Волпянский

`




В полдень Волпянский отправил директ своей Волпянской: «Лави, сегодня будет Большой день секса».
Я не помню, чтобы  раньше в этом случае он юзал это «большой».

К трём часам он эффективно ушёл в гхост, то есть натурально скончался — конечно же, вдруг и, как оказалось, для врачей вообще необъяснимо, тем более, что Валик был молодой человек, хоть и близко не спортивный, но без каких бы то ни было дурных привычек.
Кроме одной.
Примерно около года тому назад мой лучший друг Валька Волпянский поделился со мной своей свежей разрабатываемой темой: уход из жизни, не переключившись с ИИ.
Он тогда сказал это совершенно буднично, как будто речь шла о новой функции телефона.

— Ты понимаешь, — сказал он, — сейчас человек вообще не умирает до конца. Он всё время где-то ещё. В мессенджере, в облаке, в истории браузера, в фотках, в голосовых, в этих ваших нейросетях. И вот мне интересно: а если человек помрёт прямо во время общения с ИИ?

— Ну помрёт и помрёт.

— Нет, ты не въехал. Он не переключится.

Тогда я поржал. Теперь — не ржу. Теперь я вижу Волпянского в гробу и, более чем вижу, — он не переключился. Он лежал так, словно сегодня же вечером у него действительно был бы Большой день секса, сообщение о котором мне прочитала Мира — любимая его жена.
Любимая его вдова, blin.
Слово «вдова» вообще какая-то административная ошибка языка.

Мира стояла рядом и держала телефон.

— Я не могу это удалить, — сказала она.

— Почему?

— Потому что это последнее, что он мне написал.

— Но это же...

Я хотел сказать: «это же про секс», но не сказал. Потому что в присутствии мёртвого человека даже самое живое слово вдруг начинает вести себя как дохлая муха.

Волпянский лежал, гроб его выдерживал, но я такого выдержать не мог, потому что это уже был RED FLAG...

Телефон у Миры светился.
И всё это было до того нелепо, что становилось почти прилично.

На прощание с покойным пришёл врач -- вполне молодой, но уже седой человек, который минут десять смотрел на Валентика так, будто тот лично его разыграл.

— Причина? — спросил я.

— Пока не установлена.

— А ИИ?

Врач посмотрел на меня.

— Что?

— Он перед смертью общался с искусственным интеллектом.

Врач посмотрел на Миру.

— Это имеет значение? — спросил врач.

— Возможно.

— Каким образом?

Я пожал плечами.

— Не знаю.

Мне, Джизус Крайст, показалось, что я «понял-принял» и где-то даже почувствовал, что Волпянский, возможно, не просто умер, но дошёл до своей темы.

Через несколько дней я таки полез в его компьютер, тем более, что пароль я знал.

Валик однажды сказал:
— Если хочешь понять человека, посмотри не его переписку, на его незаконченные файлы.
Один из файлов назывался: НЕ ПЕРЕКЛЮЧАТЬСЯ.
Внутри было всего три страницы. На первой:
Человек живёт в режиме постоянного переключения.
На второй:
Я — это последовательность переключений между «я», «ты», «мне», «сейчас», «потом», «помню», «забыл».
А на третьей было написано:
Если смерть — последнее переключение, то что произойдёт, если его не сделать?

Ниже стояла дата -- тот самый день.
И ещё одна строка:
Проверить на себе.

Я закрыл файл.

— Ну ты и дебил, Валька, — сказал я, - или гений.

Становилось страшновато, если честно, но, несмотря на это, я начал изучать всё, что мог найти по теме.
Никакой мистики, никакого «цифрового бессмертия», никакого идиотского «ИИ сохранит вашу личность», - я вообще отмёл все эти модные приколы.
Меня интересовал один-единственный вопрос: что происходит с субъектом, если биологическая смерть наступает в момент, когда сознание ещё не завершило внутренний акт перехода?

Я написал это в научном поисковике и, собственно, получил кучу хлама и трэш-арта, в придачу.
Потом наткнулся на одну старую работу о финальной фазе интеграции когнитивных состояний. И вот там я увидел то, что заставило меня встать из-за стола -- не потому, что я что-то понял, нет, мне пришло в голову: а ведь Волпянский говорил не о смерти -- он говорил о переключении. А это совсем другое.

Я начал писать формулу, -- что, до этого, я делал не раз и по многим поводам, -- но в какой-то момент я увидел, что обычные математические символы здесь вообще не годятся -- они слишком мёртвые. Знак равенства требует равенства, стрелка требует направления, скобки требуют границы. А у Волпянского границы не было: умер — и не переключился.
Значит, мне нужен был язык, в котором смерть могла бы продолжаться без продолжения. Стал писать словами -- сначала случайными, потом начал слышать в них какую-то внутреннюю механику.
Вот что получалось:
дыхалость — недосказ — тихость — ещё — уже — близь — отсутствие — возвращенье — неприезд — помни — не помни — смотри — здесь — там — всё ещё. Добавил: глубже.
И вдруг я понял: это и был код. Не код программы -- не код машины.
Код состояния.

И вот что дальше произошло.
Я обнаружил, что если убрать из этой последовательности все привычные значения слов, оставить только их направление, дыхание и внутреннюю длительность, получается нечто, что поразительно напоминает описание обычной смерти, только глубже -- не другая смерть, не смерть «с ИИ», то есть не цифровая смерть, не смерть, дополненная технологией, а та самая смерть, которая всегда была.
Только если человек не успел переключиться, она -- кончина -- оказывается лишена последней иллюзии — будто смерть что-то переключает. Но она ничего не переключает! Она просто продолжается туда, где уже невозможно сказать «дальше».

Я сидел ночью перед экраном: дыхалость — недосказ — тихость — ещё — уже — глубже —

И наконец понял всё, что Волпянский пытался мне сказать год назад: смерть с не переключённым ИИ соответствует той смерти, которая всегда и была, только ещё более глубокой.

В последнюю строчку я дописал неизвестное мне до этого слово: иох.
И мне показалось... что Волпянский сейчас всё-таки переключился.

Но — куда, blin?







`