Ангелы Апреля Гл. 27

                Ангелы Апреля

 ...Слишком мало бывает людей на веку, с кем, глаза завязав, можно даже по краю...
               
  Однажды, между делом, Надежда с Ларисой, услышали «невероятную» историю, которую рассказала им провизор Лидия Викторовна.
  «Мне было тридцать лет. Развод, завершившийся не скандалом, а вот этой мучительной тихой пустотой, которая хуже скандала. Работа провизором в большой аптеке, работа хорошая, денежная, но совершенно бессмысленная.
  Съёмная квартира в нашем городе-  потому, что, после развода я ушла из квартиры мужа, в которой я чувствовала себя как в транзитной зоне аэропорта. Никуда не летящей.
  Подруга, которая несколькими годами раньше переживала что-то похожее, сказала осторожно: «Знаешь Лида, я два года назад ездила «трудницей» в монастырь на месяц. Смешно звучит, но помогло».
 Но, тогда, я посмотрела на неё как на слегка съехавшего человека. Но, потом прошло полгода, и я позвонила ей снова.
  Чтобы вы знали, «трудница», это не послушница и не монахиня. Это мирской человек, который живёт и работает в монастыре временно: помогает по хозяйству, участвует в службах, соблюдает устав.
   Без обетов, без пострига, без обязательства остаться навсегда. Проживание и питание бесплатные, монастырь принимает труд в качестве платы. Зарплаты нет.
  Я написала в несколько женских монастырей. Ответили двое. Выбрала тот, что у нас в Алтайском крае, не очень далеко от нашего города - на случай если сбегу через неделю.
  Но, не сбежала. Осталась на год.
Первое, что у меня сразу забрали, это телефон. Не отобрали силой, просто объяснили: на территории монастыря гаджеты не благословляются.
  Можно позвонить раз в неделю, выйдя за ворота. Это правило. Я согласилась - и не была готова к тому, что произойдёт дальше.
  В первые два дня я раз двадцать машинально тянулась к карману, там, где, раньше размещался телефон. Просто так. Без причины. Рефлекс. Потом начало отпускать. К концу первой недели я поняла, что не знаю, что сейчас происходит в новостях, и мне - впервые за много лет не тревожно от этого.
    Распорядок дня в монастыре был такой: подъём в шесть утра. В шесть тридцать - утреннее правило в храме. Потом завтрак, потом послушание до обеда, потом вечерняя служба, потом ужин, потом вечернее правило, потом - сон. Всё. Никаких решений, никаких выборов, никакого «чем бы заняться». День расписан без тебя, и ты просто в нём живёшь.
 Для меня это оказалось невероятным облегчением. Я не ожидала этого. Думала - задохнусь от распорядка. Оказалось, что именно он мне и был нужен.
  Что значит послушание на практике? Меня поставили на кухню. Потом - на уборку храма. Потом, когда началось лето - на огород. А, кухня в монастыре, скажу я вам, это не домашняя готовка. Это промышленные котлы, в которых варится суп на несколько десятков человек, это чистка картошки мешками, это мытьё посуды, которое не заканчивается никогда.
  А, вот монастырская еда очень простая - каши, супы, рыба по пятницам в непостные периоды, овощи. Хлеб свой, монастырской выпечки. Вкусный - по-настоящему, без всякой химии.
  Уборка храма стала для меня неожиданно важным временем. Приходишь рано утром, до службы, когда внутри никого нет. Протираешь подсвечники, моешь полы, протираешь иконы специальной тряпочкой.
  Тишина такая, что слышишь собственное дыхание. Я не очень религиозный человек - была и осталась. Но в этом месте, в этой тишине, что-то успокаивалось. Не в голове - глубже.
   Зато огород оказался самым тяжёлым физически. Прополка на жаре, это несколько часов на корточках, спина потом не разгибается.
  Первые недели болело всё. Потом привыкла - и даже полюбила. Есть что-то честное в том, что ты вырвала сорняк и грядка стала чище. Видимый результат, немедленный, без презентаций и красования.
  Кто в этом монастыре жил рядом со мной? Вот это, самое интересное. Я ожидала увидеть каких-то особенных, не от мира сего людей. Увидела обычных женщин.
