Единственная помощь

Мне снова снился сон. Каждый раз один и тот же. Прежний мир. Не было никакой войны, не было смертей и разрушений. Мир неумолимо не превращался в безлюдную пустыню. Я стою на заднем дворе своего домика. Вчера была тяжелая смена, впрочем, как и всегда. У ветеринара всегда полно работы. Но сегодня у меня выходной. Передо мной стоит мангал, в котором медленно разгораются угли. Через минуту должна прийти Катя. Она будет такая… живая, и почти реальная. Я стою, и улыбаюсь, ожидая встречи. Вокруг меня шелестят тысячами листьев деревья, я слышу пение птиц, теплый весенний ветер обдувает мое лицо. Боже, я даже не знал, как сильно буду скучать по этим, казавшимися, таким привычным вещам.

Вот, за спиной скрипнула дверь на веранде. Я слышу, как она спускается по ступенькам вниз. Через мгновение она подошла ко мне, и обняла сзади. Она прижалась ко мне. Я не вижу ее лица, но знаю, что она улыбается. Счастливо улыбается, как и я. За Катей, весело смеясь, сбегает Вероника, наша дочь. Она пробегает мимо нас, играя с нашим псом, Фунтиком. Потом она тоже бежит ко нам, и обнимает нас. Я чувствую их прикосновения, их запах, я слышу их голоса. Мы все вместе, и мы живые. Вот бы не просыпаться совсем…

Сапог грубо толкает меня в плечо. Мне кажется, он знает, что мне снится, и ему доставляет удовольствие вот так будить меня. Я открываю глаза и вижу его серьёзную, лохматую физиономию. Ему бы не мешало побриться, да постричься, а то, кроме глаз, на лице ничего не видно. Сон растворяется также быстро, как и хорошее настроение. С трудом поднимаюсь с грязного матраса, и оглядываюсь. Я снова здесь, в старом ангаре, среди других несчастных, что пережили войну.

Остальные уже встали. Нюрка суетливо готовит что-то на чумазой плите. Судя по запаху, снова гречневая каша. Я поморщился. Давно на завтрак не было чего-то другое. А так хотелось яичницу с беконом, и крепкий кофе… Иван Игнатьевич в углу собирает чемодан для работы. Не видно только Славки. Но тот, как обычно, возится с машиной. Не дай бог машина нас подведет, можем и не вернуться домой. Молодец парень, упертый и исполнительный. Что ему скажешь, то и делает.

Я иду к столу, где Нюрка уже раскладывает по тарелкам кашу. Во рту пересохло, голова гудит, и я останавливаюсь, чтобы прийти в себя. В последнее время головные боли случаются все чаще. Иван Игнатьевич говорит, что это последствия воздействия радиации. Возможно, дальше будет только хуже. Сам я не разбираюсь во всем этом, но старику верю, все же он в прежней жизни заведовал отделением терапии в городской больнице. Иван Игнатьевич постоянно нас осматривает, светит в глаза фонариком, дает какие-то таблетки. При этом он неизменно качает головой, причмокивает, и что-то записывает в блокнот. Это сильно раздражает, но мы терпим. В мире осталось не так много людей, кто готов так просто, без какой-то корысти, помогать другим.

Я плюхаюсь на стул. Нюрка шмыгает носом, и широко улыбается мне. Хорошая девка, хозяйственная. Прибилась к нам пару месяцев назад, слезно умоляя взять к себе. Рассказывала, что родители умерли, а сама она не знает, куда идти… А мы что не люди? Корми говорим нас, да прибирайся в ангаре. Следи за порядком, пока нас нет. Много же не просим. Девчонка охотно согласилась. Славка теперь постоянно глазеет на нее, а Нюрка в ответ смущенно улыбается. Но это дело не мое, молодые, сами разберутся.

