Унтер-офицеры дополнительного штата жандармского управления — это нижние чины (унтер-офицеры), которые входили в штат губернских жандармских управлений в Российской империи. Они были созданы для усиления местных органов жандармерии, занимавшихся политическим сыском.
Должность была учреждена «Положением о Корпусе жандармов» от 9 сентября 1867 года. До 1870 года этот штат назывался наблюдательным составом корпуса жандармов, а затем был переименован в дополнительный штат губернского жандармского управления.
Унтер-офицеры размещались в уездах в специальных пунктах, обычно из расчёта не менее двух человек на один пункт. Они подчинялись помощникам начальника губернского жандармского управления.
В обязанности унтер-офицеров дополнительного штата входило:
Розыск и надзор за членами революционных организаций и другими политически неблагонадёжными лицами.
Наблюдение за деятельностью различных обществ и союзов.
Сбор информации о политическом настроении населения.
Преследование революционного движения.
Участие в усмирении волнений.
Поимка революционеров.
При этом унтер-офицеры не вмешивались в дела общей полиции и других местных властей. Не реже одного раза в месяц они должны были совершать объезд или обход своего района для сбора сведений, а также ежемесячно представлять рапорты о своей деятельности.
Не так уж много документов Смоленского губернского жандармского управления дошло до наших дней, в 1917 году, после Февральской революции, некая дамочка устроила в архиве управления пожар и много документов сгорело и сильно пострадало. Но деятельность унтеров дополнительного штата Смоленского ГЖУ мы можем немного осветить.
Случалось, что в рвении своём на политической ниве жандармские унтера и простую вечеринку представляли начальству как сходку злобных революционеров и прочих эсэров. 5 января 1902 года унтер-офицер дополнительного штата Смоленского губернского жандармского управления в Вяземском пункте Алексей Кашин докладывал в Смоленск, что в Вязьме в доме фон Гюбнера на квартире Ивана и Семёна Ястребовых с 6 часов вечера 4-го до 6 часов утра 5 января проходило студенческое собрание. На оном собрании читались выдержки из каких-то книг, обсуждались отношения между правящим классом и крестьянством, а также велись разговоры о необходимости просвещения крестьян. В рапорте Кашин объяснял, почему он решил, что сходка антиправительственная. Ведь при чтении из книг или с каких-то отдельных листков в квартире Ястребовых закрывались двери.
Ротмистр Анатолий Игнатьевич Лебель, помощник начальника управления в вяземском и других уездах, затребовал от унтер-офицера указать источник сведений об антиправительственных чтениях, а также просил перечислить как можно больше участников собрания. Оказалось, что Кашин совместно в унтером Кошанским не просто ошивались под окнами квартиры Ястребовых, слушая доносившиеся отрывки слов из открытых по многолюдству форточек, но и устроили целое внедрение в «антиправительственную квартиру». Жена Кошанского как раз перед началом сборища студентов зашла, якобы в гости, к своей знакомой крестьянской девушке Марии Ивановой, прислуги в квартире Ястребовых. В начале вечеринки Дмитрий Ионович Ястребов, племянник хозяев квартиры, попросил Иванову проводить из дому гостью, ибо её признали за жену жандарма. Среди участников студенческого собрания Кашин указал знакомых ему Кошкина, Музылёва, Марголина, Рукосуева и Бухтера. Чуть позже в квартиру приехали и гимназистки-старшеклассницы – Чернышёва, две сестры Музылёвых, Хохлова и некоторые другие. По приезду девушек, окна в квартире зашторили и визуальное наблюдение жандармы больше вести не смогли.
Ротмистр Лебель понял, что совсем ничего не понял. Из рапортов Кашина было совершенно не ясно, прозвучали ли на вечеринке студентов какие-то антиправительственные лозунги или читалась ли запрещённая литература. Да и сам факт сборища стоило проверить. Посему 19 января 1902 года из Смоленска в Вязьму на имя уездного исправника полетел срочный запрос. И уже 24 января коллежский советник Александр Петрович Рудольф в отзыве своём как смог разъяснил недоразумение. «Бдительный» унтер-офицер Кашин умудрился перепутать даже фамилию владельца дома. Братья Ястребовы нанимали квартиру в доме Гюйнера на Московской улице, а директор Московской полотняной фабрики Гюбнер недвижимости в Вязьме не имел. Действительно в квартире по приглашению студента Московского Технического училища Дмитрия Ястребова состоялся танцевальный вечер с большим количеством гостей. В числе прочих, кроме студентов, как вяземских, так и приезжих, и некоторого количества гимназисток старших классов, находился и Вяземский уездный врач статский советник Сорнев. По негласно собранным сведениям уездный исправник докладывал в жандармское управление, что Дмитрий Ионович Ястребов вполне себе скромный и порядочный молодой человек, никаких подозрений в антиправительственной деятельности на себя не навлекал. Дядья его, Иван Дмитриевич и Семён Дмитриевич Ястребовы являются землевладельцами Юхновского уезда Смоленской губернии. Первый занимается сельским хозяйством, второй берёт подряды на железных дорогах. Оба характеризуются благонадёжными и во время вечеринки в Вязьме отсутствовали.
Вот оно вроде как бы и разрешилось, но правду говорят, земля слухом полнится. 26 января 1902 года из столичного Департамента Полиции МВД в Смоленское губернское жандармское управление поступила совершенно секретная депеша. Директор Департамента сообщал, что имеет точные сведения о проходившем в Вязьме 4 января большом съезде студентов различных учебных заведений, на котором было решено устроить крупные беспорядки, чтобы добиться для студенческого сообщества большей автономии. Вот так вот, ни много, ни мало. Также в столице точно знали, что большинство студентов попали в Вязьму под видом охотников. Столичное начальство требует проверить, разобраться и доложить. Бывший начальник смоленских жандармов полковник Семён Пафнутьеевич Середа в столице оформлял документы для выезда в Бельгию, посему отписываться от столичных чинуш пришлось помощнику начальника управления подполковнику Николаю Николаевичу Покатило. Каковой и разъяснил особенности ночной студенческой вечеринки в Вязьме.
А вот в конце января в Рославле негласное наблюдение унтер-офицера Якубовского за студентом Павлом Дмитриевичем Турчаниновым дало неплохие результаты. Унтер докладывал начальнику Смоленского губернского жандармского управления, что при слежке за Турчаниновым, проживающим в доме Малкина за забором, им выявлены некие собрания для чтения нелегальной литературы в соседнем доме Мироевского в квартире помощника начальника участка Рославльского депо при станции Рославль Ивана Абрамовича Смолкина («за забором», сие значит, что дом находился за реальным забором, отделявшим пристанционный посёлок рабочих Орловско-Витебской ЖД от городских земель; скорее всего это улица Зазаборная, но были ещё и 7 Зазаборных переулков). Надо сказать, что нижний жандармский чин поработал крайне продуктивно, выявив не только участников данных «сборищ», но и подобрав для представления по начальству свидетеля. Помимо Павла и Сергея Турчаниновых, на квартире железнодорожника собирались студенты Владимир Юльевич Фрейдолин, Клавдия Ивановна Марциновская, Иван Зуев, Андрей и Григорий Ефремовы, дантистка Ривкина, учитель Рославльского городского училища Филатов, учитель Филимонов и частная учительница Филимонова. Свидетелем сих собраний унтер объявил своему начальству члена дворянской опеки местного помещика губернского секретаря Сергея Панфамировича Потресова. Как докладывал Якубовский, Потресов сообщил о нелегальных собраниях заведующему 3-й частью города Рославля поручику запаса Григорию Андреевичу Засыпкину, каковой и передал информацию непосредственно уездному исправнику Баранцеву. Однако, как выяснил жандармский унтер, исправник имел сведения, что в революционной деятельности замешаны сыновья городского головы надворного советника Петра Прохоровича Карпачёва. Но, так как состоящий при Министерстве Внутренних Дел статский советник Николай Павлович Баранцев имел самые тёплые и дружеские отношения с городским головой, он счёл донесение Засыпкина неправдивым и приказал провести расследование сего дела силами местной полиции.
По данному делу политического сыска адъютант Смоленского Губернского Жандармского Управления штабс-ротмистр Василий Иванович Ковалёв рассылает подчинённым в Рославльском и окрестных уездах сообщения о том, что Санкт-петербургский Университет закрыт и уездные города Смоленской губернии ожидает наплыв студентов, вернувшихся по домам. Жандармским унтер-офицерам приказано установить самый строгий надзор за всеми студенческими собраниями, и по этому поводу «войти в доверительные отношения по сему предмету с местной полицией». А на стол начальника Управления полковника Громыко ложатся анонимки, полученные канцелярией губернатора из Рославля. Некие «небезразличные граждане», ссылаясь на свои верноподданнические чувства, без обиняков обвиняют сыновей-студентов городского головы Карпачёва и сыновей отставного полковника Турчанинова в революционной деятельности. Мол, именно с их подачи творит различное непотребство в железнодорожных мастерских в Рославльском депо. В Рославле не проходит и дня, чтобы мастеровые не побили какого-либо городового, а недавно и вовсе по физиономии от рабочих получил частный пристав. Озабоченный жандармский полковник для проведения негласного расследования послал в Рославль вахмистра Архипова.
Каковой вахмистр к середине февраля представил по начальству подробный рапорт о своих изысканиях в уездном городе Рославле. Архипов собрал о Смолкине всю возможную информацию. Из мещан города Рославля, 37-ми лет от роду, православный, женат на Марии Савельевой, урождённой Шураповой. О марии по городу ходит слух, что она ведёт совершенно развратный образ жизни, почему в её квартире и собирается много молодых людей. Но опытный жандарм считает, что все эти слухи распространяются именно для прикрытия антиправительственных собраний на квартире железнодорожника Смолкина. В оной квартире на данный момент проживают братья Иван и Алексей Васильевы, запасной железнодорожный агент и помощник машиниста. Пообщался вахмистр и с Потресовым., который подтвердил частые собрания на квартире Смолкина, где много читают стихов и поют песни. Но кроме учителя Филатова и частной учительницы Филимоновой Сергей Панфамирович назвать никого больше не смог. Студенты братья Турчаниновы и братья Карпачёвы, вроде бы как со Иваном Абрамовичем Смолкиным в ссоре и не посещают собрания в его квартире. Сам Потресов бывая в гостях у Смолкиных, с непонятными вахмистру целями, возможно прельщённый женой железнодорожника, на собраниях никогда не оставался, ибо замечал нежелание гостей и хозяев его там видеть.
Встретился Архипов и с поручиком 1-го пехотного Невского полка Греве, по-видимому давним агентом жандармского управления. Греве заявил, что вся студенческая масса в Рославле находится под руководством Рославльского городского судьи титулярного советника Тимофея Демьяновича Проненко. Причём пехотный поручик прямо-таки требовал вызвать его на официальный допрос к жандармам, где он под протокол сможет свои сведения официально заявить. По ближайшему рассмотрению учительский помощник Рославльского шестиклассного училища городского чиновник 10-го класса Сергей Васильевич Филатов ведёт нетрезвый образ жизни, позволяя себе даже пьяным являться в училище на уроки.