   Нас, «трудниц», в разное время было от пяти до двенадцати человек. Жили в отдельном доме на территории - комнаты на двух-трёх человек, простые, с железными кроватями и тумбочками. Душ общий, туалет общий. Зеркало одно на всех - и это, как ни странно, никого особо не расстраивало уже через неделю.
  Ирина - бухгалтер из Иркутска, пятьдесят один год. Приехала после того, как умер муж. Говорила мало, работала много. К концу второго месяца стала улыбаться - сначала редко, потом чаще. Уехала через три месяца - сказала, что готова возвращаться к жизни.
  Ольга - двадцать шесть лет, из Кемерово. Приехала, по её словам, «потому что надоело». Надоело что именно, она долго не могла объяснить. Потом как-то вечером сказала: «Я не понимала, зачем всё это. Работа, деньги, отношения, посты, лайки. Зачем. Вот и приехала разобраться». Пробыла полгода. Когда уезжала - казалось, что разобралась. Что-то в ней стало яснее.
   Варвара Ивановна - шестьдесят восемь лет, бывший врач. Приезжала каждое лето уже восьмой год. Для неё это было как отпуск - особый, не похожий ни на что другое. «Я здесь отдыхаю», - говорила она. И это была правда, хотя со стороны выглядело как работа.
  Была ещё молодая женщина, не назову имени - она приехала после очень тяжёлой жизненной ситуации, после колонии, я поняла это по обрывкам разговоров. Несколько месяцев она почти не разговаривала. Потом начала. Уехала тихо, попрощалась со всеми и не оглядывалась.
  Монастырь принимает всех - верующих и сомневающихся, воцерковлённых и тех, кто вообще не знает, во что верит. Единственное требование - соблюдать распорядок и уважать правила. Что у тебя внутри - никто не проверяет.
 Отдельно хочу рассказать, про сестёр - тех, кто остался.
Монахини держались отдельно от нас - не холодно, но с дистанцией. Это понятно: у них своя жизнь, свой устав, свои отношения внутри общины. Мы были временными гостями, они - постоянными жителями.
   Но иногда дистанция исчезала - на кухне, на огороде, в коридоре между службами. Несколько раз я разговаривала по-настоящему с матушкой Евфросинией - немолодой, с усталыми руками и очень спокойными глазами.
  Она никогда не говорила о религии напрямую. Говорила о картошке, о погоде, о том, что у яблони в дальнем углу сада сохнут ветки. Однажды сказала мне, когда я что-то натворила на огороде: «Ничего. Вырастет снова». Не про огород, мне кажется.
 Однажды, я не удержалась и спросила её - не жалеет ли она? Она посмотрела на меня долго.
Потом спросила: - О чём?
 -Ну... о мирской жизни. О том, чего не будет.
Она немного помолчала, пот ом тихо проговорила:
- Нет. Но я понимаю, что ты имеешь в виду.
И, больше ничего не добавила. И мне этого хватило.
Что было самым трудным? Честно - первые два месяца я несколько раз хотела уехать.
   Нет, не из-за устава и не из-за работы. Из-за тишины, которая поначалу давила. Я привыкла к общению с людьми, фоновому шуму жизни - он заглушал мысли, которые не хотелось думать. Здесь этого фона не было.
 Мысли вылезали все разом - про развод, про прожитые годы, про то, правильно ли я жила. Это было некомфортно физически, как будто что-то внутри ворочается и не даёт покоя.
   Потом ворочаться стало меньше. Потом почти перестало.
Ещё, поначалу было трудно с едой - монастырский стол скромный, мясного нет никогда, в посты рыбы тоже нет.
  Я первые недели ходила постоянно слегка голодная. Потом организм перестроился и перестал требовать лишнего. Это тоже оказалось неожиданным открытием. Сознание становится чище, ну и всех этих новостей, и гаджетов нет - тоже сказывается крайне благоприятно на психику.
 Зачем я пробыла там целый год, не могу объяснить, ведь изначально я планировала только три месяца? Потом, продлила ещё на три. Потом ещё.
 Совсем не потому что боялась выходить. А потому что чувствовала, что что-то ещё не закончилось - какой-то внутренний процесс, который лучше не прерывать на полуслове.