Рядом со мной садится Иван Игнатьевич, напротив Сапог. Наконец, появляется Славка. Худощавый, со смешно торчащими ушами, и веселыми глазами. Мальчишка всегда улыбается. Поражаюсь его оптимизму. От него пахнет бензином, и машинным маслом. Впрочем, как и всегда. Он подсаживается к Сапогу. Мы молча завтракаем.

Невольно смотрю в вечно хмурое, сердитое лицо Сапога. А тот зырит на меня исподлобья. От его взгляда каша в горло не лезет. Давно подмывает спросить, почему его зовут Сапог, ведь носит он два сапога. Но не спрашиваю. Знаю, что не ответит. Он вообще предпочитает молчать, но парень он крутой. Думаю, в прошлой жизни он был каким-нибудь бандитом, или наемным убийцей. Просто больше никого не знаю, кто так запросто бы убивал людей, как Сапог. Ох, видели бы вы его взгляд… Внутри все холодеет.

Странная за столом собралась компания. До войны вряд ли бы мы вот так дружно завтракали. Теперь приходится. Прежний мир-то рухнул, но что-то человечное еще осталось в нас, сидит глубоко внутри, даже у Сапога. Именно поэтому мы вместе.

После завтрака мы молча собираемся в дорогу. Я и Иван Игнатьевич раскладываем таблетки, шприцы, бинты по чемоданам, Сапог проверяет оружие, а Славка выкатывает буханку. Горючее доставать все сложнее, но даже этот проклятый новый мир не без добрых людей. Кому-то помогаем мы, кто-то нам. Все больше людей в округе понимает, что мы делаем важное дело.

Старая буханка выглядит не так уж и старо. Ржавчину Славка зачистил, и закрасил, починил фары. Сбоку красуется рисунок в виде желтой подмигивающей веселой рожицы. Над ней красной краской написано «Единственная помощь». Когда мы спросили Славку почему он сделал именно эту надпись, то парень оглянулся по сторонам:

— Где вы еще видели психов, которые сейчас занимаются этим? Мы единственный такие.

И ведь он прав, паршивец.

Буханка напоминает стального монстра: спереди прикреплена толстая чугунная плита вместо бампера. По бокам прикручены толстые, металлические прутья. На окнах висят металлические листы, в крыше сделан люк, из которого торчит пулемет РПЛ-20. В новом мире расплодилось слишком много всякого отребья, которое пытается забрать у выживших людей последнее, поэтому приходилось защищаться.

Пока Славка заводит машину, я вышел из ворот ангара, и смотрю вокруг. Никак не могу привыкнуть к этому зрелищу, до сих пор бегут мурашки. Палящая, невыносимая жара, и горячий песок до самого горизонта, насколько хватает глаз. Мир превращается в пустыню. Если бы не полуразрушенные огрызки домов, которые раньше были большим, шумным городом, можно было подумать, что людей тут никогда и не было.

Ко мне подходит Иван Игнатьевич. Старик, несмотря на наше незавидное положение, где всем на все чихать, всегда выглядит чисто и опрятно. На нем белый медицинский халат, под которым надет выглаженный Нюркой костюм. Чистые ботинки, и стетоскоп на шее. Казалось, этого старика ничто не может сломать. Очень надеюсь, что так и есть. Иван Игнатьевич был для нас маяком в этом море безнадежности и беспросветности.

— Я тоже постоянно задаю себе этот вопрос… Для чего мы все это делаем?

Я посмотрел в его лицо. Сколько боли я вижу в его грустных, серых глазах. Он потерял всех: жену, детей, внуков. Когда взорвалась бомба, они были чуть ли не в самом эпицентре взрыва, отдыхали в городском парке. Иван Игнатьевич был на работе. Он говорил, что принимал пациентов в течение нескольких суток. И чем быстрее он старался работать, тем больше их становилось. Старик рассказывал, что у него даже не было времени подумать о близких.

