Зелёная тетрадь N42. 1

Эпилог
Слова от автора

 На первой странице зелёной тетради выведено уже поблёкшими чернилами: «Регина. 1998-2011».

Я читал её ночами, чувствуя странную вину постороннего, заглянувшего в замочную скважину. Это не было связным повествованием. Обрывки. Цифры анализов. Списки покупок. Скупые, как судорога, строчки: «Сережа простудился, температура 39, надо дежурить, некому с ним быть». Или вот, почти крик, размазанный, видимо, слезой: «Опять этот холод. Всё время холодно. Даже летом».

А среди этого — законченные, отточенные, словно стихи, маленькие сцены. Та самая телефонная будка. Ветер. И монолог женщины в темноте, держащей ледяную трубку телефона.

Я понял, что держу в руках не дневник. А окаменевшую боль. Скелет истории, обросший плотью чужих жизней, но лишённый голоса. Регина описывала факты, как отмечала бы симптомы, но не ставила диагноз эпохе. Её записи были протоколом состояния пациента по имени «Я». Температура, пульс, введённые препараты. Но в них не было истории болезни — той социальной патологии, которая и вызвала лихорадку. Я стал тем вторым врачом, который читает информацию не чтобы назначить лечение, а для понимания причины возникновения болезни. Она не видела того Молоха, Феликса Сергеевича, в его полном, мифическом масштабе. Не слышала пророческих приговоров Нины Ивановны, которая в её записях упоминалась лишь как «соседке отнесла суп».

И тогда я начал додумывать. Не из праздного любопытства. Из необходимости понять. Мне нужно было услышать голоса. Голос той жестокой, циничной системы, в которую она попала. Голос мудрости, что наблюдала со стороны. Голос её собственного страха, кричащий изнутри. Я брал факт — смену дежурства — и спрашивал: «А как это звучало? Что стояло за этим равнодушием?» Я брал её ледяной ужас и давал ему форму ветра, который гуляет по страницам.

«Зелёная тетрадь» — не автобиография Регины. Это — саркофаг из слов, возведённый вокруг мумии её молчания. Или маяк, поставленный на месте её кораблекрушения. Чтобы другие видели рифы. Это — дом, который я построил вокруг её одиночества. Это попытка не просто рассказать историю одной женщины, а услышать эхо целой эпохи, которая до сих пор звучит в нас сковывающим холодом, недоверием, этой готовностью сказать: «У меня свои планы». Регина была клеточкой в огромном организме. Я попытался нарисовать весь.

И вот я выношу этот роман на ваш суд. Не как истину в последней инстанции, а как предложение. Предложение вместе заглянуть в ту телефонную будку прошлого, почувствовать тот колючий ветер и спросить себя: а не сидим ли мы все, в какой-то степени, в таких же будках, ожидая спасения, которое, возможно, никогда не придёт? И не стали ли мы сами, порой, тем самым равнодушным ветром в чужой жизни?