Неликвидная любовь

Глава 30.

Утренний январский поезд мягко затормозил у перрона Ленинградского вокзала, окутанного клубами морозного пара. Тимофей вышел из вагона одним из первых. Он на ходу застегивал тяжелую зимнюю куртку, спеша к стоянке такси. Всю дорогу от самого Питера он практически не спал. Из его головы не выходил встревоженный ночной голос Антонины Ивановны и тот факт, что Ольга впервые за два года сбросила его звонок.

Тимофей сел на заднее сиденье машины, которая плавно покатилась по заснеженному Садовому кольцу. Глядя на мелькающие за окном серые московские многоэтажки и сугробы, он поймал себя на очень глубокой, зрелой мысли. Мужчина вдруг отчетливо осознал, какой однообразной, пресной и пустой была его жизнь до того самого бархатного сезона на южном море. До встречи с Ольгой. Все эти бесконечные суды, выигрышные дела, строгие параграфы законов и холодная холостяцкая квартира на Фрунзенской набережной — всё это казалось теперь лишь блеклой декорацией. Настоящая жизнь, с детскими игрушками и походами в зоопарк, уютом и домашним теплом, началась только тогда, когда в его судьбу вошли эта строгая блондинка с синими глазами и маленькая кудрявая Дашка, которая так бесстрашно кричала «Хочу летать!» на его плечах. Он любил их. Любил настолько сильно, что сейчас готов был зубами рвать любого, кто посмел нарушить покой его девочек этой ночью.

О Лере Глебовой он даже не вспомнил. Та хмельная, безумная ночь в душном неоновом клубе шесть лет назад, когда к нему, двадцатипятилетнему парню на мальчишнике друга, сама пересела на колени накрашенная девица в чужих туфлях, стерлась из его памяти намертво. Он не знал её имени, не знал её возраста и никогда больше о ней не думал, списав тот случай на глупый эпизод бурной молодости. Он не имел ни малейшего понятия, что та девчонка оставила в роддоме ребенка, ставшего смыслом жизни для его Ольги.

В девять часов утра ключ в замке Ольгиной квартиры коротко, решительно повернулся. Дверь распахнулась, и Тимофей шагнул в прихожую, неся с собой запах мороза и и снега на капюшоне куртки. В квартире стояла неестественная, гнетущая тишина. Антонина Ивановна увела Дашу в самую дальнюю комнату, чтобы ребенок не слышал взрослого разговора.

Ольга ждала его в гостиной. Она сидела за столом, прямая как струна, с абсолютно белым, застывшим лицом. Напротив неё лежал раскрытый синий блокнот с медицинскими выписками Даши и тот самый листок, который когда-то стал её руководством к действию.

Тимофей быстро разулся, прошел в комнату и остановился напротив нее. Его карие глаза были полны предельной концентрации и тревоги:

— Оля, я приехал. Рассказывай. Кто здесь был ночью? Что случилось?

Ольга медленно подняла на него свои глаза, в которых сейчас горел опасный, сумасшедший огонь накопленной за ночь боли. Её старый питерский страх, её ледяная броня Снежной королевы, разбитая Тимофеем, сейчас вернулись с удвоенной силой, защищая её от нового, как ей казалось, сокрушительного предательства.

— Тимофей, скажи мне... Ты знаешь Леру Глебову? — её голос прозвучал тихо, но в нем отчетливо слышался звенящий металл.

Тимофей удивленно нахмурился, его лоб прорезала глубокая складка. Он честно, вдумчиво перебрал в голове десятки фамилий своих клиентов, коллег-юристов и старых знакомых.

— Лера - повторил он - Глебова, Глебова! Нет, Оля. Я первый раз слышу это имя. Кто это? Какое отношение она имеет к нам?

Этот его абсолютно искренний, спокойный ответ подействовал на Ольгу как раскаленный факел, брошенный в сухой порох. Внутри неё окончательно рухнул весь с трудом выстроенный баланс. Ей показалось, что он врет, скрывает, пытается защитить себя, как когда-то Вадим, пойманный на лжи. Ольгина израненная душа разразилась такими обидными, хлесткими и горькими словами, каких Тимофей от нее никогда не слышал. Она вскочила со стула, тяжело дыша:

— Нет?! Ты не знаешь её?! — Ольга почти закричала, и этот крик был полон нечеловеческого отчаяния. — А она тебя знает прекрасно, Тимофей! Она была здесь вчера вечером! Стояла прямо на вон на ом коврике в прихожей и требовала мою дочь! Мою Дашу! Которую она шесть лет назад бросила умирать в кувезе, потому что забеременела от тебя в каком-то ночном клубе!

Тимофей отшатнулся, словно получил сильный физический удар в грудь. Его лицо стремительно побледнело, а глаза округлились от леденящего шока.

