сказал он. - У вашей струны новые концы являются вещами и требуют вещества.

- Они требуют энергии. Если накопленной энергии хватает на массу новой пары и всё остальное сохраняется, система может перейти в такое состояние.

- Значит, связь оплачивает появление тех, кто её разрывает.

Я хотел поправить слово «оплачивает», но не нашёл более точного простого слова и кивнул. Старик положил бечёвку вокруг слитка, соединил концы и некоторое время рассматривал получившуюся петлю.

- Тогда ваше золото может быть не целью опыта, а отходом разрыва, - сказал он. - Как окалина после нагрева или капля металла, застывшая там, где лопнул сосуд.

- Я думал о том же. Если между нашими временами возник канал, в нём тоже должна была храниться энергия. Когда он разрушился, часть этой энергии и вещество поблизости могли перейти в другое состояние.

- Почему именно в золото?

- Не знаю. Рядом была ртуть, мы оба думали о золоте, а на вашей стене повсюду был его знак. Возможно, канал переносил не только массу и энергию, но и информацию о том, какую форму им принять.

Старик коснулся пальцем круга с точкой на слитке и сказал, что не ставил этот знак; я ответил, что тоже его не ставил.

- Но вы увидели его у меня, а я теперь вижу его здесь. Если когда-нибудь вы построите машину, которая сделает этот слиток, вы поставите знак потому, что он уже был на слитке?

- Возможно.

- Тогда кто придумал его для этого золота?

Ответа у меня не было. Знак Солнца существовал задолго до нас обоих, но выбор именно этого знака, именно на этом куске металла, мог оказаться мыслью без первого автора, ходившей по замкнутому кругу от старика ко мне, от меня к ещё не построенной машине и от неё обратно на стол между двумя временами.

Старик снова взял бечёвку, на этот раз завязал её концы и спросил, где находится вторая часть пары. Вместо ответа я показал ему тот же вопрос, написанный днём на полях статьи.

- Не знаю. Может быть, она осталась в другом времени. Может быть, золотой слиток и утрата ртути составляют одну сторону обмена, а мой переход сюда - другую. Может быть, мы вообще видим только край события, которое началось гораздо позже нас.

- И позже вас тоже?

- Установка, над которой мы работаем, пока существует только на слайдах. Но если однажды она сможет управлять не только атомами, но и состояниями поля, её запуск может оказаться причиной того, что уже случилось. В обычной жизни причина идёт раньше следствия. В пространстве-времени с замкнутым проходом это требование может выглядеть иначе, если вся история остаётся согласованной целиком.

Он нахмурился и попросил сказать проще, поэтому я сказал, что наша встреча заставит меня строить машину, а машина, которую я построю, позволит нам встретиться.

- Значит, вы пришли потому, что ещё только решите прийти, - медленно произнёс старик.

- В худшем случае именно так.

- Почему в худшем?

- Потому что тогда мне придётся объяснять шефу бюджет установки, которая уже работает до того, как мы получили финансирование.

Старик рассмеялся, отложил бечёвку и спросил, кто такой шеф. Я объяснил, что это человек, распоряжающийся нашей лабораторией и отвечающий за то, чтобы идеи превращались в проекты, проекты получали деньги, а деньги не исчезали без отчётов. Такая должность показалась ему совершенно понятной; в его время, сказал он, она называлась иначе, но человек обычно тоже носил хорошую одежду, обещал покровительство и прежде всего хотел знать, когда появится золото.

- У нас речь не обязательно о золоте, - возразил я. - Новый материал может быть полезнее. Если мы научимся управлять веществом на таком уровне, появятся лекарства, катализаторы, вычислительные элементы, источники энергии, вещи, которые сейчас трудно даже представить.

- И тот, кто сделает это первым, получит преимущество, - сказал старик тем же тоном, каким я произносил эту фразу утром.

Я машинально ответил, что иначе работу сделает кто-нибудь другой, и тогда он спросил, что это преимущество даст лично мне.

Я начал отвечать про финансирование следующего этапа, доступ к лучшему оборудованию, возможность собрать сильную команду и довести идею до работающей технологии, причём всё сказанное было правдой. Без денег не существовало бы ни нашей вакуумной системы, ни лазеров, ни чистых помещений, ни цепочек ионов из статьи; одному человеку, сидящему на кухне с карандашом, современная наука позволяла придумать многое, но проверить - почти ничего. Старик слушал, не перебивал и только потом спросил, будет ли установка моей, смогу ли я сам выбирать, что с её помощью исследовать, и стану ли я первым владельцем результата, если именно я проведу бессонные ночи над её устройством.