В общем и целом, в Смоленске поняли, что ничего не поняли. Якубовскому приказали продолжать вести наблюдение как за Турчаниновыми, так и за квартирой Смолкина. Отдельно полковник Громыко указал собрать сведения о жизни и поступках городского судьи Проненко. Жандармский полковник Громыко отписал также директору народных училищ Смоленской губернии действительному статскому советнику Николаю Яковлевичу Цапенко, указав на непотребное поведение Сергея Васильевича Филатова. Ссылаясь на достоверность собранных сведений, жандарм просил принять меры к учительскому помощнику. Однако никаких репрессий не последовало, и «пьяница» Филатов продолжил службу на ниве народного образования.
Унтер-офицер Якубовский рьяно взялся отслеживать деятельность Рославльского городского судьи, и в конце февраля докладывал в Смоленск о некоем происшествии в камере городского судьи. 29 января 1902 года судья должен был рассматривать дела по протоколам заведующего 3-й часть города Рославля Засыпкина. Частный доктор Черномордик обвинялся по 38 статье Устава о наказаниях (За ссоры, драки, кулачный бой, или другого рода буйство в публичных местах, и вообще за нарушение общественной тишины), а его кучер некий Хлыстов помимо 38-й, ещё и по 29-й статье (неисполнение законных распоряжений, требований или постановлений правительственных и полицейских властей, а также земских и общественных учреждений). Доктор на разбор дела привёл с собой в качестве свидетелей нескольких рославльских извозчиков, в том числе Егора Луцкого и Бориса Доброродова. Судя по всему, «добрый доктор» подпоил свидетелей со своей стороны, в камере стоял шум и гам, самого Засыпкина и свидетелей обвинения постоянно перебивали. Причём в толпе зрителей унтер Якубовский разглядел Ивана Карпачёва и ещё парочку неизвестных студентов. Карпачёв что-то записывал, а извозчики взялись скандировать, что Засыпкин пьяница и горазд только морды бить задержанным.
Для наведения порядка судье Цапенко пришлось вызвать уездного исправника. Баранцев приехал со своим помощником и чиновником для особых поручений из Смоленска. Однако высокие чины не смогли попасть в камеру городского судьи, так как некая делегация из семи человек, практически в лоскуты пьяных, попыталась подать начальнику уездной полиции жалобу на заведующего 3-й частью города Засыпкина. Статский советник петицию отверг, но в ноги ему бухнулся совершенно пьяный крестьянин Андрей Поросятников, вопивший что-то уж совсем неразборчивое. Баранцев со спутниками попытался обойти просителя, но запнулся и Поросятников рухнул на бок, вопя: «Господа, явите правосудие! Обратите внимание на неправедные действия Засыпкина!» Весь этот бардак разрешил Иван Карпачёв, который поднял пьяного Поросятникова и вывел его на воздух, обещавши говорить в суде за него. Якубовский докладывает начальству, что в тот день по всем протоколам Засыпкина обвиняемые свидетельскими показаниями были оправданы. Но заведующий 3-й частью Рославля взял копии решений судьи для представления в Уездный Съезд. Как данное происшествие в камере городского судьи повлияло на дело политического сыска остаётся неизвестным. Но смоленские жандармы всегда отличались завидным терпением, следя, собирая информацию и подшивая в толстые папки дел новые бумаги. Слежка за студентами и железнодорожниками в Рославле продолжалась.
В процессе наблюдения за Павлом Турчаниновым в поле зрения жандармского унтер-офицера Якубовского попадали всё новые фигуранты. В Смоленск летели сведения, что состоящий под негласным надзором Павел Турчанинов общается с состоящими под надзором полиции студентом Владимиром Юльевичем Фредолиным и надворным советником Геннадием Ивановичем Марцинкевичем. Посещают Павла братья Карпачёвы, прогимназист Борис Исаевич Гинзбург, некая Анна Липкина. В Рославле также ходят слухи, что Павел Турчанинов подговаривает железнодорожных рабочих к бунту. Там же «за забором» жили братья Цимошенковы, рабочий железнодорожных мастерских Иван, Константин, уехавший после Великого Поста 1902 года в Воронеж и поступивший там на должность надсмотрщика телеграфа, и третий Цимошенков, проживающий вместе с матерью в доме Антонова. По наблюдениям унтера Якубовского, братья много общались с Турчаниновыми. Также от зоркого глаза жандарма не укрылось общение Павла Турчанинова с братьями Константиновыми, проживающим в отцовском доме неподалёку от знакомого нам уже дома Мироевского. Иван Константинов работал в железнодорожных мастерских (прямо рассадник крамолы. Честное слово). А брат его Григорий готовился к поступлению в юнкерское училище. Судя по всему, Якубовский дневал и ночевал «за забором».
«Совершенно секретно Лично
Мне хорошо известно, что унтер-офицер вверенного Вам Управления, находящийся на пункте в городе Ельня, ещё 17-18 минувшего Октября позволил себе высказаться посторонним лицам о том, что он ожидает из города Брянска «штатских людей».
Мне известно, что он же оказал, в данном случае совершенно неуместное, внимание моим агентам, действительно прибывшим 19-го Октября в город Ельню с наблюдательной целью. Приняв же во внимание, что тот же унтер-офицер позволил себе отговаривать известных мне лиц давать какие-либо сведения Брянскому розыскному пункту, я не могу не прийти к заключению, что сообщённые агентами слухи исходят от этого унтер-офицера.
Своевременным нахожу доложить и следующее. Подведомственный Вам вахмистр Макаров в городе Рославле также позволил отговаривать известных мне лиц давать сведения Брянскому розыскному пункту. А ведая агентурой там, с сотрудниками он не расплачивался, как не расплачивался и с лицами, у которых брал для собственного пользования штатское платье, возвращая его в истрёпанном виде.
Приведённые сведения у меня находятся надлежаще оформленными.
Мне они указывают если не на неблагонадёжность упомянутых унтер-офицеров, то несоответствие их своему назначению во всяком случае.
Прошу не отказать в распоряжении с Вашей стороны, чтобы не повторялись такие действия, представляющие собой препоны успеху дела политического розыска, и о последующем меня уведомить.
Ротмистр Кумский».
И вот эта вот «цидулька» совершенно секретная устроила в Смоленской губернии и в столицах такой переполох, что телеграфные провода раскалялись до красна. Начальник смоленского губернского жандармского управления полковник Иваненко приказал своему помощнику в Рославльском уезде ротмистру барону Тизенгаузену разъяснить проштрафившимся унтерам всю глубину их падения произвести расследование, правда не раскрывая источника информации. Начальнику Брянского розыскного пункта ротмистру Кумскому был послан от полковника Иваненко запрос, сможет ли он и его филёры обойтись в Ельне и в Рославле без помощи унтер-офицера Ивана Лопоухова и вахмистра Макарова. Кумский ответил в том ключе, что и при вредной деятельности смоленских унтеров-жандармов дело политического розыска под его чутким руководством шло, потому и в отсутствие оных нижних чинов не остановится. 12 ноября полковник Иваненко приказал временно прикомандированного к жандармскому пункту в городе Ельне старшего унтер-офицера Ивана Лопоухова перевести в Смоленск с прикомандированием к Губернскому Жандармскому Управлению. Так же было приказано поступить и с вахмистром Макаровым, постоянно приписанным по дислокации к городу Рославлю.
Как выяснилось позднее, в октябре 1910 года в Ельне в доме Орловского проходила некая сходка, которую, по участвовавшим в ней неким субъектам, находящимся под надзором полиции, барон Тизенгаузен посчитал политической. О чём доложил своему начальству в Смоленск. А также начальнику Брянского розыскного пункта Кумскому. Вскоре Тизенгаузен получил сведения, что в Ельне объявились двое неизвестных, которые ведут крайне некомпетентное наблюдение как за домом Орловского, так и за некоторыми людьми, бывшими на упомянутой сходке. Тизенгаузен доложил полковнику Иваненко, что никаких секретных агентов у Смоленского губернского жандармского управления в Ельне не имеется, и по-видимому это работа Брянского розыскного пункта. А вскоре ротмистр Кумский обвинил смоленских жандармов чуть ли не в саботаже работы его агентов.
Тизенгаузен начал своё расследование, но, очень похоже на то, что барон что-то такое знал и понимал про действия агентов Брянского розыскного пункта в пределах Смоленской губернии. А по сему первым делом запросил у ротмистра Кумского клички тех секретных агентов, которые жаловались в Орловское губернское жандармское управление (в те богоспасаемые времена нынешняя Брянская область входила в состав Орловской губернии) на разные непотребства со стороны смоленских жандармов. Но Кумский, что называется, накрылся ушами и предпочёл петь песни об особой секретности его деятельности как начальника Брянского розыскного пункта, ответив Тизенгаузену, что реквизиты своих агентов-корреспондентов он сможет передать смоленским жандармам только с разрешения ни много ни мало Директора Департамента Полиции МВД. Барон письменно запросил полковника Иваненко поспособствовать в общении как с помощником начальника Орловского жандармского управления по Брянскому и Карачевскому уездам Кумским, так и с чиновниками в столице. Орловский ротмистр молчал, что твой партизан на допросе, также расписавши столичным чиновникам МВД всю глубину секретности работы Брянского розыскного пункта в пределах Смоленской губернии. И в просьбе о выдаче агентов полковнику Иваненко из столицы отказали. Барон Тизенгаузен, обматерив коллег из соседней губернии, произвёл допросы унтер-офицера Лопоухова и вахмистра Макарова, опосля представивши результаты оных опросов своему непосредственному начальнику.
«Совершенно секретно Лично
Вследствие отношения Ротмистра Кумского, представленного Вам при надписи моей от 17 ноября за № 17, я лишён возможности произвести порученное мне Вами дознание, почему пока ограничился лишь расспросом вверенного мне вахмистра Макарова, объяснения коего сводятся к следующему:
Всякие окончательные переговоры и условия с секретными сотрудниками в Рославле вели и заключали командируемые Брянским розыскным пунктом агенты; роль же вахмистра в этом случае сводилась к содействию по приискании подходящих для этого лиц и до последнего времени Брянский розыскной пункт пользовался в Рославле секретными сотрудниками, почти исключительно представленными ему вахмистром Макаровым, почему заявление Ротмистра Кумского о том, что вахмистр кого-то отговаривал давать сведения Брянскому розыскному пункту остаётся совершенно непонятным. По словам Макарова, он действительно предупреждал сотрудниц Ш-пу и Ш-кину, чтобы они при сообщении сведений были крайне осторожны и внушал им, что доверяться они могут лишь тем лицам, кои назовут их по кличкам данным им Поповым, бывшим заведующим наружным наблюдением при Брянском розыскном пункте.