— В мире должно оставаться что-то хорошее? — улыбнулся он мне, и пожал плечами. — Да и не будь у меня этой работы, я давно бы сошел с ума.

Через полчаса мы трясемся в машине, направляясь в сторону города. Нас то подкидывает вверх, то бросает по сторонам. Славка был не плохим водителем, но сложно было найти хорошую дорогу там, где ее давно нет. Пару раз я больно ударился плечом. На мои замечания Славка шире улыбается, усиленно крутя руль.

Сегодня нам везет. Пока не повстречался ни один придурок. Иногда устраивают засады, зарываются в песок, как кроты, а потом неожиданно выскакивают перед машиной. Проблем они доставляют мало, так как вооружены палками, да ножами, но Сапог без жалости поливает из пулемета. Вид их искромсанных пулеметными очередями тел на песке, не самое приятное зрелище.

Помню мы не знали, как называть этих полоумных, песчаных бандитов.

— Да придурки они все, — заметила как-то Нюрка, когда мы обсуждали в ангаре очередную засаду, из которой нам чудом удалось выбраться. С тех пор мы так их и называем.

Первой в нашем списке значилась Елена Петровна. Старушка жила в небольшом домике, чудом уцелевшим после войны, на самой окраине города. На фоне мрачных развалин города домик выглядел чем-то инородным. Для свои преклонных лет старушка была довольно бойкой, и делительной. Недавно ее деятельность довела до трагичного случая: старушка упала со старой стремянки, и сломала ногу. Иван Игнатьевич провел старушке репозицию и сделал импровизированный гипс. Теперь мы каждый день навещали старушку, чтобы узнать о ее самочувствии.

— Вы пьете таблетки, которые я прописал? — строгим голосом спросил Иван Игнатьевич, глядя на старушку поверх очков. В руках он держал небольшой блокнот и что-то записывал.

Та зыркает на нас не дружелюбно, но мы знаем, что она всегда рада нашему визиту. Характер у нее такой, скверный. Муж погиб задолго до войны, внуки и дети погибли во время войны… Старушка, как и каждый из нас, осталась совсем одна. Ворчит, ругается, но любит, когда мы приезжаем в гости.

— Таблетки, — язвительно протянула старушка. — Что от них толку? Лучше бы тратили их на тех, кому действительно нужна помощь, и кто еще должен жить! Мне все равно, умру я или нет.

Я и Сапог переглянулись. Он стоит у окна, сжимая в руке автомат калашникова. Сапог периодически выглядывает наружу, следя за обстановкой, но все тихо.

Взгляд Ивана Игнатьевича смягчился.

— Елена Петровна, — он взял в свои ладони ее морщинистые, сухие руки. — Мы врачи. Наша миссия спасать людей. Мы давали клятву, и не можем от нее отступить. И мы будет спасать, пока у нас есть силы, и пока есть кого спасать.

Старушка некоторое время сидит молча, плотно поджав губы.

— Ладно, — махнула она рукой. — Так уж и быть. Иначе что, вы зря сюда ездите?

Последним после осмотра ухожу я: собираю инструмент, оставляю старушке очередную порцию таблеток.

— Спасибо вам.

От неожиданности я замер на месте, и недоуменно уставился на старушку.

— Вы сохраняете в нас надежду, — продолжила старушка. — Нет больше никаких правительств, армий, даже торговых центров и передач по телевизору, — она расплылась в беззубой улыбке. — Но есть вы. Вы напоминаете нам о старом мире. А это значит, что не все еще потеряно.

Я ничего не ответил ей, но на душе стало очень тепло, и захотелось плакать.



Далее начинался наш обычный день. Мы врубали мигалку, и начинал носиться среди руин города, ища тех, кому нужна наша помощь. Сначала люди настороженно относились к нам, и сторонились нашей машины. Но чем больше мы лечили людей, тем больше они начинали доверять нам.