Я сказал, что установка будет принадлежать компании, а моё имя, возможно, окажется в патенте. Старик повторил слово «возможно», и мне пришлось признать, что такие вещи решаю не только я.

Старик подбросил в печь тонкое полено, дождался, пока огонь возьмётся за сырую кору, и рассказал, что в молодости действительно хотел золота, потому что мёрз зимой, покупал старые книги по цене новых, по нескольку месяцев собирал деньги на хорошее стекло и каждую весну переставлял столы, спасая записи от воды, которая текла через дыры в крыше. Одного удачного слитка хватило бы на сухие дрова, крепкую кровлю, еду, новые весы и несколько лет работы без долгов, поэтому он не видел ничего постыдного в желании его получить.

- Но если я сделаю золото один раз, меня попросят сделать второй, - продолжал он, глядя на огонь. - Потом человек, давший мне деньги, приведёт другого человека, а тот придёт с охраной и скажет, что такое ремесло не может принадлежать одному бедному старику. Они заберут металл, книги и печи, но хуже всего будет не это. Меня посадят в хорошую сухую комнату, дадут лучшие сосуды, каких я никогда не имел, и велят до конца жизни повторять одно и то же. Возможно, меня даже будут кормить лучше, чем я кормлю себя сейчас.

Кот, услышав последнее слово, поднял голову, и старик бросил ему кусок хлеба, который тот обнюхал с кошачьей деликатностью и оставил лежать на полу.

- Тогда зачем вы всё это делаете? - спросил я.

Старик посмотрел на доску, исписанную после нашей первой встречи, и ответил, что два дня назад ничего не знал о ядре, а потом услышал одно слово и был вынужден заново подумать обо всём, что считал веществом.

- Сегодня вы рассказали, что и само ядро состоит не из твёрдых крупиц, что пустота не пуста, а связь при достаточной силе может породить новую пару. Я не знаю, приведёт ли это к золоту, и почти уверен, что половина моих записей неверна, но пока я искал ошибку в одной мысли и находил за ней другую, мне не было жаль ни одной ночи.

Он сказал это спокойно, затем поправил фитиль и вытер со стола капли настоя.

- Если золото однажды получится, я починю крышу и куплю стекло, - продолжал он. - Но если за золото у меня отнимут право решать, о чём думать завтра, я стану беднее, чем сейчас.

Я хотел возразить, что современная лаборатория устроена не как подвал при дворе, а шеф не похож на человека, который приставит к печи вооружённую охрану, однако передо мной снова возникла пятничная доска со стрелками, затем слово FIRST, написанное утром, и собственная презентация, которую я готовил почти без сна. Мне никто не обещал за неё ни денег, ни доли в будущей компании, и даже место моего имени в патенте оставалось предположением, но всё воскресенье я торопился так, словно от понедельничного совещания зависела моя жизнь.

Почему мне было важно, чтобы первыми оказались именно мы, я себя до этой минуты не спрашивал. Задача захватила меня, и мысль об установке по-прежнему вызывала желание немедленно вернуться к расчётам, однако я уже не мог понять, где кончалось моё любопытство и начиналась гонка, принесённая шефом вместе с пятничной статьёй. Он говорил о преимуществе, сроках и продукте, а я начинал думать и жить его словами.

Старик знал о природе несравнимо меньше меня. Он не знал уравнений, которые проходят студенты, ничего не слышал о радиоактивности, квантовых полях и сохранении энергии в современной формулировке, а его лучшие приборы уступали тем, которые мы выбрасывали при плановой замене оборудования. Но всё это было не его недостатком, а его временем. Я получил готовыми язык, таблицы, приборы и результаты работы миллионов людей, которые до меня ставили опыты, спорили, исправляли формулы и учились измерять то, чего прежде никто не мог даже себе представить.

Ему почти ничего из этого не досталось. Он работал среди дыма, ошибок и чужих суеверий, травился ртутью, экономил свечи и всё же самостоятельно дошёл до вопроса о внутреннем устройстве атома, не понимая даже самого слова «атом» в нашем смысле. Окажись он в моей лаборатории, он сначала наверняка сломал бы вакуумный манипулятор, перепутал аварийную кнопку с выключателем света и отравил бы половину группы неизвестным осадком, но через несколько лет, возможно, заметил бы то, мимо чего мы прошли бы, занятые сроками, заявками и борьбой за первенство.

