Айвен Роман и маленький барон

(из цикла «Незакрытые гештальты»)

Ночь была такая, что казалось — время остановилось. Маятник дошёл до крайней точки и замер, не в силах качнуться обратно. В такие ночи в кабинете профессора Айвена Романа пахло старым деревом, табаком и чем-то ещё — чем-то, что нельзя назвать, но что всегда появлялось перед приходом гостя. Запах озона. Слабый, почти неуловимый. Как будто где-то далеко, за много миров отсюда, кто-то разжёг спичку.
Айвен сидел в кресле. Не читал. Не писал. Он смотрел на пустое кресло напротив — то самое, с потёртыми подлокотниками, с чуть продавленным сиденьем, с царапиной на правой ножке. Кресло помнило всех. Айвен знал это. Каждого, кто в нём сидел. Каждого, кто ушёл. Каждого, кто исчез в дымке наэлектризованной массы, оставив после себя запах озона и лёгкое головокружение.
На каминной полке стояла перламутровая сова. Она не мигала. Она просто была. Как и всё в этом кабинете — стопка бумаг на столе, чернильница, которой никто не пользовался, но которая всегда была полна. И гравюра на стене. Айвен не помнил, откуда она взялась. Она была всегда. На гравюре — человек в треуголке верхом на пушечном ядре. Шпага вытянута вперёд. Внизу — крошечные домики, крошечные люди, крошечная жизнь, до которой ему нет никакого дела. Айвен давно перестал спрашивать, кто это. Гравюра просто была. Как сова. Как кресло. Как запах озона.
За окном шёл дождь. Тот самый, северный, упрямый, который просачивается сквозь одежду, сквозь кожу, сквозь время. Айвен не включал электричество. Он говорил, что лампочки врут.
Потом появился запах озона. Сильнее, чем обычно. Айвен откинулся в кресле и сложил руки на коленях. Он знал, что сейчас откроется дверь.
Дверь открылась без скрипа. На пороге стояла женщина. Мокрое пальто. Волосы прилипли ко лбу. В руках — ничего. Она не входила. Просто стояла и смотрела на него.
— Я не на сеанс, — сказала она. Голос хриплый, как будто она долго молчала или долго кричала. — Я к барону.
Айвен медленно поднял глаза.
— Барон? — Айвен взглянул на гравюру. — Вы о человеке, который летает на пушечном ядре?
— О нём, — сказала она. — Он приходил к вам. Я знаю. Я видела его тень в вашем окне.
— Садитесь, — сказал Айвен.
— Я не клиент.
— Я знаю. Садитесь.
Она вошла. Закрыла за собой дверь. Села в кресло, напротив. Кресло скрипнуло. Тихо. Как будто узнало.
— Марта, — сказал Айвен. Не вопрос. Просто имя.
Она вздрогнула.
— Вы знаете, как меня зовут?
— Я знаю всех, кто приходит. Даже тех, кто не приходит. Особенно тех, кто не приходит.
Марта молчала. Смотрела на свои руки. Они дрожали. Она не плакала. Пока не плакала.
— Он был здесь, — сказала она вдруг. — Час назад. Или год назад. Время здесь не имеет значения. Он был здесь.
Айвен кивнул. Не перебивал.
— Он говорил о вас, — продолжала Марта. — О том, что вы помогаете. Что вы не судите. Что вы просто слушаете.
— И что он сказал?
— Он сказал, что не держит на меня зла. Что это он виноват. Что он утомил меня своими сказками. Что он не оставил мне выбора.
— А вы как думаете?
— Я думаю, что он врёт, — сказала Марта. — Как всегда. Он врёт, чтобы мне было легче. Он брал вину на себя, чтобы я не чувствовала своей. Но я чувствую. Каждый день. Каждую ночь. Каждое утро.
Айвен молчал.
— Я пришла сказать то, что должна была сказать много лет назад, — начала она. — В тот год, когда всё рушилось. Когда его объявили сумасшедшим. Когда все отвернулись. Когда он остался один.
— Расскажите, — сказал Айвен.
— Они приходили каждый день, — сказала Марта. — Люди в чёрных сюртуках. С постными лицами. С бумагами. Они садились вот сюда, — она коснулась подлокотника, — и говорили. Говорили красиво. Говорили складно. «Марта, — говорили они, — ты молодая. Ты красивая. Зачем тебе этот фантазёр? Он утопит тебя в своих сказках. Он никогда не станет взрослым. Он будет играть в барона до самой смерти, а ты будешь стареть рядом с ним и слушать его враньё». Они говорили так убедительно. Так правильно. Они говорили то, что я и сама боялась сказать себе.
— И вы подписали, — сказал Айвен.