Когда в последствии представлялось необходимым уплачивать зарегистрированным сотрудникам причитающиеся им по условиям гонорары, то такие иногда пересылались на имя вахмистра Макарова с точным указанием, кому и сколько выдать. Таких пересылок было всего три, и каждый раз выдача денег этих производилась вахмистром Макаровым под собственноручные расписки получателей с указанием полученной суммы, и подлинные расписки эти представлены Помощнику Начальника Орловского Губернского Жандармского Управления в Брянском и Карачевском уездах при секретных записках от 10 Апреля сего года за № 103, от 12 Мая за № 127 и от 29 Мая за № 144. Копия означенных записок имеется в делах вахмистра Макарова, где сохранились также и подлинные предписания Помощника Начальника Орловского Г.Ж.У. в Брянском и Карачевском уездах за номерами 989, 1227 и 1309, заключающие в себе цифры общей переводимой суммы и точные указания, кому и сколько надлежит выдать из неё. Два сотрудника, коим вахмистру Макарову пришлось три раза выдавать гонорары, были зарегистрированы в Марте или в Апреле текущего года, приезжающим в Рославль заведующим наружным наблюдением при Брянском розыскном пункте Акимом Борисовичем Поповым; он же дал им и клички и в присутствии вахмистра Макарова сотруднику Ш-киной 5 р., расписку в получении коих отбирал Макаров и лично передал её Попову. Выдача гонораров 29 Мая производилась вахмистром в присутствии того же Попова, который приехал тогда. Чтобы отказать двум сотрудникам. Причём сотрудник Ш-па не пожелал получить причитающийся ему гонорар деньгами, а просил на эту сумму достать ему билеты в городской театр; за разрешением этого вопроса вахмистр обратился к присутствующему здесь Попову, который и распорядился так как просил Ш-па.
Штатское платье вахмистр Макаров имеет собственное, в которое ему и пришлось переодеваться единственные раз, когда в Рославль приезжал Ротмистр Кумский, вызванный телеграммой Макарова 15 Июня сего года за № 157; остальное время он ходил в форме. Не имея в руках тех данных, коими руководствовался при обвинении вверенных мне вахмистра Макарова и унтер-офицера Лопоухова Ротмистр Кумский, я не считаю себя в праве обсуждать по существу сведения, изложенные в донесении последнего Вам от 11 сего Ноября за № 306; я нахожу лишь своевременным и уместным припомнить здесь характерный случай с агентами Брянского розыскного пункта в посёлке при станции Стодолище (донесение моё от 10 Ноября 1909 года за № 317), в коем наглядно сказалось, как мало они заслуживают доверия к себе. О конспирации их вообще при командировках в Рославль и Ельню я могу привести более свежий факт, имевший место быть в городе Рославле в Сентябре текущего года, вскоре после возвращения из лагеря 1-го пехотного Невского полка: вслед за полком в г. Рославле появились вахмистр Помощника Начальника Орловского Г.Ж.У. в Брянском и Карачевском уездах Шанурин и два агента; один из последних дважды заходил в казарму Рославльской конно-полицейской стражи к знакомому стражнику и рассказал там, что служит он при Брянском розыскном пункте, по делам которого и прибыл в город. В то же время на квартиру вверенного мне вахмистра Макарова рассыльный принёс телеграмму, адресованную вахмистру Шанурину, которого Макаров искал по всему городу и не нашёл; а вечером того же дня Шанурина и обоих агентов видели на вокзале, где они собрались к приходу поезда из Орла. В последствии я узнал, что вахмистр Шанурин обращался к Рославльскому уездному исправнику и просил его дать сведения об убийстве Полковника Иванова, на что получил ответ, что убийства не было, Полковник только ранен и произошло это в лагере под Смоленском, почему сведений у Исправника и нет.
О том, что Брянский розыскной пункт пользуется секретными сотрудниками, приобретёнными ещё с помощью вахмистра Макарова, свидетельствует следующий факт: числа 11-го минувшего Октября в 10-м часу вечера на квартиру вверенного мне вахмистра Макарова в Рославле явился Ш-па и сообщил, что у него сейчас был какой-то молодой человек, назвал его по кличке, данной ещё Поповым, вручил 10 рублей и бывший адрес Попова, назвав его своим. Ш-па просил совета, может ли он довериться ему, на что получил ответ вахмистра, что, если его назвали по кличке, он должен верить.
В заключении вахмистр доложил мне, что из частных источников он слушал, что в Рославль приезжал из Жиздры некий еврей и собирал сведения о нём, наводя даже справки, не должает ли он в лавках, не пьянствует ли по трактирам и тому подобное.
Подлинную подписал: Ротмистр Барон Тизенгаузен»
Уже отсюда видно, что агенты из Брянского розыскного пункта где-то сильно прокололись своим беспечным отношением к конспирации и теперь их начальник пытается свалить вину на смоленских жандармских унтеров. Но для полноты картины Тизенгаузен опросил также и унтер-офицера Лопоухова. Иван объяснил начальству, что никого из чинов или агентов Брянского розыскного пункта никогда не знал, за исключением уже упоминавшегося Попова, отношения с которым носили случайный характер и давно прекратились. Агенты из Брянска появляются в Ельне без предварительного предупреждения жандармского надзора, нив какое соприкосновение с пунктовым унтер-офицером Лопоуховым не входят, и время их приезда, цели и результаты работы остаются для ельнинского жандарма совершенно неизвестными, равно и для его рославльского начальника–барона. Соответственно, унтер Лопоухов, вопреки утверждениям ротмистра Кумского, фактически лишён возможности предупреждать кого-бы то ни было о приезде в Ельню неких «штатских людей» из Брянска.
Низкое качество работы брянских агентов жандармерии подтвердилось в Ельне и 19 октября, когда около 11 часов Лопоухову сказали в Ельненском уездном полицейском управлении, куда он зашёл по своим жандармским делам, что «приехал вольный сыщик от вас». Это же подтвердил жандармскому унтеру и письмоводитель исправника Заболотский. Вскоре прибывший агент покинул здание управления в сопровождении городового Рудакова. По окончании дел жандармский унтер отправился домой и наблюдал на улице прогуливающихся помощника уездного исправника титулярного советника Алексея Ильича Соколова и прибывшего «вольного сыщика». Вопреки своей фамилии Иван заметил слежку и за собой. Два каких-то субъекта неотступно следовали за ним до самого дома. Лопоухов остановился переговорить с соседом-столяром, у которого хотел заказать себе новый стол, а филёры крайне «топорно» попытались уйти. Один просто повернул по улице назад, а другой бегом рванул к городскому парку. Парк этот от дома Лопоухова прекрасно просматривался, и жандармский унтер видел, как филёр докладывался приезжему агенту, гулявшему возле клуба с помощником исправника.
Буфет в общественном клубе Ельни держал ранее некто Иван Александрович Пайсуев. К ноябрю 1910 года буфет был снят на имя Сергея Кочановского состоящим под гласным наблюдением полиции Василием Даниловичем Ефремовым. Так вот Пайсуев, передавая буфет, объяснил унтеру Лопоухову, что за ним наблюдали приезжие сыщики, но вели наблюдение крайне неловко и все вокруг про них «понимали». 19 октября филёры Брянского розыскного пункта проявили к унтеру Лопоухову, по мнению ротмистра Тизенгаузена, «…уже совершенно излишнее своё внимание, во всяком случае большее, чем он к ним». Унтер-офицер Иван Романович Лопоухов никого не отговаривал передавать сведения агентам из Брянска, а наоборот сам дал ещё Попову одного хорошего сотрудника. Постоянно проживая в Ельне, Лопоухов всегда ходит в присвоенной ему форменной одежде.
Даже в серьёзнейшем деле политического сыска мы встречаем попытки разных чиновников переложить ответственность за провал своей операции на кого-либо другого, в том числе и коллег из соседней губернии. Жандармы, что с них взять!?
И вновь колесит по Рослальскому уезду унтер Якубовский, дознавая, расспрашивая и ведя негласное наблюдение и следствие. А началось всё в феврале 1902 года с появлением в Рославле и уезде прокламаций антиправительственного содержания. Оные бумажки ворохами, по показаниям свидетелей, некие барышни или молодые дамы выкидывали на станциях и полустанках из окон вагонов проходящих поездов. Поначалу следствие вела уездная полиция, но полицейские урядники не смогли выяснить главного, кто распространитель листовок. Да и не так много революционных бумаг удалось собрать, скурили крестьяне большинство прокламаций, а то и по другому назначению использовали. А листовки стали разбрасывать уже просто по дорогам узда, неизвестные молодые люди подкидывали антиправительственные листки прямо в сани проезжающих крестьян. Но тут поступило в полицию сообщение от священника села Горелово Рославльского уезда о неких прокламациях, с разъяснениями по которым к нему обратились прихожане. Якубовский по приказу из Смоленска «навострил лыжи» в Горелово. Там выяснилось, что бумаги в церковь принес крестьянин деревни Михайловской Фёдор Иосифов. У Иосифова унтер узнал, что на Масляной неделе его однодеревенец Василий Щербаков привёз из Рославля какие-то листовки. Написаны они были крайне заумно, посему на сельском сходе их не смогли толком прочитать. Обратились к отставному фельдфебелю Егору Павловичу Ивашкину. Который прочесть-то смог, но объяснить обществу смысл прочитанного у него не получилось. Поэтому и решили обратиться к гореловскому священнику. Щербаков рассказал Якубовскому, что вечером, когда он возвращался домой из Рославля по Варшавскому шоссе, ему в сани ворох листовок закинул проходивший по обочине молодой человек, совершенно ему, Щербакову, не знакомый.
Вроде бы тупик в расследовании, а прокламации уже находят не только в Рославльском, но и в Ельнинском уездах. И тут жандармам подфартило, да ещё как! Проживающая в имении Лучеса Стригинской волости жена подполковника Надежда Николаевна Измайлова заказала из столичного магазина «Александр», что на Невском проспекте, некий живописный альбом. Каковой по багажной квитанции должна была получить на станции Починов 20 апреля. Но служащие почтового вагона выдали даме небольшую плетёную корзинку, перевязанную бечёвкой и примкнутую на небольшой висячий замочек. Измайлова, решив, что это и есть её альбом в оригинальной упаковке, уехала в Лучесу. И только там вскрыла посылку. В корзинке, прикрытые упаковочной бумагой и кусками тканы от женской юбки, оказались по нескольку экземпляров прокламаций «Рабочий вопрос», «Женщины на фабрике», «Конституция», «свобода», «Как держать себя под допросом». Жена подполковника сообщила куда следует, и жандармы начали новое расследование. Как выяснилось, железнодорожные служащие, то ли по пьяному делу, то ли по собственному раздолбайству вместо номера посылки 2513 выдали Измайловой посылку 2563. Отправителем оного номера из Петербурга значился некий Иосель Гинзбург. А получателем в Рославле его отец купец 1-й гильдии Исаак Гинзбург. Корзинку снова запечатали и передали в почтовый вагон, установив за Исааком Гинзбургом скрытое наблюдение. И оно дало неплохие результаты.
По прошествии всего пары недель в тюрьме оказались Исаак Симонович Гинзбург (55 лет, иудей Виленской губернии, приписан к Рославльскому купеческому обществу, лесопромышленник, имеет имение в Рославльском уезде), Павел Дмитриевич Турчанинов (22 года, бывший студент, под гласным надзором полиции, сын отставного полковника), Константин Макаревич Ефремов (из мещан Рославля, 25 лет, без определённых занятий), Михаил Абрамович Ривкин (20 лет, из евреев Могилёвской губернии, вольнопрактикующий врач), Блувштейн Тема (Татьяна) Шмуйловна (иудейского вероисповедания, солдатская дочь, родилась в Киеве, 31 год, акушерка-массажистка, сожительница Ривкина, за учатие в демонстрации в Киеве в 1901 году отбывала срок в три месяца в Рослальской уездной тюрьме), Бруев Андрей Степанович (33 года. Из крестьян Рославльского уезда, незаконнорожденный, хлебопашец), Гинзбург Израиль Исакович (купеческий сын, 23 года, средства к жизни получает от отца), Марциновская Клавдия Ивановна (22 года, дочь надворного советника, родилась в Мстиславле Могилёвской губернии, занимается счетоводством), Фридолин Владимир Юрьевич (22 года, потомственный почётный гражданин, сын коллежского советника, родился во Фрайбурге Великое Герцогство Баден, определённых занятий не имеет). Также были задержаны бывший гимназист Абрам Симон Файбишев Мерлин и Гранатов-Гранов Гилька Вениаминович. Последнему вменялось в вину недоносительство, его на станции Липовской крестьяне попросили прочитать прокламацию, он прочитал, понял её антиправительственную направленность, но по лености или по дурости совей в полицию не пошёл, за что и оказался на нарах. Полковник Громыко обвинял всех вышепоименованных в антиправительственной пропаганде, в своём рапорте в Департамент Полиции довольно чётко увязав пропаганду Турчанинова и других среди железнодорожных рабочих и разбрасывание прокламаций с поездов. Купеческий сын Гинзбург Израиль был опознан многими крестьянами, как человек подбрасывавший листовки в их сани.