А окажись я здесь, среди сырых дров и неточных весов, я, вероятно, рисовал бы такие же окружности, дышал теми же парами и считал новым открытием то, что в моём времени дети узнавали из школьного учебника. Различие между нами заключалось главным образом в случайности рождения, и рядом с ним я впервые почувствовал себя ребёнком не потому, что он знал больше, а потому, что он уже успел спросить себя, ради чего хочет знать.

- Я думал, что пришёл рассказать вам, насколько далеко ушла наука, - сказал я. - А теперь не уверен, кто из нас мудрее.

Старик покачал головой и ответил: «Мы идём по разные стороны, поэтому и можем рассказать друг другу, что там находится».

После этого мы надолго замолчали. Настой в кружках остыл, огонь опустился, кот свернулся возле печи, а сова на балке спрятала голову под крыло. Я слышал, как где-то капает вода, хотя прежде не замечал в комнате этого звука, и один раз мне показалось, что между каплями коротко и привычно прозвенел лифт за стеной моей квартиры. На дальней стене проступил бледный прямоугольник кухонного окна, затем исчез, когда я повернул голову, а старик в тот же момент посмотрел туда же, но я не спросил, что увидел он.

- В прошлый раз вы оставили мне два слова, - произнёс он наконец. - Я повторял их, пока они не перестали быть чужими, потом думал о ядре, ртути и золоте и считал, что вы показали мне дверь, пусть у меня и нет ключа. Теперь за этой дверью оказалась не комната, а ещё несколько дверей, и я уж не знаю, где искать нужную.

Он провёл пальцем по столу, собрал рассыпанный мел в белую полоску и посмотрел на собственные рисунки.

- Если я сейчас возьму мел, то нарисую новые шары, назову их волнами и решу, что понял вас. Это будет та же ошибка, только с другими словами. Мне надо побыть в тишине и дать всему осесть, как оседает муть в сосуде, который перестали трясти.

Я ожидал, что он схватится за доску, начнёт строить новые схемы и задаст ещё сотню вопросов, но старик сидел перед остывшей кружкой и смотрел на стол. Я дал ему десятки новых слов и почти ни одного способа проверить, что за ними стоит; у него не было ни нужной математики, ни приборов, ни даже последовательности простых опытов, которая связала бы одно понятие с другим.

До моего появления он по крайней мере знал, что сделает утром: нагреет ртуть с новой солью, взвесит осадок, повторит опыт и изменит пропорции, а теперь не знал, с чего начать. Я тоже не знал, имел ли право рассказывать человеку о вещах, которые тот не сможет проверить, и только тогда признался себе, что вернулся не ради него одного. Мне хотелось снова сидеть напротив человека, который поймёт, почему случившееся не даёт мне спать, и, возможно, я просто принёс ему вопросы, с которыми не мог оставаться один на современной кухне.

Мы продолжали молчать, пока воздух в комнате не начал светлеть. Сначала я решил, что наступает рассвет, но узкое окно оставалось чёрным, а бледный свет исходил сразу от стен, стола и наших рук. Запах трав слабел, сквозь треск последних углей проступал ровный гул холодильника, каменная кладка за спиной стала прозрачной, и между полками появилась белая дверца кухонного шкафа.

Старик поднял голову. На этот раз он не пытался меня удержать, только смотрел внимательно, словно хотел запомнить, и его лицо оставалось неподвижным, пока я снова не увидел сквозь собственную ладонь край стола.

- Если найдёте вторую половину вещества, - сказал он спокойно, - взвесьте её.

Я успел рассмеяться, затем лаборатория отступила, глиняная кружка под пальцами стала тонким стеклянным стаканом, каменный пол сменился линолеумом, и через мгновение я сидел на своей кухне.

Бутылка портвейна оставалась закрытой, пармезан лежал в нетронутой упаковке, дождевые капли на окне медленно сползали вниз, холодильник гудел, моя рука всё ещё охватывала пустой стакан, но золотого слитка не было.