— Да, — сказала Марта. — Я подписала бумаги. О его невменяемости. Я подписала. Я предала его.
Слово упало в тишину, как камень в колодец. Марта ждала, что он скажет что-то. Что обвинит её. Но Айвен молчал. Он просто сидел и смотрел на неё. И от этого молчания Марте стало ещё хуже.
— Скажите что-нибудь, — прошептала она.
— А что тут скажешь? — ответил он. — Вы подписали. Он остался. Всё как в книге. Только книга была плохая.
— Не смейте, — сказала Марта. — Не смейте превращать это в шутку.
— А что мне делать? — спросил он. — Знаете, сколько людей приходят ко мне с точно такой же историей? «Я не поддержал. Я ушёл. Я предал». Я слушаю их и думаю: а я-то, кто? Я такой же. Только я не ушёл. Я остался. Но это не значит, что я не предал себя…
Он встал. Подошёл к окну. За окном был дождь и темнота.
— Почему вы подписали? — спросил он. Один точный вопрос.
Марта замерла. Она смотрела на него. Долго. Очень долго.
— Потому что боялась, — сказала она наконец.
— Чего?
— Что он уведёт меня в своё безумие. Что я потеряю себя. Что я стану такой же, как он. Что я буду летать на ядре и никогда не приземлюсь.
— А что вы потеряли, когда подписали?
Марта молчала. Она смотрела на свои руки. Они больше не дрожали. Они просто лежали на коленях. Как чужие.
— Себя, — сказала она. — Я потеряла себя. Я потеряла его. Я потеряла всё.
Айвен кивнул. Он сел обратно в кресло.
— Тогда вот вам правда, — сказал он. — Не про барона. Про вас. Вы должны простить себя. Не его. Не искусителей. Себя. За то, что подписали. За то, что испугались. За то, что послушали. Вы были молоды. Вы были напуганы. Вы сделали то, что сделали. Но барон — он ведь не ждёт вашего прощения. Он ждёт, когда вы перестанете себя ненавидеть.
— А если я не могу? — спросила Марта.
— Тогда вы будете приходить сюда. Снова и снова. Пока не сможете.
— А он?
— А он ждёт, — сказал Айвен. — Он всегда ждал. У него все ночи такие.
В воздухе появился запах озона. Сильный. Как будто где-то рядом ударила молния. Марта вздрогнула. И вдруг — улыбнулась.
— Скажите ему, — попросила она. — Скажите ему, что я готова. Что я хочу быть с ним. Что я хочу родить ему маленького барона. Скажите ему, что я больше не боюсь.
— Скажите ему сами, — сказал Айвен. — Он здесь.
Марта замерла. Она посмотрела на второе кресло — то, что стояло чуть в стороне, у камина. Оно больше не было пустым. В нём сидел человек. В треуголке. С шпагой. С улыбкой — чуть насмешливой, чуть безумной, чуть слишком счастливой. Барон. Не Айвен. Другой. Отдельный. Тот, кого она знала. Тот, кого она предала.
— Здравствуй, Марта, — сказал Барон. — Я никогда не вру. Я просто помню лучше, чем было.
Марта сделала шаг к нему. Потом остановилась. Посмотрела на Айвена. Айвен встал. Он отошёл к окну. Он больше не смотрел на них. Он присутствовал. Только присутствовал. И этого было достаточно.
Марта повернулась к Барону. Они смотрели друг на друга. Долго. Очень долго. Так долго, что тишина стала плотной, осязаемой, как ткань.
— Я подписала, — сказала наконец Марта. — Я подписала бумаги. Я отдала тебя в клинику. Я отдала тебя им.
— Я знаю, — сказал Барон.
— Ты знал? Всё это время?
— Я знал с самого начала. Я слышал, как ты плакала за дверью, когда они уводили меня. Я слышал, как ты говорила: «Прости меня, прости меня, прости меня». Я слышал это.
— И ты не возненавидел меня?
— Я пытался, — сказал Барон просто. — Я честно пытался. В клинике было много времени. Я лежал на койке и учился ненавидеть. У меня почти получилось. Однажды я даже сказал себе: «Она предала меня, и я её ненавижу». Я повторил это триста раз. И знаешь, что случилось?
— Что?
— На трёхсотый раз я понял, что вру. Я не могу тебя ненавидеть. Потому что я сам виноват. Я видел, как ты боялась. Я видел, что ты тонула вместе со мной. И я ничего не сделал. Я продолжал летать на своём ядре и делать вид, что всё хорошо. Я не спросил тебя ни разу: «Марта, тебе страшно? Хочешь, я спущусь на землю?» Я не спросил. Я был слишком занят своим небом.