Исаак Гинзбург писал на имя полковника Громыко проникновенные письма, пытаясь оправдаться и оправдать своих сыновей, особенно младшего Иоселя. Однако на его просьбы ответа не последовало. Тогда старик устроил настоящий бунт в своей камере, которую делил с Ривкиным и Файбишевым. Поводом стал отказ тюремщиков выводить арестантов в туалет после отбоя, что запрещалось тюремными правилами. Тогда тройка арестантов устроила большой шум, побили стёкла в окне камеры, а Исаак Гинзбург доской от нар пытался выбить двери камеры, но только повредил штукатурку на откосах двери. Расследовать эти события в Рославль был направлен товарищ прокурора окружного суда и жандармский штабс-ротмистр Ковалёв. Всё чего добились буяны, это перевод с Смоленскую тюрьму в более строгие условия содержания. Фридолин при перевозке пытался распропагандировать сопровождавших унтер-офицеров Кошанского и Кузякова, но те оказались верны присяге и все его словеса пропустили мимо ушей. К июню 1902 года по согласию с прокурорским надзором дело в порядке Государственной охраны передано в суд.
14 февраля 1902 года в Губернское Жандармское Управление поступил нижеследующий рапорт:
«Унтер-офицера дополнительного штата Смоленского Губернского Жандармского Управления на Вяземском пункте Февраля 13 дня 1902 года № 11 г. Вязьма
Доношу Вашему Высокоблагородию, что по проезде моём по Дорогобужскому уезду11 февраля сего года, мне было заявлено крестьянином Дорогобужского уезда, Красноболотовской волости, села Веселева иваном Карповым Панковым, что находящийся лесничий казённого леса Дорогобужского уезда Гавриил Григорьев Бек, проживающий в упомянутом лесу 1-го участка, дозволяет себе заводить крестьян в своё помещение и просит раздеться, а потом начинает драть его кнутом и заставляет, чтобы он взял ружьё и стал на засеянном поле молодым лесом и стрелял в проезжающих крестьян зимним трактом.
Унтер-офицер Тихон Кошанский
Начальнику Смоленского Губернского Жандармского Управления»
Ежели оно, конечно, верные сведения, то к лесничему возникают большие вопросы по психическому здоровью, но каким местом это относится к делу политического сыска? Видимо, тот же вопрос задал себе и полковник Громыко, который, матерясь про себя, всё-таки интеллигентный человек, начертал на тишкином рапорте: «Убеждаюсь в полной несответственности…и самое существо доношения не свидетельствует о присутствии разума и жандармской сметки».
Проезжая по участку, жандармские унтера иногда узнавали абсолютно странную информацию, которой не преминули делиться с начальством. Начальство оно в губернском городе, пущай и само решает, что следует делать с оной информацией. В Курошевском волостном правлении Сычёвского уезда унтер-офицер Егор Федосенко услышал, как крестьяне деревни Дубовки обзывают своего однодеревенца, запасного фейерверкера Евдокима Ивановича Соловьёва «маленьким барином. Заинтересовавшийся жандарм пустился в расспросы. Оказалось, что Соловьёва называют «маленьким барином» не спроста. После его возвращения из Москвы, где он некоторое время служил городовым, Евдоким стал получать почти ежемесячно почтовые переводы в 10-15 рублей от делопроизводителя Московской Городской Управы Александра Людвиговича Леде. Такому раскладу жандармский унтер крайне удивился и попросил объяснений от собеседников. Крестьяне рассказали, что, как объяснял сам Соловьёв, в один прекрасный день, стоя на посту, он отдал честь проходившему мимо чиновнику Леде. Каковой чиновник его за это крайне полюбил. Также своим соседям пьяный Евдоким рассказывал, что при встрече с Леде он падал на колени с криком: «Божество моё, как я счастлив, что удостоился видеть вас!» Охреневший от таких сведений Федосенков решил всё досконально проверить. В почтовой конторе подтвердили, что крестьянин соловьёв действительно ежемесячно получает денежные переводы из Москвы от некоего Александра Людвиговича Леде. В прошлом 1901 году Леде даже приезжал в Дубовку, но Соловьёва дома не застал, тот уехал как раз в Москву по делам. Всё это унтер-офицер подробно изложил в рапорте своему непосредственному начальнику помощнику начальника Смоленского Губернского Жандармского Управления в Вяземском и других уездах. Как смоленское жандармское начальство распорядилось этими сведениями я не знаю, а нехорошие мысли про ориентацию некоторых московских чиновников закрадываются. И есть простор для вербовки агента, ведь по тогдашним законам уличённому в мужеложстве грозила высылка на поселение и церковное покаяние.
В этой же поездке унтер Федосенко в деревне Кулементьево Гривской волости Сычёвского уезда обнаружил ростовщика. В Гривском волостном правлении ему рассказал крестьянин деревни Марьино Василий Гаврилов, что с сотоварищем своим Павлом они 7 февраля 1902 года подписали расписку крестьянину деревни Кулементьево Максиму Терентьеву на 50 рублей, которые обязались вернуть к 1 октября. На руки им Максимка выдал всего лишь 35 рублей, а вернуть они должны уже 50. Меньше чем за год 25 процентов навара, чтоб я так жил. А у Терентьева, по словам Гаврилова, должников по окрестностям ух как много… По закону за ссуду капитала в чрезмерный рост или под обеспечение чрезмерной неустойки:
1. если заёмщик был вынужден своими стеснёнными обстоятельствами, известными заимодавцу, принять условия ссуды крайне обременительными или тягостными по своим последствиям, или
2. если, кто занимаясь ссудами, скрыл чрезмерность роста каким-либо способом, как-то включением роста в капитальную сумму, в виде платы за хранение, или неустойки и т. п.,
виновный в сём ростовщичестве подвергается: заключению в тюрьму на время от двух месяцев до одного года и четырёх месяцев и, кроме того, по усмотрению суда, денежному взысканию не свыше трёхсот рублей. Сему же наказанию подвергается тот, кто приобретёт и предъявит ко взысканию обязательство, заведомо для него ростовщическое, или получит по оному ростовщический платёж.
Ростовщическое обязательством признаётся не имеющим силы, но заимодавец не лишается права обратного получения действительно данного капитала, за вычетом полученных платежей.
Рост не превышающий двенадцати процентов в год, не почитается чрезмерным.
О другом ростовщике, уже мелкопоместном дворянине Рославльского уезда Алексее Домашневе сообщал в своём рапорте унтер Якубовский. Алексей свет Иванович в деревне Хлясино Астапковской волости раздаёт в долг до пятисот рублей ежегодно, установив с каждого рубля процент в три копейки в месяц. Причём нередко дворянчик требует в залог какие-либо вещи, каковые достаточно часто переходят к заимодавцу. В доме Домашнева залоги складируются, да ещё и снабжаются соответсвующими ярлыками, с именами кредиторов и суммой задолженности. Местный сельский староста об этом отлично знает, но по начальству не доносит.
Очень похоже, что унтер-офицеры дополнительного штата не совсем понимали для чего собственно они освещают начальству подведомственные территории. Ну вот скажите, зачем нужно было докладывать в Смоленск об убийстве женой мужа в деревне Синюково Слободской волости Юхновского уезда. Отрубила гулящая жена голову мужу топором. Ведь чистый криминал, нехай доблестная полиция разбирается в разгульной жизни глупой бабы, частенько поколачиваемой рогатым мужем. Так нет же, унтер-офицер Василий Васильченко пачкает бумагу, расписывая по начальству, что оная баба – Елена свет Петровна, до сих пор с января месяца находится в тюрьме города Юхнова. Какая польза от этой информации политическому сыску?
С одной стороны, мы понимаем, что пользы для жандармской службы в этих донесениях нижних чинов совсем немного, но всё ж таки, сколько интересной и полезной информации для краеведа. Посему. Читаем дальше…
«Белий-белий, совсем горячий!» 15 марта 1902 года унтер-офицер Литвин докладывал в Смоленск, что в уездном городе Белом 2-го марта состоялись выборы городского головы. Почётный мировой судья потомственный почётный гражданин Михаил Николаевич Зенбицкий письменно изъявил желание служить городу на сей должности бесплатно, по примеру отца своего купца первой гильдии Николая Ивановича Зенбицкого. Однако гласные Бельской городской думы выбрали городским головою ранее занимавшего эту должность Николая Ивановича Зимницкого. 4 марта результаты выборов представили Смоленскому Губернатору для утверждения. Жители Белого, узнавши о предложении Зенбицкого передать жалование в пользу города, собрали около тысячи подписей за назначение именно Михаила Николаевича городским головой и отослали подписку Губернатору. Жандармский унтер считает, что при утверждении в должности Зимницкого, можно ожидать против него восстания обывателей города Белого. Смоленский губернатор утвердил в должности городского головы города Белого Смоленской губернии потомственного почётного гражданина Михаила Николаевича Зенбицкого, каковой вступил в должность 7 июня 1902 года. Однако уже 7 сентября по болезни Зенбицкий передал полномочия своему заместителю В. Пирожкову. В Памятной книжке Смоленской губернии на 1903-й год городским головой города Белый указан всё еще Зенбицкий, но служил ли в должности Михаил Николаевич мне неизвестно.
В конце апреля из Гжатского жандармского пункта пришло в Смоленск донесение о самоубийстве рядового Гжатской конвойной команды крестьянина села Писково Писковской волости Сычёвского уезда Василия Семёновича Крюкова. Вечером 25 апреля перед самым отбоем, Крюков уже в нательной рубахе и кальсонах, взял из пирамиды свою винтовку со словами «нужно проверить, не заржавело ли». Солдат уселся на свою постель и через пару минут, сказавши «прощайте, братцы!», Крюков выстрелил себе в рот. Как указывает в рапорте унтер, «через что головной мозг отшибло прочь». Самоубийца оставил записку, из содержания которой военный следователь сделал вывод, что причиной самоубийства стала любовная интрига. За настроениями в армии жандармы следили очень пристально, посему к унтер-офицеру Бубнову претензий быть не должно, доложил, как должно.
