Действие сценическое. Диалог в пустыне

Представим предельно очищенную ситуацию.

Пустыня.

Нет театрального здания. Нет декорации. Нет света как художественного средства. Нет костюма. Нет режиссёра. Нет пьесы. Возможно, нет даже зрителя.

Есть два человека.

Один говорит:

— Там вода.

Другой смотрит туда, куда тот указывает.

Физически воды там нет.

Но если произнесённое ничего не изменило, перед нами остались слова, жест и два тела в пространстве.

Если же возникшее предполагаемое различие:

там ничего нет / там может быть вода

получило причинное право изменить продолжающееся действие второго, ситуация становится иной.

Он поворачивается.

Всматривается.

Меняет направление движения.

Первый замечает это изменение.

Теперь уже изменение второго получает причинное право внутри действия первого.

Он уточняет:

— Левее.

Второй останавливается.

Сомневается.

Первый видит сомнение.

Приближается.

И через несколько секунд возникает система, которой физически не существовало до первого высказывания.

Вода по-прежнему отсутствует.

Но её отсутствие уже не означает отсутствия причинности.

Предполагаемое начало причинять действительное.

И, возможно, именно «диалог в пустыне» позволяет предельно жёстко проверить, что в системе действия сценического действительно необходимо, а что театр добавил к ней исторически, художественно и институционально.

1. Почему именно пустыня

Пустыня здесь — не географическое место.

Это исследовательская операция.

Из действия последовательно убирается всё, чем обычно объясняют театр:

декорация;

драматургическая сложность;

режиссёрская партитура;

художественная условность;

сценическая техника;

зрелищность;

культурный контекст;

даже зритель как обязательный адресат.

Остаётся почти ничего.

Но именно поэтому становится виднее причинная конструкция.

Если действие сценическое возможно только благодаря театральному аппарату, после его устранения оно должно исчезнуть.

Если же обнаруженный инвариант глубже исторической формы театра, какая-то минимальная организация должна сохраниться.

Пустыня становится предельным экспериментом на вычитание:

что можно убрать, чтобы действие сценическое ещё оставалось возможным?

И где находится последняя граница, после которой исчезает уже не театр как институт, а само сценическое действие?

2. Первый говорит — но действие ещё не возникло

Фраза:

— Там вода.

сама по себе ничего не доказывает.

Первый может:

повторять заученный текст;

лгать;

фантазировать;

выполнять упражнение;

сообщать то, что действительно считает истинным;

изображать человека, увидевшего воду.

Морфология высказывания не устанавливает его процессуального статуса.

То же относится ко второму.

Он может повернуть голову потому, что:

услышал слово «вода»;

так было условлено заранее;

выполняет режиссёрское задание;

автоматически ориентируется на жест;

действительно допустил возможность воды и перестроил относительно неё собственное действие.

Внешне это может быть один и тот же поворот головы.

Но причинно это разные процессы.

Поэтому уже в пустыне обнаруживается одно из центральных положений системы:

форма действия не удостоверяет действие.

Необходимо знать:

откуда следующее «как» получило право возникнуть?

3. Вода становится существующей, не начиная существовать

Именно здесь «диалог в пустыне» обнаруживает парадокс сценического с предельной чистотой.

В физической действительности воды нет.

Если для возникновения действия потребовать, чтобы вода действительно появилась, предполагаемое исчезнет.

Останется обычная практическая ситуация:

человек увидел реальную воду и пошёл к ней.

Если же предполагаемая вода вообще не способна изменить действие, останется противоположная крайность:

два человека условились изображать поведение около несуществующей воды.

Тогда действительная причинность находится не в предполагаемом обстоятельстве, а в инструкции:

«играй, будто там вода».

Между этими крайностями возникает собственно интересующая нас область.

Вода:

физически отсутствует;

её предполагаемость сохраняется;

но различие, связанное с ней, получает действительное причинное право.

Поэтому формула:

предполагаемое причиняет действительное

здесь перестаёт быть общей метафорой.

Она становится почти экспериментальным условием.

Предполагаемое не должно превратиться в истинное.

Но оно должно получить возможность изменить действительное продолжение.