— Ты не должен был спускаться, — сказала Марта. — Ты должен был летать. Это ты. Это твоя суть. Если бы ты спустился, ты бы перестал быть собой.
— А если бы ты осталась, ты бы перестала быть собой, — сказал Барон. — Мы оба оказались в ловушке. Каждый из нас. И каждый сделал то, что сделал.
Марта долго молчала. Потом сказала:
— Я хотела прийти к тебе в клинику. Тысячу раз. Я стояла у ворот. Я доходила до двери. И каждый раз поворачивала назад.
— Почему?
— Потому что боялась, что ты меня не простишь. Что ты посмотришь на меня и скажешь: «Ты». А я не знала, что на это ответить.
— А что ты хотела услышать?
— Что ты меня любишь. Что всё будет как раньше. Что мы снова будем вместе.
Барон встал. Подошёл к ней. Он не сел рядом на пол. Он просто встал рядом. Он взял её руки в свои. Они были холодные. И его руки были холодные. Но вместе им стало чуть теплее.
— Марта, — сказал он. — Ничего не будет как раньше. Раньше — это была сказка. Мы оба играли в неё. Ты играла в спасительницу, я играл в барона. А теперь мы оба — просто люди. Уставшие. Прошедшие через ад. Ты хочешь, чтобы я сказал, что люблю тебя?
— Да.
— Я люблю тебя.
— И что всё будет хорошо?
— И что всё будет хорошо.
— И что мы будем вместе?
— И что мы будем вместе.
— И что я рожу тебе маленького барона?
Барон замолчал. Он посмотрел на неё. Долго. Очень долго.
— Маленького барона, — повторил он. — Ты правда этого хочешь?
— Да, — сказала Марта. — Я хочу, чтобы у него были твои глаза. И твоя улыбка. И твоё враньё. Я хочу, чтобы он вырос и рассказывал всем, что его отец летал на пушечном ядре. И чтобы все ему верили. Потому что это правда.
— Правда?
— Да. Ты летал. Я видела. Я видела, как ты летал. И как ты падал. И я хочу, чтобы наш сын знал, что его отец умел летать. И что его мать была рядом. Пусть не всегда. Но была.
Барон взял её лицо в свои руки. Он смотрел на неё. И в его глазах — в этих глазах, которые она так хорошо помнила, — стояли слёзы.
— Тогда идём, — сказал он. — Идём со мной.
— Куда?
— В дождь. В ночь. В жизнь. Куда угодно. Только вместе.
Марта встала. Они посмотрели на Айвена. Он всё ещё стоял у окна. Он не обернулся. Но он сказал — тихо, не поворачиваясь:
— Идите. Дверь открыта. И помните: простить себя — это не значит забыть. Это значит — жить дальше. С этим. Вместе.
Марта и Барон переглянулись. Они взялись за руки. И вышли.
За окном дождь перестал быть дождём. Он стал музыкой. Настоящей. Классической. Вальс. Медленный. Величественный. Как будто где-то невидимый оркестр играл только для них. Улица была пуста. Фонари горели жёлтым. Мокрый асфальт блестел, как зеркало.
Барон остановился. Он посмотрел на Марту. Он поклонился — как в старые времена, как в той жизни, где были балы и треуголки, где мужчины кланялись дамам, а дамы улыбались. Марта присела в реверансе. Она не умела. Но она сделала это. И это было прекрасно.
Они начали танцевать. Прямо под дождём. Прямо на мокром асфальте. Медленный вальс. Её мокрое пальто развевалось. Его треуголка слетела и упала в лужу. Он не поднял её. Они кружились. Медленно. Торжественно. Как будто весь мир замер и смотрел на них. Как будто время остановилось — по-настоящему, не как в кабинете, а по-настоящему, навсегда.
Марта положила голову ему на плечо. Она закрыла глаза. Она слышала его сердце. Оно билось часто-часто. Как будто спешило куда-то. Как будто хотело успеть за оставшееся время.
— Маленький барон, — прошептала она. — Я уже люблю тебя.
Барон ничего не сказал. Он просто держал её. И они танцевали. Долго. Очень долго. Пока дождь не стал тёплым. Пока музыка не стала тише. Пока ночь не начала отступать.

В кабинете Айвен Роман стоял у окна. Под фонарём ещё кружились две фигуры. Потом дождь скрыл их.
Айвен вернулся к камину и посмотрел на гравюру. Человек в треуголке по-прежнему летел на пушечном ядре. Но теперь рядом с ним была женщина.
Он налил себе кофе.
— За маленького барона, — сказал Айвен и отпил.
Где-то далеко, за много лет отсюда, мальчик в треуголке с нарисованными усами разглядывал пушечное ядро и думал: а что, если?..



Конец эпизода.