Тот же Бубнов уже в маю донёс начальнику Смоленского Губернского Жандармского Управления, что и 23-го апреля в день тезоименитства Государыни Императрицы Александры Фёдоровны и 6 мая в день рождения Государя Императора винный склад 6-го акцизного округа в Гжатске работал себе как в будние дни. Что возбудило возмущение в гжатских торговых людях, которые по указанию местного начальства не могли открывать торговли до окончания самой поздней литургии. В среде обывателей Гжатска, докладывал унтер-офицер, идёт брожение и разговоры о работе лавок в праздничные дни так же, как и в будние. А вот в городе Сычёвке в тот же день 6-го мая работницы сычёвского казённого винного склада по указанию своего начальства на работу вышли, но собственно работать в табельный царский день наотрез отказались. Никогда, мол, не работали, и сейчас не будем. Помощник заведующего казённым винным складом Дмитрий Иванович Богушевский попытался «взять на голос», вопя, что убирайтесь, других работниц найдём. Девицы, хмыкнув, разошлись по домам. Складское начальство заявило в полицию о забастовке. 8 мая 8 работниц казённого винного склада были рассчитаны, и на работу наняты новые девушки. Докладывавший об этом происшествии унтер-офицер Егор Федосенко, провёл негласное расследование, но найти подстрекательниц к забастовке так и не смог.
22 мая 1902 года унтер-офицер Литвин докладывал в Смоленск о бунте крестьян за землю в Шоптовской волости Бельского уезда. Старший межевой инженер Губернской Чертёжной коллежский секретарь Александр Данилович Грудзинский (жандармский нижний чин обзывает его в рапорте Грузинским) обходил межу лесной дачи бельского купца Колесникова. 13 мая (вот она, чёртова цифра, хоть и вторник на дворе) межевик дошёл до деревень Легошки и Семёновское. Где должен был по плану отрезать десятин 50 надельной земли к лесной даче купца, но крестьяне воспротивились. Крик стоял на всю окрестность, однако до драки между крестьянами и работниками купца Колесникова дело не дошло. Мужики вполне резонно утверждали, что купец не имеет никакого права отрезать у сельского общества надельную землю. Что интересно, зачинщиками бунта унтер Литвин упоминает крестьян деревень Крапивна и Шлеина Егорьевской волости Бельского уезда. И чего их занесло в такую даль? Вопрос решился только с прибытием пристава 3-го стана Бельского уезда титулярного советника Франца Викентьевича Иодко вкупе с местным полицейским урядником, волостным старшиной и десятком сотских и десятских. Полицейские пробыли на месте около четырёх дней. За это время Иодко смог донести до обиженных крестьян, что у землемера своя работа, а все земельные недоразумения с купцом Колесниковым сельское общество должно решать через суд. Хотя один из бунтовавших был арестован приставом на пять суток при волостном правлении.
Месяца не прошло, а бунтуют крестьяне деревни Комиссарово Глуховской волости Бельского уезда. И снова причиной раздора является земля. У ржевского купца Петра Ивановича Волоскова во владении находилась некая пустошь Шолопаново. 113 десятинами оной пустоши с дореформенных времён пользовались крестьяне деревни Комиссарово, платя арендной платы 100 рублей в год жене Волоскова Александре Иосифовне и сестре её Марии Иосифовне (по отцу Путнин). Однако с 1898 года крестьяне отказались платить аренду, утверждая, что обрабатывают эту землю уже много лет, и по всем законам Божеским и человеческим оная земля должна остаться за ними. Купец Волосков подал в суд, каковой и выиграл. По решению Бельского уездного съезда 17 июня 1902 года пристав 3-го стана Бельского уезда, собрав вокруг себя волостного старшину, местного полицейского урядника и человек 20 сотских и десятских (помнил, видимо, Иодко недавние земельные проблемы в Легошках), совместно с купцом Волосковым и частным землемером, постоянно проживающим в Глуховской волости Михаилом Петровичем Зайцевым, попытались установить границы владения купца на пустоши. Но крестьяне деревни Комиссарово, встав стеной, пообещали со всеми вместе и с каждым в отдельности разобраться по-свойски. 23 июня в Комиссарово нагрянул сам Бельский уездный исправник коллежский секретарь Владимир Семёнович Жигмонт, усиленный двумя становыми приставами, четырьмя полицейскими урядниками, волостным старшиной и ШЕСТЬЮДЕСЯТЬЮ сотскими и десятскими. Тут оне во всём признались, повинились, разрыдались, и всем миром просили прощения у исправника. В присутствии всей полицейской силы землемер Зайцев установил границы пустоши Шолопаново. За возражения уездному исправнику один крестьянин был арестован. Как указывает унтер-офицер Литвин, ни 17, ни 23 июня драк между крестьянами и блюстителями порядка не происходило.
Следующий рапорт сычёвского жандарма Федосенко показывает нам отношение уездного чиновничества к жандармам в общем, и к унтер-офицерам дополнительного штата в частности. 26 июля 1902 года в 10 часов утра унтер-офицер Федосенко обратился в уездную земскую управу с просьбой предоставить ему к двум часам дня подводу до Богоявленского. Однако, председатель управы Михаил Васильевич Герасимов включил, что называется, типичного чинушу. Он заявил жандарму, что с такими просьбами нужно обращаться хотя бы за день заранее. Унтер Федосенко объяснил представителю уездного земства, что он не может знать о приказах губернского начальства заранее. Герасимов обещал подводу выдать, но в два часа Федосенко уткнулся в закрытые двери уездной управы. Вернувшись к земской управе в 5 часов вечера, унтер застал ту же картину, и уныло побрёл в сторону дома. Однако по дороге встретил члена земской управы Игнатия Аверьяновича Аверьянова. Каковой, происходя из крестьян, чрез губу с представителем ГЖУ разговаривать не стал, а был любезен и объяснил, что председатель Герасимов, вроде как, и собирался нанять подводу для жандарма, но видимо закрутился по своим, земским делам. У Федосенко дела были свои, жандармские, посему на следующее утро он снова явился к председателю за подводой. Просидевши час в приёмной, унтер-офицер увидел Михаила Васильевича в его кабинете с некой книжкой в руках. Из оной книжки чиновник зачитал унтер-офицеру дополнительного штата Смоленского Губернского Жандармского Управления (СГЖУ), что ему для передвижения по уезду полагается всего лишь одноконная обывательская подвода, и даже снизошёл до объяснения, что обывательская это значит, что подвода даётся от деревни до деревни, а также из уездного города до ближайшей деревни. И присовокупил, что подводу он, герасимов, выдаёт ему, Федосенко, только до деревни Яковлевцы, каковая деревуха отстояла от границ уездного города Сычёвки всего-то на версту. Охреневший от таких новых знаний унтер-офицер, взялся спорить с чинушей, резонно объясняя, что ежели по такому принципу передвигаться ему по уезду, то распоряжения жандармского начальства он не сможет выполнить в срок от слова никогда. Господин земский председатель взревел беловежским зубром, мол, председатель уездной земской управы должен нанимать для тебя, мелкой полицейской сошки, подводу!? Я, говорит, посылал за подводой, да никто ехать не захотел. Жандарм, как мог вежливо, хотя и повысив голос, объяснил дворянину, что на бирже извозчиков на центральной площади можно нанять экипаж до Богоявленска и обратно всего за два с половиной рубля. Федосенко рассчитал всё правильно, утомлённый переругиванием Герасимов и послал его в пешее эротическое путешествие…на извозчичью биржу нанимать себе экипаж за 2-50, только б отстал, синий мундир с голубыми обшлагами. В результате, как докладывал в Смоленск Федосенко, на найме он ещё и 25 копеек сэкономил для казны. Но вот указания своего непосредственного начальства выполнить тупо не успел. Господа статисты Лебедев и Гейн утром 27 июля покинули пределы Баскаковской волости Сычёвского уезда, и проследить за количеством и составом их багажа, как было приказано, унтер-офицер не смог, ибо приехал в Богоявленское (Артюхи тож) уже после обеда…
Судя по всему, бедолажного Федосенко обижали в Сычёвском уезде все, кому не лень. Ещё в апреле текущего 1902-го года при получении казённого письма в Сычёвской почтово-телеграфной конторе с жандармского унтера содрали за отправление аж 14 копеек, упирая на то, что именно такой штемпель оттиснут на конверте. Жандарм, поругавшись, накатал рапорт по начальству. Господа ротмистры и прочие подполковник крайне удивились новым правилам почтовых отправлений казённых писем, направили письменный запрос в Управление Смоленского почтово-телеграфного округа, с тем посылом, что «это ж как же ж Вашу мать, извиняюсь, понимать?» Высокие почтовые чиновники «перевели стрелки» в Сычёвку, вопросив у начальника Сычёвской почтово-телеграфной конторы, не повредился ли он, часом, умом, запрашивая деньги с жандармов за казённые почтовые отправления. Надворный советник Алексей Григорьевич Успенский, нужно отдать ему должное, отписался весьма хитро. По его объяснению, его, Успенского, подчинённые взяли с Федосенко 14 копеек, так как доплатный штемпель наложил на служебное письмо чиновник отдела перевозки писем по железным дорогам. День, мол, Федосенко уже возвращены, претензий он не имеет. О чём начальник Управления смоленского почтово-телеграфного округа действительный статский советник Тимофей Ильич Кравчук 15 июня письменно сообщил начальнику Смоленского губернского Жандармского Управления. Были ли репрессии применены к чиновникам, ответственным за перевозку почтовой корреспонденции по железным дорогам, мне не известно.
Унтер-офицер Гжатского пункта Бубнов 29 июля докладывал в Смоленск о большом пожаре в Гжатске на Калужской улице. У крестьянки деревни Вежное Воронцовской волости Гжатского уезда Анны Нефёдовны Ореховой в результате буйства огненной стихии выгорели (нет, вы только задумайтесь, у крестьянки!!!), дом, булочная и бараночная пекарня. Унтер Бубнов провёл негласное расследование, в результате которого выяснил, что пожар начался с бараночной пекарни. Все постройки Ореховой были застрахованы в Страховом обществе «Саламандра» на 6000 рублей, а ущерб от пожара составил 13 000 рублей. Причины пожара выясняет местная полиция. Если так посмотреть на рапорта Бубнова, жутко опасное это дело, заниматься бараночным производством в богоспасаемом городе Гжатске. Не прошло и 10 дней, как от пожара в другом бараночном заведении выгорела чуть не целая улица. На чердаке бараночной пекарни крестьянина Вяземского уезда Петра Ефимовича Мазова, что в доме гжатской мещанки Екатерины Васильевны Кононовой, спали работник той самой пекарни. Оттуда и начал распространяться огонь, каковой выжег дом Кононовой со всеми надворными постройками, дворовые постройки у соседки Кононовой Анны Михайловны Шишкиной, в том числе и склад лесного материала. Всё сгоревшие постройки были застрахованы на общую сумму в 4 800 рублей, а по подсчётам властей ущерб составил 11 200 рублей. Ну да, и полиция ведёт дознание, пока что подозревая в неосторожном обращении с огнём бараночников Мазова. Надо бы поинтересоваться, а сколько после этих пожаров осталось бараночных в Гжатске, может кто конкурентов устраняет?
Пристального внимания юхновского жандармского унтера удостоился пристав 2-го стана Юхновского уезда коллежский секретарь Владислав Альбинович Стефанович. Жандарм докладывает по начальству, что сей полицейский чиновник совершенно небрежно относится к переписке о поднадзорных полиции лицах. Негласным расследованием, как он пишет в рапорте, унтер выяснил в Юхновском уездном полицейском управлении, что от Стефановича уже как два месяца нет никаких представлений уездному исправнику о поднадзорных. Ага, негласным, расследованием… Обмундированный по уставу жандармский унтер-офицер (а там он появляется только в таком виде) заходит в здание уездного полицейского управления, заходит к письмоводителю и в разговоре с ним проводит ну очень «негласное дознание». Но факт манкирования становым приставом служебными обязанностями доведён до губернского начальства, унтер молодец.