Я посмотрел под стол, затем проверил ящик, раковину и пол возле тумбы, хотя прекрасно понимал, что килограмм металла не мог бесшумно укатиться и спрятаться. Потом снова сел и некоторое время ждал, что каменная стена проступит поверх шкафа, кот пройдёт сквозь холодильник, а старик задаст ещё один вопрос и вернёт меня хотя бы на минуту, но кухня оставалась кухней и только во рту сохранялся слабый вкус можжевельника, который с таким же успехом мог быть создан внутренними слоями нейронов мозга и им же записан в память.

О цене исчезнувшего золота я подумал гораздо позже, потому что сначала машинально отделил то, что мог считать наблюдением, от всего остального: бутылка оставалась закрытой, упаковка сыра не была распечатана, стакан стоял пустой, слитка нигде не было; вкус можжевельника мог сохраниться во рту, а мог быть воспоминанием, продолжительность случившегося определить было невозможно, и существование старика теперь подтверждалось лишь тем, что я помнил его голос, его пальцы в пятнах и ртуть в чаше. Пока над кухонным шкафом ещё проступала неровная каменная кладка, а в гуле холодильника временами слышался сухой пересыпающийся звук, эта работа продолжалась сама собой, спокойно и без всякого отношения к тому, верил я в случившееся или нет.

Если масса слитка действительно перешла туда, уменьшилось ли количество ртути в чаше, изменился ли состав металла и где тогда находилась вторая часть пары, которая должна была возникнуть при разрыве; были ли кухня и та комната одной точкой пространства в разные столетия или связь определялась не координатами, а состоянием вещества; почему первый переход произошёл без золота, второй потребовал его и не служил ли слиток не причиной, а всего лишь меткой устойчивого состояния, по которой разрыв находил самого себя. Настойчивее других возвращался вопрос о времени: если установку ещё только предстояло запустить, а её действие уже достигло комнаты старика, значит, будущий опыт мог оказаться причиной события, после которого я этот опыт неизбежно проведу, и тогда в замкнувшейся последовательности уже нельзя было указать начало, как нельзя было установить, кто первым нанёс знак Солнца на металл, если знак переходил вместе со слитком из одного века в другой и нигде не возникал впервые.

Отсюда мысль каждый раз возвращалась к утреннему совещанию, к слову FIRST на последнем слайде, к голосу шефа и к тому, с какой готовностью я принял его торопливость за собственную. Он получил эту цель от совета директоров, совет директоров - от конкурентов и рынка, я - от него, и, возможно, человеческие намерения тоже способны ходить по кругу, не имея первого автора, пока кто-нибудь не остановится и не спросит, почему должен желать именно этого. Старик хотел получить золото и всё же оставался хозяином своей жизни и кот и сова были преданы ему, тогда как я строил машину, которая могла изменить само устройство причинности, но уже не помнил, в какой момент перестал решать, для чего её строю и кому будет принадлежать первый ответ.


Постепенно вопросы обнаружили пробел, которого не было ни в статье, ни в наших расчётах: мы исходили из того, что при разрыве струны возникает пара сопряжённых состояний, тогда как наблюдатель остаётся снаружи и лишь фиксирует результат. Случившееся допускало другое: разрыв прошёл сразу по трём границам, разделив вещество на два состояния, время на два несмежных мгновения, а сознание на двух наблюдателей, каждому из которых досталась лишь часть общего события. Тогда мы с алхимиком были не отправителем и получателем, не причиной и следствием, а двумя гранями одного процесса, и определять, кто из нас существовал первым, имело не больше смысла, чем спрашивать, какая из двух частиц родилась раньше.

Когда я попытался восстановить наш разговор, среди собственных воспоминаний и ощущений обнаружились чужие: тяжесть медной чаши в левой руке, застарелая боль под лопаткой... Ни одно из этих ощущений нельзя было проверить, поэтому я мысленно отнёс их к недостоверным данным, однако они не исчезли и продолжали занимать в памяти место рядом с тем, что произошло со мной несомненно.

В уравнении по-прежнему не хватало неизвестной, описывающей наблюдателя, поскольку без нее сохранялись масса, энергия и информация, но терялось объяснение того, каким образом один человек мог помнить часть жизни другого. Если сознание также попало в разрыв и возникло по обе его стороны, непрерывность личности оказалась всего лишь допущением, которое мы никогда не считали нужным доказывать. Для вещества существовал закон сохранения, для информации тоже, для времени оставалась хотя бы причинность, пусть даже замкнувшаяся сама на себя, но ни один известный мне закон не требовал, чтобы человек после перехода остался тем же человеком, и именно эту величину нам теперь предстояло измерить.