Славка сосредоточенно смотрел на дорогу, беря то вправо, то влево. Он объезжал то остовы брошенных машин, то груды кирпича, бетона, и другого всевозможного хлама. Часто приходилось удирать от придурков, поэтому опытный водитель нам был необходим. А Славка в прошлой жизни был гонщиком. В общем, с ним нам очень повезло.

Вот, буханка вильнула в сторону, и мы объехали ржавый покореженный автобус, наполовину засыпанный песком. Нам наперерез бежит мужчина в старой, кожаной куртке, и клетчатых, раздувающихся на бегу, брюках. Тимофей. Беззлобный алкоголик. Говорят, что гонит самогон из всего, что попадется под руку. Он машет нам руками. Славка жмет на тормоз.

Сапог на крыше внимательно водит дулом пулемета по сторонам, мы с Иваном Игнатьевичем выбираемся из машины. Тимофей выглядит очень плохо. Лицо бледное, на глаза слезы, левую щеку сильно раздуло.

— Товарищ врач, — невнятно обращается он к Ивану Игнатьевичу, и тычет в щеку. Потом он заскулил, и приложил ладонь к лицу.

— А ведь я тебе говорил, что надо удалять, — строго потрясает Иван Игнатьевич пальцем в воздухе, и подходит ближе к мужчине. — Открой рот.

Тимофей послушно развевает свою пасть.

— Так, так, так, — задумчиво произносит наш врач. — Андрей!

Он обращается ко мне, и я с готовностью подхожу ближе, сжимая в руках чемодан.

— Помнишь тот медцентр, который мы приметили пару недель назад? — спрашивает он меня.

Я согласно киваю. Мы наткнулись на почти неразрушенное здание многопрофильного медицинского центра в другом конце города. Не обследовали мы его только потому, что такие места очень любят облюбовать придурки. Знают, что нам надо, и ждут, когда мы заявимся.

— Придется пробраться внутрь, вдруг там есть инструменты, — заявил Иван Игнатьевич. — А пока дай обезболивающе, они должны снять боль.

— Спасибо, товарищ врач, спасибо, — затараторил Тимофей, тряся врача за руку.

— Тимоха! — прогремел Иван Игнатьевич, щуря глаза. — Где обещанный самогон?

Тимофей недоуменно хлопал глазами.

— Вы же сами сказали, что нужен самый чистый, а он еще не готов. Еще пару дней. А так, могу дать другой прямо сейчас.

— Чистый, — подтвердил врач, кивая. — Для дезинфекции нам нужен самый чистый. Самый чистый.



Потом мы встретили женщину с ожогами, парня с высокой температурой, и мужика, у которого на коже появилась непонятная сыпь. Тяжелая у нас работенка, но чертовски приятно осознавать, что мы помогаем людям.

Славка в очередной раз жмет на тормоз, да так резко, что мы с Иваном Игнатьевичем слетаем со своих мест. Врач громко ругается. Сапог что-то бормочет наверху. До нас доносится женский, истеричный крик. Снова вылезаем из машины. Видим девушку, которая бросилась нам чуть ли не под колеса. У нее какой-то дикий, безумный взгляд. Она чуть ли вцепляется ногтями в халат нашего доктора.

— Мой отец! Отец! — истошно кричит она.

— Да что же с ним, любезная? — Иван Игнатьевич пытается отцепиться от обезумевшей девушки.

— Он там, — она тычет в сторону. — Ему плохо.

Мы все смотрим туда, куда она показывает. По спине пробегает холодок. Узкий, темный, тесный переулок. Идеальное место для засады, где нас не может прикрыть наш пулемет.

— Босс, мы же не уходим далеко от машины, — пробасил сверху Сапог. — Идем только туда, где нас может защитить пулемет.

— Он может идти, ваш отец? — спрашивает врач.

— Нет, нет, нет, — девушка падает на колени, и чуть ли не рвет на себе волосы.