И всё же где-то в глубине души жандармский унтер оставался всё тем же крестьянином, пусть и отслужившим в войсках и приобщившимся к политическому сыску. А посему, ему было достаточно просто влиться в сельское общество, пообщаться с мужичками, узнать в разговоре по душам за трубочкой о проблемах в деревне. Что в сентябре 1902 года и успешно исполнил унтер-офицер Рославльского жандармского пункта Якубовский, направленный начальством в Краснинский уезд. А началось всё снова с анонимки губернатору. Какой-то «неравнодушный и радеющий за правду» дворянин писал начальству, что крестьяне деревни Мокрядино Княженской волости Краснинского уезда задумали ни много ни мало передел земельных наделов, и уже точат топоры и вострят косы с вилами на окрестных помещиков. Поездивши по волости, жандармский унтер докладывал в ГЖУ, что земельный спор у жителей Мокрядино тянется с соседями из Тишкиной слободы ещё чуть ли не с реформенных времён. И уже который год крестьяне из Мокрядино считают, что у Тишкиной слободы земли прирезано больше, чем положено. Почему же до сих пор не вызван землемер и не произведена проверка? А мокрядинские мужики считают, что оплатить межевание должны наравне с ними и жители Тишкиной слободы. А вот тишкинские уже который год отвечают, что им и без межевания неплохо живётся. Также Якубовский докладывал начальству, что никаких предпосылок к бунту и переделу земли с помещиками он среди крестьянства Княженской волости не обнаружил.
И снова весь в делах жандармский унтер-офицер Федосенко, снова не всё благополучно в Сычёвском уезде. Смерть псаломщика села Короваево породила различные слухи в крестьянской среде, да тут ещё и уездная полиции отнеслась к своим обязанностям спустя рукава. Константин Николаевич Богданов 8 сентября 1902 года отправился из Короваева по окрестным деревням со вполне себе земной целью – причаститься «казённым вином», ибо крестьянство отмечало какой-то местный праздник. Около 9 часов вечера местные видели псаломщика нетвердо шагавшего по дороге в сторону села. А 10 сентября в 10 часов утра крестьянами деревни Фомино Волочковской волости в лесу у дороги на Короваево было обнаружено тело псаломщика без признаков жизни. Сообщили приставу 1-го стана Сычёвского уезда коллежскому асессору Александру Николаевичу Медведкову, каковой послал для расследования на месте полицейского урядника Кириллова. Урядник, собрав информацию о последнем дне псаломщика. Приказал похоронить Богданова без медицинского освидетельствования. Из-за чего по волости и поползли различные нехорошие слухи. Своё негласное расследование провёл и жандармский унтер, однако и он пришёл к выводу, что Константин Богданов умер «от излишняго потребления вина», хотя и были показания некоторых свидетелей, что у псаломщика был разит в кровь нос, и сапоги оставались чистыми, хотя в тот вечер и шёл дождь. Но подтверждения версии о насильственной смерти Богданова найти не удалось, о чём Федосенко и доложил в Смоленск.
18 сентября, докладывает в ГЖУ унтер-офицер Бубнов, в Гжатском общественном собрании произошёл большой скандал. В «клубе» собралась компания поиграть в «железку» (от французского chemin de fer («железная дорога»); в игре используется стандартная колода из 52 карт, цель — набрать как можно больше очков, туз стоит 1 очко, карты с картинками (король, дама, валет, 10) — 0 очков («жир»). Игроки по очереди становятся банкометом (держателем банка)) Двое широко известных в Гжатске картёжных игроков – отставной фельдфебель Фёдор Иванович Заррин, сколотивший на игре «громадное» состояние, и железнодорожный служащий Николай Михайлович Доброхотов, оба, надо сказать, старшины общественного собрания, играли с акцизными чиновниками, помощником акцизного надзирателя 6-го акцизного округа губернским секретарём Виктором Павловичем Бильневичем, заведующим винным складом Александром Ивановичем Талкиным. Также к игре присоединился торговец мануфактурными товарами Павел Константинович Ильин. В момент, когда Заррин был банкомётом, акцизные чиновники и Ильин заметили, что у Доброхотова на руках слишком много карт, что и подтвердилось при проверке. 22 сентября 1902 года общее собрание членов клуба удалило Заррина и Доброхотова из клуба навсегда. Дело сие имело продолжение. 26 сентября полицейское дознание направлено для дальнейшего производства судебному следователю Смоленского окружного суда по Гжатскому уезду. В результате полицейской проверки был выявлен ещё один шулер, служитель Гжатского общественного собрания из крестьян Марк Тарасович Колпаков. Совет старшин общественного собрания с удивлением для себя открыл, чТо в оном собрании в основном играют в запрещённые государством карточные игры, как то в железную дорогу, девятый вал или в банчок. О чём Еромлай Бубнов не забыл донести рапортом по начальству.
И снова на связи со смоленским губернским Жандармским Управлением унтер-офицер дополнительного штата СГЖУ в Вяземском пункте Алексей Кашин. Крайне озадачил оного корреспондента капитан инженерных войск Варшавского гарнизона Александр Петрович Дмитриев, оказавшийся 23 сентября в уездном городе проездом. Сей офицер громогласно называл себя Царём и Богом, бродя по улицам Вязьмы. Жандармский унтер сделал стойку, но при ближайшем рассмотрении выяснилось, что капитан скорбный на всю свою буйну головушку. Было ли это результатом тесного общения с бутылкой, унтер Кашин вызнать не смог. Понаблюдав за офицером некоторое время, жандарм Лёха для себя всё решил, мол, капитан на прямой дорожке в гедеоновскую лечебницу. Бродя по городу, Дмитриев периодически бухался на колени, громогласно прося прощения у затянутого тучами сентябрьского неба, взывал к Господу, пугая вяземских обывателей. На коленях же офицер вошёл в одну из церквей и истово молился, громко стуча лбом о каменные плиты пола. И только вечерним поездом 24 сентября возмутитель спокойствия убыл в Варшаву.
8 октября Ермоша Бубнов сообщает в Смоленск, что на станции Гжатск с поезда № 8 представлен к дополнительному дорожному сбору некий молодой человек, ехавший без билета. При опросе станционным жандармом было выяснено, что в руки правоохранителей попал бежавший с военной службы 15 августа 1902 года нижний чин 1-го Лейб-Гренадерского Екатеринославского Его Величества полка Прокофий Павлович Кудрявцев. Призван Кудрявцев на службу в 1901 году из деревни Криволес Остапковской волости Рославльского уезда Смоленской губернии. До отправления к месту службы в город Москву беглец находится в распоряжении Гжатского уездного воинского начальника подполковника Дмитрия Николаевича Крицкого.
10 октября 1902 года о волнениях среди горожан Сычёвки докладывал в Смоленское ГЖУ унтер-офицер Егор Федосенко. Волнения оные вызвал факт вторичного приёма на службу в городскую полицию старшего городового Якова Осиповича Коробова. Коробов уже год как был уволен от службы из-за возникшего по его поводу судебного следствия. Старший городовой обвинялся во взяточничестве, вымогательстве и истязании нескольких человек. 3 апреля в городе Смоленске на заседании Москковской судебной палаты Яков коробов по всем пунктам обвинения был оправдан, благодаря свидетельским показаниям чинов сычёвской городской полиции. 3 октября уездный исправник коллежский советник Михаил Николаевич Баранцев вновь назначил Коробова старшим городовым сычёвской городской полицейской команды. По отзыву унтера Федосенко многие жители города прекрасно знают, что обвинения против Коробова были выдвинуты не случайно, и открыто негодуют по поводу принятия его на службу в полицию, считая, что старший городовой не вполне соответствует своему назначению.
Не дремлют жандармские унтера и в губернском городе. Прогуливаясь по Базарной площади, унтер-офицер дополнительного штата СГЖУ Кудяков заметил группу неизвестных, играющих в кружки на деньги. Об игроках жандарм сообщил стоявшим здесь же на постах городовым 3-й части № 69 и Ефимову. 9 октября 1902 года Кудяков сам задержал одного из игроков и передал его городовому Тимофееву, который увёл арестованного в часть для составления протокола. Однако, уже 12 октября жандарм углядел на базарной площади тех же незаконных игроков на деньги, причём дела свои они вершили в зоне прямой видимости постовых городовых 3-й части Ефимова и номера 62. На глазах жандарма жулики обыграли нескольких крестьян, а возмутившемуся было проигрышем нижнему чину Копорского пехотного полка и вовсе настучали по физиономии. Из своих наблюдений унтер-офицер Кудяков делает в своём рапорте по начальству вывод, что между городовыми 3-й части и игроками в кружки имеется некий сговор и доход от игры они делят между собой. Также унтер выяснил в части, что протоколы на незаконных игроков никогда не составлялись.
Надо бы евреям, кем бы они ни были по жизни, в городах вне черты осёдлости за языком следить. Ибо на страже порядка стоят жандармские унтера. 17 октября 1902 года на квартиру унтер-офицера дополнительного штата в Сычёвском пункте явился местный портной Осип Артемьев, сам из крестьян Гжатского уезда Спасской волости, и рассказал крайне занимательную историю. 13 октября Артемьев послал дочь свою пятнадцатилетнюю Капитолину отнести в магазин Ельи Лайтеса несколько штук пошитой верхней одежды. Торговец одежду приняло, но вот в спрошенном девицей рубле, в качестве аванса за сданное платье, отказал. Капитолина же заявила, что днём зайдут за деньгами тятька либо маменька. На что еврей в голос заявил, что «пусть приходит хоть сам Царь, всё равно к чёрту пошлю». Бдительный Артемьев направился к жандарму, а ещё более бдительный, ибо по службе положено, Федосенко провёл своё расследование. Охаивание царской особы Капитолина Артемьева подтвердила, так же показав, что в магазине Лайтеса в это время находились его жена Бося и приказчик Моисей Цирлин. Спрошенный гжатский мещанин Моисей Айзиков Цирлин так и не смог вспомнить, приходила ли Капитолина Артемьева в магазин Лайтеса 13 октября. А вот его хозяин твёрдо заявил. Что дочки портного не видел в магазине уже очень давно. Расследование застопорилось, но рапорт в Смоленск направлен.
Тут же, в дополнение к вышеизложенному. Унтер Федосенко припомнил, что ещё в прошлом 1901 году в Сычёвском городском саду сычёвский мещанин Павел Александрович Костылев, будучи, видимо, в хорошем подпитии, ибо с чего вдруг российсокму подданному заговорить о европейской политике, нахваливал заграничные государства. Где установлена республика. Там, мол, свобода, воля и прочее, отсутствуют притеснения и нет царя Николашки. Как выяснил унтер Федосенко, разговор сей с восторгом поддерживал аптекарский ученик мещанин города Слуцка минской губернии Давид Израилевич Ратнер, и вот опять же евреи в поле зрения нашего бдительного жандарма. Оный Ратнер утверждал. Что где республика, там лучше для народа. Рассказал об этой беседе жандармскому нижнему чину сын отставного капитана Александр Григорович. Егор Федосенко докладывал в Смоленское ГЖУ, что Павел Костылев в текущем 1902-м году выбыл из Сычёвки в Санкт-Петербург, где поступил в технологический институт, а Ратнер ещё в октябре прошлого года уехал в Харьков, где был принят на военную службу.