  И, теперь я понимаю, что год, это было правильно. К концу я уже скучала по городу, по кофе в кофейне, по возможности поехать куда захочу в любой момент, планировать свою жизнь. Это хороший признак. Значит, готова.
  Что изменилось во вне и моей жизни девочки?
Мне трудно ответить на этот вопрос коротко, потому что всё изменилось неочевидно. Не так, что «я стала другим человеком», это было бы неправдой.
   Но кое-что сдвинулось. Я вернулась к своей прежней работе, правда стала больше ценить её важность и значение для я людей.
  Ещё, я стала медленнее. В хорошем смысле. Перестала торопиться туда, куда не надо торопиться. Стала лучше спать - и это не метафора, а буквально: засыпаю быстрее и просыпаюсь без тревоги, которая раньше была с первой минутой каждого утра.
  Стала меньше времени тратить на телефон. Не потому что решила это принципиально - просто оказалось, что большинство того, что я там смотрела, не нужно мне совсем.
  И ещё одно. Я поняла, что не верю в то, во что положено верить в монастыре - и это нормально. Никто там меня не заставлял верить. Но я поняла, что верю в тишину.
  В то, что иногда надо остановиться и подумать. В то, что человек - не машина, у которой нет ресурса, и её можно гнать бесконечно.
  Выйдя за ворота в последний день, я постояла минуту на дороге. Слева - поля. Справа - лес. Впереди - остановка   моей «маршрутки», а дальше - всё остальное.
Я шла к остановке и думала, что в жизни бывают решения, которые со стороны выглядят странными, а изнутри - единственно возможными. Это было одним из них…
 И, ещё, я поняла главное, если начинаете жизнь с нового, чистого листа, то не вспоминайте о черновике…
   - Лидия Викторовна, а как монахини в женских монастырях, обходятся без мужчин, справляются со своей влюблённостью, - неожиданно задала ей  наивный вопрос Лариса, и та, очень серьёзно ей ответила:
   -Ну, прежде всего Лора, абы кто в монахини из прекрасного пола не идёт. Дама, что принимает постриг, обязана быть крепкой в вере своей. В чем должна убедиться в беседе с послушницей матушка-настоятельница.
  Грубо говоря, падкую до грехов девицу в монахини просто не примут. Особенно, возрастом до 30 лет.
Да и тяжёл сам путь от простой «трудницы» до монашества - не каждая пройдёт. После 3-5 лет жизни при монастыре многие желания просто забываются сами собой.
   Я, же рассказывала вам, что повседневная жизнь в любом христианском женском монастыре сама по себе не сахар.
  Сестры христовы поднимаются ещё за час до рассвета, проводя время в неустанных молитвах и труде.
   Монахини могут молится по 7 часов в день, выстаивая долгие службы. Держат тяжелейшие посты. Не забывая о послушаниях, что учат смирению да кротости - например, иконопись, певческий хор.
   В общем, не до греховных мыслей точно будет при такой занятости 24/7.
   Но я знаю точно, если монахиню всё равно греховные мысли вдруг темными ночами при свете луны посещают, то она запросто может у матушки-игуменьи ещё себе поста да послушаний выпросить. Чтоб точно любые соблазны из головы убрать.
 В конце концов, монахини в этой женской обители не так уж часто общаются с мужчинами. Тем более, представляющими соблазнительный интерес для противоположного пола.   
    Некоторые монахини из этого монастыря, например, выражают любовь ещё и через безвозмездную помощь обществу, трудятся медсёстрами в   местной районной больнице, и в детском приюте.
  Впрочем, если уж совсем, как говорится, невтерпёж, то монахини ныне, хоть католические, хоть православные, имеют полное право беспрепятственно покинуть монастырь. Без какого-либо наказания.
  Хотя назад в обитель путь им, в случае чего, чаще всего заказан будет…
  - Да, тяжело им, монахиням! - делано вздохнула Лариса, которая явно не была удовлетворена этим ответом Лидии и медленной походкой пошла обслуживать очередного покупателя…               
  А Надежда и Лидия, глядя ей вслед весело рассмеялись.