Вода не существует физически.
Но отношение к возможности воды существует причинно.

4. Диалог начинается не с обмена репликами

Теперь обнаруживается ещё более важное.

Два человека могут долго разговаривать и не находиться в диалоге в причинном смысле.

Первый произносит свою реплику.

Второй — свою.

Первый знает следующую.

Второй знает следующую.

Они идеально слышат друг друга.

Темп точен.

Интонации выразительны.

Но если каждое следующее состояние причиняется преимущественно:

памятью;

текстом;

партитурой;

заранее выбранной формой,

партнёр не получает действительного причинного права.

Есть чередование.

Нет причинной циркуляции.

Поэтому минимальный диалог возникает не тогда, когда:

А сказал ; B сказал.

А тогда, когда:

изменение А изменило условия продолжения B;
возникшее изменение B вернулось и изменило условия продолжения А.

Получается:

A ; B ; A; ; B;.

Причём A; невозможно полностью объяснить без B.

А B; — без A;.

Вот тогда появляется не просто последовательность реплик, а причинно связанная система.

Диалог — это не обмен высказываниями.
Диалог начинается там, где другой получает право причинять моё продолжение.

5. Партнёр возникает как причинная функция

Отсюда можно жёстче определить партнёра.

Партнёр — не просто второй человек, находящийся рядом.

Он становится партнёром действия тогда, когда его изменение способно получить причинное право внутри моего продолжающегося действия.

Первый говорит:

— Там вода.

Второй не верит.

Но важно не само неверие.

Важно, изменяет ли оно первого.

Если первый независимо от происходящего продолжает:

— Я видел её. Пойдём. Нам нужно туда,

потому что именно так написан следующий кусок, причинная функция второго ограничена.

Но если сомнение второго делает прежний способ убеждения недостаточным, возникает причинное требование.

Первый уже не может продолжать так же, если хочет продолжать то же:

привести второго к воде.

Его «как» перестраивается.

Он подходит ближе.

Замолкает.

Показывает следы.

Меняет способ убеждения.

Но важно не то, какую именно форму он нашёл.

Важно:

почему прежняя форма потеряла достаточность.

Второй стал партнёром не потому, что находился напротив.

Он стал партнёром потому, что:

его изменение получило право изменить способ продолжения действия первого.

6. Здесь становится виден мигрирующий центр

Сначала причинный центр может находиться в предполагаемой воде.

Она организует направленность:

туда.

Но второй не верит.

Теперь его неверие приобретает всё большую причинную значимость.

Центр мигрирует:

вода ; отношение партнёра к воде.

Первый убеждает его.

Второй начинает допускать возможность.

Теперь центр может переместиться:

неверие ; возможность движения.

Они идут.

Один начинает отставать.

Возникает:

возможность воды ; телесная возможность продолжить путь.

Затем один замечает след на песке.

Центр снова способен переместиться.

Ни одна из этих позиций не является инвариантом.

Напротив, живое действие обнаруживает способность передавать преимущественное причинное право от одного узла к другому.

И всё же действие может оставаться тем же.

Именно здесь пустыня делает особенно видимым различие:

центр мигрирует;
направленность продолжается;
инвариант сохраняет принадлежность преобразований одному процессу.

7. Но когда возникает событие?

Допустим, второй вдруг говорит:

— Я тебе не верю.

Является ли это событием?

Не обязательно.

Фраза сама по себе ещё ничего не решает.

Событие возникает для действия первого не потому, что произнесена определённая реплика, а потому, что созданное ею различие способно перестроить условия продолжения.

До неё первый мог действовать в конфигурации:

показать направление ; вместе идти к воде.

После:

партнёр не принимает само основание движения.

Если это различие входит в причинную генеалогию первого, получает причинное право и лишает прежнее «как» достаточности, начинается событийная перестройка.

Поэтому:

событие в пустыне может быть почти физически ничтожным.

Никакого взрыва.

Никто не пришёл.

Ничего не появилось.

Изменилось только отношение одного человека к предполагаемому.

Но вследствие этого изменилась структура причинно возможного для другого.

Это позволяет увидеть событие в его почти минимальном виде:

событие — не величина происшествия, а перестройка условий причинного продолжения.