Из рапорта гжатского жандарма Ермолая Бубнова мы узнаём, что не только за политическими настроениями в обществе следят «голубые мундиры», им интересно всё, что хоть немного выбивается из обычного течения тихой провинциальной жизни. Вот, например, московский купец Алексей Николаевич Баулин, зачем прикупил себе в 1901 году сельцо Свистовку в Гжатском уезде. А жандарм Ермоша всё узнал. Проверил и доложил по начальству. Оборотистый купчина открыл в том сельце шелково-ткацкую фабрику. В настоящее время на фабрике работает 9 станов, 28 человек работников. К 1903-му году планируется увеличение объёмов работы до 50 станов и трёх сотен рабочих. Рабочих Баулин собирается набирать в Московской, Тверской, Калужской и Рязанской губерниях, проверяя благонадёжность набираемых рабочих через местную полицию. Управляет фабрикой мещанин города Звенигорода Гавриил Николаев. Фабрика устроена в трёх верстах от станции Батюшково Московско-Брестской железной дороги и в 20 верстах от уездного города Гжатска.
В ноябре 1902 года унтер-офицер Якубовский выявил в Рославле быстрое распространение в еврейской среде неких марок, символика которых призывает к покупке свободной земли. Негласным дознанием жандарм выяснил, что капитал от продажи этих марок поступает в частные руки куда-то в Варшаву, на счёт некоего еврейского комитета. Две однокопеечные марки Якубовский даже приложил к своему рапорту. 28 ноября из Смоленска в Рославль пришёл секретный приказ, унтер-офицеру Якубовскому было указано выяснить имена распространителей марок, от кого оные марки приходят в пределы смоленской губернии. Также начальство пеняло унтеру, что он не указал в своём рапорте от кого получены приложенные к докладной марки. Якубовский показал себя отличным исполнителем. Уже в средине декабря смоленское ГЖУ знало, что распространением марок в Рославле занимаются зубной врач Манзон и бухгалтер банкирской конторы Матисона Наткин. Марки. Приложенные к рапорту, были куплены Якубовским у содержателя заведения фруктовых искусственных и минеральных вод Сталера. Оный Сталер рассказал жандарму, что получает марки от Варшавского комитета всеобщего еврейского союза. Который вырученные деньги собирается пустить на покупку земли бедным евреям. Также в Рославле появились для продажи и открытые письма (открытки) с еврейской символикой и того же назначения. К следующему своему рапорту от конца декабря 1902 года Якубовский приложил некую визитную карточку с маркой всеобщего еврейского союза, добытую им в квартире портного Гайбукова.
«Безумству храбрых черкезов поёт песню» в своём декабрьском рапорте вяземский унтер Алексей Кашин. Водку пить мусульманам нельзя, соответственно, и безмерную храбрость полесовщика вяземского городского леса Молла-Раджаба Иса-Оглы можно отнести только к неким аспектам его воспитания, хотя может и обкурился чем? Как бы там ни было, 6 декабря оный Оглы застал в лесу крестьян деревни Маркова Новосельской волости вяземского уезда Фёдора Андреева, Алексея Иванова, Дмитрия Тихонова и Захара Егорова, которые уже нарезали и погрузили целый воз трёхаршинных берёзовых дров. Молла-Раджаб, радея за охрану лесных богатств, размахивая кинжалом, другого оружия у него не было, попытался доставить четверых здоровых мужиков с топорами в Вязьму. Естественно, мужички в уездный город ехать не восхотели, но и с дровами расставаться не имели желания. И посчитали за лучшее скрыться на своём возе, настёгивая лошадку. Но на вожжах уже повис «бешенай горец», каковой, вопя и размахивая здоровенным кинжалом, поранил лошадь. Вся четвёрка лапотных кинулась на полесовщика, скрутила его и попыталась отобрать кинжал. Да так неловко, а может быть наоборот, ловко, сие у них получилось, что черкес лишился сразу четырёх пальцев на правой руке. Войдя в раж, крестьяне рубанули кинжалом горца по шее и скрылись. Иса-Оглы смог добраться до ближайшей деревни, откуда и был увезён в больницу. Жизнь его, как считают земские доктора, в большой опасности. Марковских крестьян полиция разыскала, и судебный следователь арестовал их до конца следствия. Такая вот дружба народов…
Не только лишь еврейскими проблемами наполнена жизнь рославльского жандармского унтера Якубовского, и свои, православные. Головной боли добавляют. В Костыревской волости крестьяне деревень Васильевки, Крутцовки, Староселья и Ермаковки не внесли продовольственных денег в земскую кассу (видимо на пополнение общественных продовольственных магазинов, хотя почему бы земству и натурой не взять?). По распоряжению земского начальника волостной старшина назначил продажу скота в виновных деревнях. Однако, 4 декабря волостного старшину с тремя полицейскими урядниками и 30 понятыми, среди которых, видимо, были и потенциальные покупатели, встретила толпа крестьян вышеназванных деревень с дрекольем и прочими топорами. Никакие увещевания старшины и полицейских на буянов впечатления не произвели. Народ орал, что никаких денег они платить не будут, и продажи своих сивок с бурёнками тоже не допустят. Записав имена особо рьяных бунтовщиков, волостной старшина уехал ни с чем. Протокол от волостного старшины и полицейских урядников направлен прокурору Смоленского Окружного Суда. Отзывом из смоленского ГЖУ унтер-офицеру Якубовскому самому приказано выяснить имена зачинщиков бунта среди крестьян Костыревской волости, и особо обратить внимание, не было ли среди зачинщиков беспорядков интеллигенции. Господа в голубых мундирах своё дело знают. Однако не вышло. В сельском обществе испокон веку круговая порука, и жандарм не смог выяснить, кто был зачинщиком беспорядков. Никаких интеллигентов в то время в деревнях не наблюдалось, но в среде крестьян до сих пор ходят слухи, что продовольственные деньги собирают не для пользы крестьян, а для пользы Правительства. О чём и было отдельным рапортом доложено в Смоленск.
«№ 2090 Секретно
«05» мая 1907 года
Настроения крестьян в Рославльском, Гжатском, Юхновском, Бельском и Краснинском уездах тревожное, в первых трёх уездах воздействуют на крестьян шахтёры и безработные фабричные Московского района, возвратившиеся на родину; в Бельском – влияние бывшего депутата Волкова и его соучастников, освобождённых судебными властями из-под стражи и в Краснинском – влияние депутата Мокрунова и близость к черте еврейской осёдлости. Агитаторы, проявляющие наглядно свою деятельность арестовываются, союзных организаций и их деятельности не замечается. В общем настроение крестьян Смоленской губернии не грозит осложнениями, но возможны отдельные проявления со стороны фабричного и безработного элемента.
Генерал-майор Громыко
Верно: поручик Жолнеркевич
Начальнику Виленского охранного отделения»
Эх, твоё высокоблагородие Михаил свет Михайлович, плохо ты знаешь смоленское крестьянство…
Унтер-офицер дополнительного штата Смоленского ГЖУ Ельнинского пункта Иван Лопоухов 13 мая 1907 года докладывал в Смоленск о большом пожаре, произошедшем в имении Чернолесье Докудовской волости Ельнинского уезда. Около 11 часов вечера у помещика Петра Петровича Сербина в одночасье загорелись скотный двор, хлебный амбар и рига. Как работники имения ни боролись с пожаром дотла выгорели три хлебных амбара, скотный двор, каретный сарай, два сенных сарая и погибли три коровы. По проведённому полицией дознанию на лицо следы поджога. Ни местные уездные полицейские, ни унтер-офицер Лопоухов со своими разговорами среди сельского общества, виновных в поджоге выявить не смогли. Иван Лопоухов смог доложить по начальству, что сгоревшее имущество помещика Сербина было застраховано на три с половиной тысячи рублей.
По просторам Бельского уезда Смоленской губернии во главе отделения конно-полицейских стражников носится жандармский унтер-офицер Литвин, сопровождаемый полицейским урядником Шоптовской волости Ковалёвым. Руководствуясь всё больше слухами, литвин провёл обыски в деревнях Бобоедовке, Мартинове и Жорносекове Глуховской волости Бельского уезда. Почему урядника Шоптовской волости занесло в Глуховскую, тайна сия велика есть и скрыта в глубинах секретной жандармской службы. Искали стражники во главе с жандармом бежавших в ночь на 23 апреля 1907 года из Бельской тюрьмы арестантов Жигунова, Захаренкова и Потапова. Каковые, по слухам, циркулирующим среди местных крестьян, нередко появляются в вышеупомянутых деревнях. Результатов поиски не дали, но унтер-офицер Литвин смог доложить по начальству о настроениях среди крестьянства Бельского уезда. Унтер утверждает, что настроения в Шоптовской и Глуховской волостях как в политическом, так и в аграрном смысле самые неблагонадёжные. Свою лепту в агитацию крестьянства вносят возвращающиеся по домам на каникулы сельские учителя, работавшие на стороне. 30 апреля в имении Загородня Глуховской волости сожжён сарай. Несколько позже также был подожжён крестьянский овин. С большой долей вероятности, считает унтер Литвин, поджог совершил бежавший арестант Жигунов, который и был осуждён за поджог сарая в этом имении в прошлом году. Родом Жигунов из деревни Бобоедовки, которая находится от имения Загородня всего в четверти версты.
«№ 2213 Секретно
«11» мая 1907 года
На № 2250
Ожидаемый недород озимых хлебов в текущем году в Смоленской губернии, отсутствие всяких запасов от прошлого года для яровых посевов, дороговизна хлеба, доходящая до 1 рубля 50 копеек и агитация возвратившихся фабричных и заводских рабочих, а также учащейся молодёжи возбуждает крестьян и неминуемо вызовет движение, подобное случившемуся 21 мая в Сычёвке.
Необходимо крайнее внимание со стороны администрации и земств к удовлетворению насущных потребностей населения. К общему недовольству примкнул и торговый класс. Закон о праздничном отдыхе лишил крестьян возможности в праздничные дни, не отрываясь от работ, приобретать для себя потребные товары в торговых центрах и продавать свои; с другой стороны, лишил торговый класс возможности успешно сбывать свои товары в дни, когда крестьяне свободны от работ и направляются в город.
Всю вину обе стороны, по неведению, приписывают полиции. И против полиции и администрации растёт сопротивление. Необходимо, в виду исключительных условий, временно приостановить применение закона о праздничном отдыхе в полной мере. Формирование Земских оценочных отрядов для статистических работ не внесёт успокоения.