— Я думала, ты мужчина! — Ольга продолжала наступать на него, выплескивая всю свою ночную ментальную агонию. — Я тебе поверила! Дочь тебе поверила, полюбила тебя, летать с тобой хотела! Я открыла тебе свое сердце, пустила в свою жизнь после всего, что со мной сделали! А ты... ты оказался обычным, дешевым бабником! Мальчишкой, который шляется по кабакам, связывается с малолетками, оставляет им детей, а потом бросает со спокойной душой и даже имен их не помнит! Из-за тебя, из-за твоей легкомысленности моя девочка родилась полумертвой! Из-за тебя мой отец ночами гробил здоровье в мастерской, чтобы заработать на немецкие лекарства! Из-за тебя мы прошли этот ад! А ты стоишь здесь и смотришь на меня своими честными глазами?!

Каждое Ольгино слово било Тимофея наотмашь, выжигая внутри всё живое. Он стоял посреди комнаты, оглушенный этой лавиной страшной, немыслимой правды. Прошлое, о котором он даже не догадывался, настигло его в этой московской квартире, превратив зарождающееся счастье в дымящиеся руины.

В комнате повисла тяжелая, удушливая тишина, нарушаемая лишь прерывистым, неровным дыханием Ольги. Тимофей стоял неподвижно, его пальцы судорожно сжались в кулаки, а на виске отчетливо запульсировала тонкая жилка. Слова Ольги прозвучали как смертный приговор, но его мужская натура и многолетняя адвокатская выдержка не позволили ему сломаться. Он медленно поднял голову, в упор глядя на женщину, которую любил больше жизни.

— Даша... моя дочь? — его голос прозвучал глухо, почти шепотом, но в нем слышалась пугающая сила. — Ольга, ты сейчас не шутишь? Ты понимаешь, что ты говоришь?

— Она моя дочь! — Ольга почти сорвалась на крик, её титановый стержень внутри гнулся, но держался из последних сил. Она сделала шаг назад, словно закрывая собой невидимую дверь в детскую комнатку. — Слышишь меня, Тимофей? Ваша с Лерой дочь умерла! Умерла в тот самый миг, когда вы оба бросили её в роддоме! А эту девочку спасла я! Я ночами не спала, я за каждый её вдох молилась, пока ты по клубам бегал! Она моя! Только моя! А ты... ты пошел вон отсюда! Видеть тебя больше не могу! Забудь сюда дорогу и про Дашу забудь навсегда! Никогда слышишь меня, никогда в жизни я тебя к ней больше не подпущу!

Каждое её слово летело в него раскаленным осколком, но Тимофей даже не шелохнулся. Напротив, его лицо сделалось каменным, собранным, а карие глаза сузились, возвращая ему привычный облик хладнокровного, опасного в споре юриста. Он сделал медленный, уверенный шаг вперед, заставляя Ольгу замолчать одним своим видом.

— Не надо бросаться такими словами, Ольга, — твердо, с леденящим мужским достоинством отрезал он, и его глубокий баритон заставил Ольгу вздрогнуть. — Не надо кричать, ты дочь испугаешь. Она в соседней комнате. И запомни одну вещь: я адвокат, я прекрасно знаю законы этой страны. Если этот ребенок действительно мой — я имею полное право общаться со своей дочерью. И никакие твои замки меня не остановят.

Ольга открыла рот, чтобы высказать новую порцию обиды, но Тимофей повелительным жестом остановил её:

— А теперь замолчи и выслушай меня. Я действительно не знал, как зовут ту девчонку из клуба. Шесть лет назад я был молодым, глупым парнем на мальчишнике лучшего друга. Та ночь была единственной, хмельной ошибкой, о последствиях которой мне никто и никогда не говорил! Лера сама подошла, сама села мне на колени, она выглядела на все двадцать лет с этой своей помадой! Я понятия не имел, что она школьница, и уж тем более не знал, что она забеременела и бросила ребенка! Если бы я знал... если бы мне хоть раз сказали, что у меня где-то рождается дочь, клянусь тебе, я мог землю перевернуть, но забрал её из любого кувеза сам!

Тимофей тяжело выдохнул, его плечи чуть опустились, но взгляд остался прямым и честным:

— Заставлять тебя быть со мной после всего этого я не буду. Насильно мил не будешь, я это прекрасно понимаю. Если ты решила вычеркнуть меня из своей жизни как мужчину — это твое право, я приму твой выбор. Но выслушать меня сейчас, как отца Даши, ты обязана. Я не бросал своего ребенка. Меня просто лишили права знать о её существовании. И сейчас я от неё не откажусь.

Ольга бессильно опустилась на стул, пряча лицо в ладонях. Её кокон окончательно превратился в руины. Лавина страшной правды погребла под собой всё их двухлетнее счастье, оставив двух взрослых людей один на один с этой леденящей январской реальностью.

Продолжение