8. А где здесь театр?

Теперь возникает самый трудный вопрос.

Допустим, вся описанная причинная организация возникла.

Предполагаемая вода получила причинное право.

Два человека взаимно перестраивают действия.

Происходят события.

Мигрирует центр.

Возникают причинные требования и переделы.

Сохраняется процессуальное тождество.

Достаточно ли этого, чтобы возник театр?

Не обязательно.

Именно «диалог в пустыне» позволяет развести то, что часто отождествляется:

действие сценическое

и

театр.

Если два человека действительно заблудились и один ошибочно считает, что видит воду, предполагаемое может причинять вполне действительное поведение.

Но из этого ещё не следует театр.

Следовательно, причинная действенность предполагаемого, вероятно, необходима для выделяемой Кретовым специфики сценического, но сама по себе ещё не исчерпывает театральность.

Появляется дополнительное отношение.

Происходящее должно не только причинно осуществляться.

Оно должно получить возможность явиться другому как происходящее.

И здесь возникает третий.

Не обязательно физически третий человек.

Возникает функция:

для другого.

То, что для действующего существует как причинно изменяющийся мир, получает телесно-пространственно-временную феноменальность.

Отсюда прежнее различение становится особенно точным:

для себя действие существует как изменяющийся переживаемый мир;
для другого — как изменяющийся феномен этого мира.

И только теперь пустыня начинает приближаться к театру.

9. Если зрителя нет, исчезает ли театр?

Это предельная проверка.

Допустим, два актёра репетируют сцену в пустом помещении.

Зрителя нет.

Мы всё же не склонны утверждать, что действие сценическое автоматически исчезло.

Значит, физическое присутствие зрителя не может быть необходимым условием каждого момента сценического действия.

Но функция явленности может сохраняться в самой организации телесности.

Действие способно быть таким, что оно:

осуществляется для субъекта;

причиняется партнёром;

существует телесно;

и принципиально доступно другому как феномен.

Поэтому зритель и позиция другого — не одно и то же.

Это различение важно и для пустыни.

Даже если никто не смотрит, два участника могут сохранять такую организацию действия, в которой происходящее не замыкается в чисто внутреннем переживании.

Оно существует:

в пространстве;

во времени;

в теле;

в отношении;

в доступной другому форме.

Можно осторожно предположить:

театр требует не обязательно актуального наблюдателя в каждый момент, но возможности феноменального существования действия для другого.

Это уже более сильное условие, чем просто причинность предполагаемого.

10. Диалог в пустыне отделяет действие сценическое от перформанса

И здесь мысленный эксперимент неожиданно возвращает проблему перформанса.

Представим другой вариант.

Человек действительно идёт через пустыню.

Он несёт камень.

Изнемогает.

Падает.

Встаёт.

Продолжает.

Никакого предполагаемого обстоятельства ему не требуется.

Физическая действительность непосредственно причиняет происходящее.

Но если это организовано как событие для другого, может возникнуть перформативная ситуация.

Тогда причинная ось иная.

В действии сценическом исследовательский интерес сосредоточен на том, как:

предполагаемое получает причинное право внутри действительного процесса.

В предельном перформансе сама физическая действительность может быть основным производителем события:

реальная тяжесть;

реальная дистанция;

реальное истощение;

реальное время;

реальное сопротивление материала.

И всё это становится явленным.

Поэтому театр и перформанс могут пересекаться по феноменальности, телесности и обращённости к другому, но различаться организацией причинности.

Пустыня позволяет устранить декорации различия.

Остаётся вопрос:

что именно сейчас причиняет происходящее?

Именно поэтому «диалог в пустыне» способен стать не художественным образом, а исследовательской моделью границы между:

действием;

действием сценическим;

перформативным событием;

театром.

11. Пустыня оказывается испытанием инварианта

Теперь можно произвести последнее вычитание.

Уберём:

пьесу.

Действие ещё возможно.

Уберём:

режиссёра.

Возможно.

Уберём:

сцену.

Возможно.

Уберём:

декорацию.

Возможно.

Уберём:

зрителя как физически присутствующего человека.