Иван Игнатьевич снял очки, протер их. Потом посмотрел на рыдающую девушку, и глубоко вздохнул.

— Придется идти, — развел он руки в стороны. — Не можем же мы оставить их в беде. Андрей, бери чемодан, уважаемый Сапог, будете нас сопровождать и прикрывать, думаю, автомата будет достаточно. Ярослав, остаешься здесь, и ждешь нас.

Умел он как-то вежливо, и в то же время твердо ввернуть. Даже Сапог вытягивался чуть ли не по струнке смирно, когда Иван Игнатьевич к нему обращался.

Мы уходили все дальше. Стены сохранились достаточно хорошо, поэтому в переулке была густая тень, и солнце палило не так сильно. Но идти было сложно, в переулках песка было намного больше, чем на основных улицах, поэтому иногда приходилось буквально перебираться через небольшие песчаные дюны. Я с тревогой смотрел в зияющие, черные дыры, которые некогда были окнами. Сапог тоже не расслабляется, прижимает автомат к плечу. Девушка шла впереди, и, кажется, она немного успокоилась, и всхлипывала намного меньше. За ней шел Иван Игнатьевич, который был образцом спокойствия, и хладнокровия.

Из тесного переулка мы вышли на довольно просторный двор, с трех сторон окруженный обломками стен. Внутри дворика стояли несколько заржавевших машин, и был навален в кучи всякий хлам, который оказался не нужен в новом мире.

Иван Игнатьевич поправил очки на носу, огляделся по сторонам, и обратился к нашей проводнице:

— И так, где ваш отец?

Что-то просвистело в воздухе мимо нас, и ударилось о стену позади. Я обернулся, и увидел короткое, самодельное копье, которое отскочило от стены, и упало в песок. А ведь еще чуть-чуть, и оно могло попасть в кого-то из нас.

— Придурки! — зарычал Сапог, судорожно дергая затвор автомата. Следующее копье ударило Сапогу в плечо, благо на нашем охраннике был бронежилет. Он лишь сделал шаг назад, крепче сжимая автомат, а копье отскочило от него также легко, как и от стены. Затем, Сапог начала делать то, что получалось у него лучше всего: стрелять во все, что движется. Рокот автоматной очереди разорвал тишину. Наша проводница как-то незаметно покинула нас, и растворилась среди развалин. Сапог схватил Ивана Игнатьевича за плечо, и потащил к одному из автомобилей. По пути, с одной руки, он выпускал короткие очереди, стоило в развалинах появиться чьему-либо незнакомому лицу. Мой инстинкт самосохранении тоже сработал, и я упал на землю, прячась за кучей мусора.

Я начал молиться. Никогда особо не верил в бога, считая, что если бы он был, то никогда бы не допустил того, что творилось на земле. Но иногда случаются такие моменты… когда больше ничего не остается. Мы попали в засаду к придуркам. К людям без принципов и морали, к безжалостным убийцам. Говорят, что они е практически не умеют писать и читать, что питаются крысам, и живут в городских канализациях. А выбираются наружу только для того, что сеять ужас и смерть. Плохи наши дела, они нас точно не пожалеют. Почему-то именно за нами придурки устроили настоящую охоту. Наверное, из-за нашего оружия, так как сами они бегали, как какие-то туземцы с копьями, да ножами. Страшно было представить, что произойдет, если они завладеют нашим арсеналом.

Краем глаза вижу, как из окна напротив меня, наружу лезет чья-то фигура в лохмотьях, плохо прикрывающих худое обнаженное тело. Два глаза злобно смотрят на меня на чумазом лице, в зубах он сжимает нож. Придурок скалится. Я судорожно ищу пистолет, которым меня любезно снабдил Сапог. Проклятье! Видимо, я где-то выронил его. Придурок коротко кричит, и валится в песок. Его прошивает автоматная очередь, Сапог хорошо выполняет свою работу. Выглядываю наружу. Вижу, что Иван Игнатьевич лежит на песке, а рядом стоит Сапог. Как заправский вояка, без тени раздумий и сомнений, он разит наших врагов направо и налево. Он молодец, но даже его навыков не хватит, чтобы нам выбраться отсюда.