Сценическое действие, по крайней мере в репетиции, ещё мыслимо.

Уберём:

заранее заданную форму.

Не только возможно — для исследования причинности это даже полезно.

Но теперь попробуем убрать:

неполученность;

различие;

направленность;

причинное право изменения;

возможность партнёра изменить продолжение;

телесное осуществление;

процессуальное тождество.

В какой-то момент исчезает уже не художественное оформление.

Исчезает сам исследуемый процесс.

Поэтому пустыня позволяет применить к архитектуре самый строгий тест:

что невозможно удалить, не уничтожив действие?

И отдельно:

что невозможно удалить, не уничтожив его сценичность?

И ещё отдельно:

что невозможно удалить, не уничтожив театр?

Эти три вопроса не обязаны иметь один ответ.

Возможно, именно их прежнее неразличение долго заставляло описывать действие, сценичность и театр через один набор признаков.

Заключение

«Диалог в пустыне» оказывается предельной моделью именно потому, что почти ничего не оставляет.

Два тела.

Пространство.

Неполученный результат.

Различие.

Партнёр.

И предполагаемое:

там вода.

Из этого почти нуля может возникнуть сложнейшая причинная система.

Предполагаемое различие получает причинное право.

Изменяется направленность.

Партнёр отвечает.

Его изменение возвращается в действие первого.

Причинный центр мигрирует.

Прежнее «как» становится недостаточным.

Возникает требование.

Телесность осуществляет передел.

Новое «как» изменяет другого.

Следствие становится причиной следующего состояния.

При этом вода так и не появилась.

Именно поэтому эксперимент оказывается столь чистым.

Предполагаемое не стало действительным как вещь.
Оно стало действительным как причина.

Но этого ещё недостаточно для театра.

Чтобы возник театр, происходящее должно приобрести ещё одно измерение:

причинно осуществляющееся должно стать явлением для другого.

Поэтому начинают различаться три уровня:

действие — причинно продолжает себя;

действие сценическое — допускает предполагаемое к реальному причинению своего продолжения;

театр — делает это причинное становление феноменально существующим для другого.

А рядом появляется возможность перформанса:

действительность может непосредственно причинять событие, которое организуется как явленное другому.

Эти определения ещё требуют проверки. Но «диалог в пустыне» даёт системе Кретова исключительно сильный мысленный эксперимент именно потому, что позволяет последовательно удалять всё необязательное.

И тогда остаётся вопрос, который может оказаться важнее любой новой дефиниции:

сколько театра можно удалить из театра, прежде чем исчезнет действие сценическое?

А затем — обратный:

сколько действия сценического необходимо добавить к двум людям в пустыне, чтобы возник театр?

Возможно, ответ находится в очень малом промежутке.

Первый сказал:

— Там вода.

Второй посмотрел.

Если он посмотрел потому, что так положено, театр ещё может не состояться.

Если он посмотрел потому, что физически увидел воду, предполагаемое исчезло.

Но если воды нет, она остаётся предполагаемой, и всё же возникшее различие получило право действительно изменить его действие, — появляется то самое промежуточное пространство, которое исследует Кретов.

А если изменение второго возвращается к первому и причиняет уже его следующее состояние, возникает диалог.

И если всё это становится явленным другому, возникает следующий вопрос:

не явился ли вместе с действием сам театр?

Тогда «диалог в пустыне» можно свернуть в одну формулу:

Ничего нет.
Предполагается нечто.
Предполагаемое получает причинное право.
Действительное изменяется.
Изменившееся причиняет другого.
Другой возвращает причинность.
Процесс становится явленным.
И там, где физически почти ничего не прибавилось, может возникнуть театр.

Пустыня поэтому оказывается не отсутствием театра.

Она оказывается предельным местом его проверки.


Примечание.
Текст подготовлен Ю.В. Кретовым; структурирование и редакторская компоновка выполнены с использованием языковой модели (LLM) по авторским материалам. Смысловые положения, определения и примеры принадлежат автору.

Благодарю актрису театра и кино Марину Ларину за помощь в сборе и подготовке материала статьи и журналиста Светлану Канаеву за подготовку материала к публикации