Мимо меня мелькнула чья-то тень. Снова Сапог выпускает порцию свинца, очередь чуть не цепляет меня. Я слышу крик, и рядом со мной кто-то валится на землю. С ужасом я вижу, что это придурок. Я смотрю в его лицо. Еще совсем мальчишка. Он испуганно смотрит на меня. Его лицо искажено от боли. Я медленно перевожу взгляд на его руку, Сапог зацепил его. Из предплечья хлещет кровь. Парень прижимает руку к груди. Он хочет встать, и бежать, но очередная очередь прижимает е земле.

Мое сердце бешено стучит. Я не вижу у парня оружие, но этот может разорвать и зубами. Тем более зубы у него еще хорошие, почти все на месте. Но он боится меня не меньше, чем я его. Он закатил глаза, и жалобно застонал.

— Ты там в порядке? — кричит мне Сапог.

Я облизываю пересохшие губы.

— Да.

— А придурок?

— Тоже.

— Добей его! — приказывает Сапог, стреляя в очередного придурка, который опрометчиво высунулся из окна.

До сих пор не могу понять, почему Сапог прибился к нам? Мы любим спасать, а он убивать. Однажды, он явился к нам на буханке. Вся его одежда была в крови, а кузов был набит оружием. Никто из нас не стал спрашивать, откуда он это все взял, да он и не ответил. Но стало как-то спокойнее, когда появился он.

Я медленно тяну руку к своему чемодану, который лежит неподалеку. В нем лежит охотничий нож. Съёжившись, придурок наблюдает за мной, но ничего не предпринимает.

Щелчок замка, и я открываю чемодан. Мальчишка вздрогнул. Да черт побери! Я не Сапог! Я тянусь к бинтам, и перекиси водорода. Показываю их придурку, и указываю на его рану. Тот недоуменно пялится на меня. Я снова тычу на его рану. Вроде как что-то начал понимать, взгляд прояснился. Медленно ползу в его сторону, стараюсь улыбаться.

Подполз, посмотрел на его рану. Повезло парню, пуля прошла на вылет. Показываю жестами, что хочу сделать, и он понимает, не сопротивляется, и протягивает мне руку. Я лью перекись на рану, парень зашипел от боли. Но держится, не убирает руку. Понятливый оказался. Обработав рану, перевязываю руку. В его глаза больше нет страха. Смотрит на меня с благодарностью что ли. Показываю жестами, что все хорошо. Ползу назад к чемодану, и достаю бутылку воды. У нас большая напряженка с водой, колодец почти пересох, да и попахивает она машинным маслом, но другой воды нет. Кидаю придурку бутылку, и показываю, чтобы он спрятался за кучей мусора, там Сапог не должен его достать. Он кивает мне и уползает.

Я приваливаюсь к старой стиральной машине, выдыхаю, и закрываю глаза. На душе снова хорошо. Может быть, я об этом пожалею, но я спасаю людей, а не убиваю. Может быть, этот парень что-то поймет в этой жизни: людей осталось слишком мало, и нам надо помогать друг другу, а не убивать.

Да, крепко нас прижали, живыми навряд ли выберемся. Сапог еще огрызается, но патроны у него не бесконечные. Слышу, как Сапог матерится, видимо, кончаются нашим боеприпасы. Знаю, что у него есть еще пару гранат, но они могут лишь отсрочить неизбежное.

Если суждено умереть, то значит так тому и быть. Паршиво конечно, что людей будет больше некому лечить в этому городе, но мы не всесильны. Кроме того, я думаю, что когда навсегда закрою глаза, то мой сон больше никто не будет прерывать. Я стану его частью. Я верю в этом.

Неожиданно стрекот автомата перекрывает рев мотора. Я открываю глаза, и смотрю в переулок, откуда мы пришли. Я вижу нашу буханку. Ревя мотором, машина медленно пробирается по песку, чуть ли не цепляя стены. Славка!

Сапог замечает машину, и начинает с удвоенной силой стрелять по придуркам. Придурки тоже видят машину, и начинают активнее закидывать нас всякого рода предметами: от пустых бутылок до камней. Через минуту буханка въезжает во двор. Сапог бросает в заведомо открытую Славкой дверь, и занимает свое место у пулемета. Все, его больше не остановить. Сжимая ручки пулемета, он начинает превращать развалины вокруг себя в еще большие развалины.

Он что-то истошно вопит нам с Иваном Игнатьевичем, и нам не надо кричать два раза: мы прыгаем в машину. Над самым ухом пролетела стрела. Я вваливаюсь внутрь, и закрываю за собой дверь. Славка давит на газ, увозя нас из этой, казалось, смертельной западни.

Я лежу на полу, и не могу отдышаться. Напротив меня сидит Иван Игнатьевич. Лицо его бледное. На халате, в районе плеча, я вижу кровавое пятно. Все же зацепило нашего врача. Сапог продолжает поливать из пулемёта. Я перевожу взгляд на него, и меня пробирает смех. Он стоит в одном сапоге, а второй валяется на полу.

— Сапог! — кричу я, и тот смотрит на меня. — Теперь ты настоящий Сапог.

Он почесал одну ногу о другую, и бросил мне пистолет:

— Больше не теряй!

Ногой я отпихиваю пистолет в сторону, и смотрю на него так, будто он виновник всех бед. Возможно так и есть. Оружие стало причиной краха прежнего мира. А у меня есть другое оружие, намного более эффективное, чем это. Благодаря этому оружию придурок не убил меня в переулке. Бывает бинтами можно сделать намного больше, чем патронами.

Теперь настала очередь Сапога смеяться, когда он увидел, что я не взял пистолет. Смеялся он громко, да так, что почти не было слышно рева мотора:

— Вот почему я с вами. Вы такие же сумасшедшие, как и я!

Мы благополучно выбрались из переулка. Попетляв немного по улицам, чтобы сбить придурков с нашего следа, Славка, наконец, остановил машину. Я вылез наружу, и привалился к кузову буханки. Я жадно пью воду. Из кабины выполз Славка. Его трясет. Дрожащими руками он прикуривает сигарету. Он таращится на меня. Я улыбаюсь ему. Мне тоже хочется курить. Но я обещал Кате, что, когда она родит дочь, я обязательно брошу. И я бросил, и держу обещание.

— Возвращаемся на базу? — Сапог тяжело дышит, и сутулится, как побитый пес. Если бы не он… Лежать бы нам с Иваном Игнатьевичем в переулке, и тухнуть на солнце.

— Почему? — удивлённо смотрит на него Иван Игнатьевич. Выглядел он так, будто ничего не случилось.

— Нас же чуть не убили, — смутился Сапог, чего с ним бывает не так часто. — Кроме того, вы ранены.

Старик смотрит на кровь, как будто только увидел ее:

— Но это всего лишь царапина! Андрей перевяжет меня, и я буду, как новенький.

Я переглядываюсь с Сапогом, потом со Славкой. Иван Игнатьевич подошел к машине, и постучал по надписи:

— Мы, единственная помощь, или вы забыли? Кроме нас некому помочь всем этим людям.

Врач лезет в кузов, Сапог лезет следом, качая головой. Я вижу на его лице улыбку. Мы со Славкой тоже забираемся в буханку.

Все мы что-то потеряли. Но мы очень хотим сохранить то, что еще осталось. И нам очень хочется верить, что мы не единственные такие во всем мире.