Генерал-майор Громыко
Верно: поручик Жолнеркевич
Начальнику Виленского охранного отделения»
«№ 2249 Секретно
«27» мая 1907 года
На № 2250
За истекшую неделю настроение крестьян изменилось: замечаются подстрекательства требовать выдачи на руки крестьянам продовольственных сумм. В Сычёвке 21 мая произошло столкновение крестьян с полицией, окончившееся убийством трёх и трёх поранением. Обещание властей выдать ссуды Сычёвцам, заражают и другие уезды. Агитаторы внушают крестьянам, что недород в текущем году вызовет голодовку зимой и если крестьяне заблаговременно не разберут своих продовольственных капиталов, то во время голодовки будут кормить их собственным сбережением. А если возьмут, то казна будет кормить на свой счёт, как это практикуется в текущем году в Восточных губерниях. Крестьяне по эгоистической натуре воспринимают внушения и в предвидении голодовки силятся разобрать свои сбережения и в дальнейшем ожидают подачек от казны. Во всяком случае в виду вздорожания хлеба до рубля 50 копеек необходимо озаботиться пополнением хлебных запасов и ослаблением рыночных цен, иначе возможно ожидать повсеместное осложнение со стороны крестьянского населения.
Генерал-майор Громыко
Верно: поручик Жолнеркевич
Начальнику Виленского охранного отделения»
Вот тебе и «не грозит», крестьянин, в определённых обстоятельствах, тот ещё буян, тем более, есл ему кажется, что он отстаивает свои законные права. В Сычёвке так и произошло. Не будем приписывать генерал-майору Громыко дар провидца или обвинять его в устройстве тех самых волнений, ну ещё бы, в письме от 11 мая он уже вроде как знает о будущих беспорядках, скорее всего оба ответа на один запрос писались уже после произошедших событий. А вот к «Смоленскому вестнику» обратиться стоит, потому что в газете не только описали официальную версию событий, но и 26 мая дали слово и некоему сычёвскому гражданину Ж-н, который волнения крестьян объяснил доподлинно. Итак, в Сычёвском Казначействе хранится с 1891 года под проценты уездный продовольственный капитал, какового к 1906 году набежало уж под 500 000 рублей. Половину этого капитала обыкновенно весной выдавали в ссуду крестьянам уезда до осени, каковую ссуду оные крестьяне всегда возвращали после реализации нового урожая. Но вот в 1906 году из-за недорода ссуда осталась непогашенной. А весной текущего 1907-го года выяснилось, что практически всем крестьянским общества Сычёвского уезда требуется докупка семян для посева, а также и докупка сена. Однако из-за прошлогоднего недорода цены на хлеб выросли до полутора рублей за пуд, цены на сено возросли до 50 копеек за пуд, поднялись цены на семена клевера и многие другие. К крестьянским бедам в мае 1907 года прибавились градобития и холода, в результате чего ухудшились посевы озимых и плохо всходили яровые. И вль 18 мая крестьяне большинства окрестных волостей (Писковской, Соколино-Субботинской, Жёрновской и Зубакинской) явились в уездный город «в силах тяжких», около шестисот человек, с просьбой выдать им в ссуду остатки продовольственного капитала. Крестьяне считали, что имеют право требовать «свои деньги» у государства. Податный инспектор обещал дать ответ по решению Губернского Правления 21 мая.
21 мая в Сычёвку явилось ещё больше народу, вопрос ведь самый насущный. Однако, ответа из губернского города не было. Уездный исправник М.Н. Баранцев и податный инспектор П.П. Корякин пытались успокоить собравшихся на площади крестьян, но безуспешно. Корякин подал в Смоленск срочный телеграфный запрос, но ответа не было. К полудню на площади появились в больших количествах пьяные крестьяне, плюс к толпе начали присоединяться бедняки из горожан. Обстановка накалялась, в полицейских полетели камни. Исправник в сопровождении толпы крестьян отправился на почту, и когда он вышел со словами «ответа нет», его повалил на землю, избили, отобрали револьвер и 300 рублей полученного утром жалования. Полицейские своего начальника смогли у толпы отбить, но становый пристав Недачин, судебный следователь воронец и некоторые из мещан Сычёвки, уговаривавших крестьян одуматься и не буйствовать, остались в руках и крестьян. Городовых камнями загнали в здание уездного полицейского управления, каковое вместе со стоящим рядом Казначейством особо буйные в толпе предлагали взять штурмом. В это время появились конные стражники, которые изначально дали залп в воздух. При звуках выстрелов толпа начала разбегаться, но кто-то из крестьян заорал, что стреляют холостыми. В уездную стражу полетели камни и кирпичи. Стражники отступив, внезапно дали залп по толпе. Появились первые убитые и крестьяне разбежались. Убитыми оказались крестьяне Алексей Кузьмич Воронов (дер. Поташино Мальцевской волости), Моисей Гаврилов (дер. Торопчино Писковской волости), Иван Алексеевич Енков (дер. Красное Писковской волости, умер в больнице). Ранеными оказались мещанин города Сычёвки Александр Никитович Лебедев, крестьянин деревни Верезовки Писковской волости Терентий Петров и той же волости деревни Каурова крестьянин Егор Аверьянов, причём последний был избит толпой восставших.
В Сычёвку из Вязьмы направили полуроту пехоты, взвод казаков, конных уездных стражников и городовых. В городе работает судебнгый следователь по важнейшим делам, прокурорский надзор и помощник начальника Смоленского ГЖУ в Вяземском и других уездах. Также в городе появился неприменный член Губернского Присутствия с самыми широкими полномочиями. 25 мая в Сычёвку приехал и сам губернатор тайный советник Николай Александрович Звегинцов. Спокойствие в уездном городе восстановлено, ведётся следствие.
«Пожары над страной всё выше, ярче, веселей…»
17 июля 1908 года в имении Кощино княгини Оболенской был совершён поджог двух сараев с заготовленным на корм скоту клевером, сгорело 7 тысяч пудов сена. Два сарая, расположенных на расстоянии в две версты друг от друга, вспыхнули одновременно, что сняло у смоленских жандармов все предположения о причинах пожара, конечно же поджог. Первым под подозрение попал крестьянин деревни Васильевки Лобковской волости Смоленского уезда Даниил Егорович Конохов, за которым в прошлом 1907 году числился уже поджог двух сараев в имении помещика Бельковича. Однако единственной уликой оказался след на мокрой земле от заплатки на брюках упавшего поджигателя. Ещё до прибытия полиции помещик Белькович приказал залить эту небольшую ямку стеарином. Чем и уничтожил единственную улику. После непродолжительного содержания под стражей Конохов был освобождён судебными властями за недостаточностью улик и покинул пределы Смоленской губернии. Некоторое время Данила работал в городе Александрове на заводе прохладительных напитков Н.А. Нокова, а в первых числах июля вернулся в свою деревню Васильевку. По волости начали распространяться слухи о новых поджогах в имениях помещиков на аграрной почве. В ночь пожара в Кощино, Конохов уходил из своей деревни и домой не вернулся, несколько раз меняя места ночлега. 1 августа начальник Смоленского ГЖУ генерал-майор Громыко отдал приказ подчинённым об аресте Конохова, но Даниила Егоровича искали несколько недель. Хитрый Егорыч умудрился некоторое время проживать в Смоленске, в 3-й части в номерах Могилевкина, около недели торгуя на улицах губернского города в разнос конфектами кондитерской мастерской Покопцевой и Кагана. В последний день, забрав из мастерской 20 фунтов сладкой продукции, Конохов, распродав товар, скрылся из города, не заплатив производителям ни копейки. О чём, проведя негласное дознание, по начальству доложил рапортом унтер-офицер Кузьменков. Однако в сентябре 1908 года Данилу арестовали и отправили на время следствия в Смоленскую губернскую тюрьму.
Жандармы продолжали следствие, всё больше убеждаясь, что в поджоге виноваты крестьяне деревни Гевино Василий Демьянович Савченков, Никанор Семёнович Савченков и Семён Герасимович Прудниченков. В 1906 году оные «товарищи» уже обвинялись в поджоге запасов клевера в имении княгини Оболенской. Во время следствия четвёртый из обвиняемых, брат Савченкова смог бежать. На суде все остальные подозреваемые, по указанию адвоката, свалили вину за поджог на так и не найденного полицией беглеца, а сами утверждали, что только смотрели издалека, как он поджигал сараи в имении Кощино. По суду обвиняемых оправдали, что по мнению генерал-майора Громыко вызвало большую сенсацию в местном обществе и подвигло окрестное крестьянство к мысли, что безнаказанными поджогами можно подвигнуть княгиню к ликвидации имения. Причиной же к новому поджогу послужил отказ сына княгини Оболенской, вдовы бывшего командира Гвардейского Корпуса, флигель-адъютанта князя Оболенского продлить для крестьян Гевино аренду хутора «Дуброво». Помня прошлое судебное фиаско. Жандармы крайне скрупулёзно собирали доказательства и свидетельские показания. Однако, с подачи Прокурора Смоленского Окружного Суда, судебный следователь 2-го участка Смоленского уезда завёл на поджигателей только административное дело.
«СВЕДЕНИЯ О ПРЕДСТАВЛЯЕМЫХ К АДМИНИСТРАТИВНОЙ ВЫСЫЛКЕ В ПОРЯДКЕ ПОЛОЖЕНИЯ О
ГОСУДАРСТВЕННОЙ ОХРАНЕ
Егоров Даниил Егорович (он же Конохов), 28 лет, крестьянин деревни Вожкино Кощинской волости Смоленского уезда, женат, имеет двух детей 7 и 1 года.
Савченков Василий Демьянович, 41 год, крестьянин деревни Гевино Кощинской волости Смоленского уезда, женат, имеет трёх детей: сына 17 лет, дочерей 12 и 11 лет.
Савченков Никанор Семёнович, 18 лет, крестьянин деревни Гевина Кощинской волости Смоленского уезда, холост.
Прудниченков Семён Герасимович, 21 год, крестьянин деревни Гевина Кощинской волости Смоленского уезда, холост.
Савченков Иван Иванович, 21 год, крестьянин деревни Гевина Кощинской волости Смоленского уезда, холост.
В ночь с 17 на 18 августа сего года подожжены одновременно два склада сена и клевера в имении Кощино Княгини Оболенской (вдовы бывшего Командира Гвардейского Корпуса). Склады в двух сараях отстояли один от другого на расстоянии около двух вёрст. Одновременный поджог двух сараев в двух разных пунктах, дал вполне усмотреть в оном поджоге не случайность, а предумышленность и при том нескольких соучастников по предварительному уговору. Сведениями, собранными на месте и показаниями Василия Савченкова установлено, что поджог был задуман ещё осенью 1907 года, когда сын владелицы Флигель-Адъютант Князь Оболенский отказал крестьянам деревни Гевино в пользовании хутором «Дуброво». Незадолго до поджога, как видно из показаний Василия Савченкова и Семёна Трифонова, Семён Герасимов Прудниченков говорил: «Княгиня много собрала сена, но пользоваться не придётся».
Очевидно поджог кормовых трав Княгини Оболенской входил в интересы крестьян деревни Гевино, задавшихся целью лишить владелицу возможности прокормить скот и продать хозяйство. Обращаясь к вопросу, кто из крестьян деревни Гевино принимал прямое или косвенное участие в поджоге, на основании добытых сведений возможно заключить:
1. Василий Демьянов Савченков в 1903 и 1905 годах руководил аграрным движением в Кощинской волости, выступал оратором и побуждал крестьян в присутствии исправника Путято захватить земли и постройки Княгини Оболенской. Брат Савченков, нижний воинский чин в числе трёх односельчан в 1906 году поджог склад с клевером в том же имении, во время следствия бежал с военной гауптвахты и до сего времени не разыскан. 17 августа утром накануне поджога Василий Савченков получил сведения из конторы Княгини, что 18 будет застрахован корм. О чём, не без преднамеренности, сообщил эти сведения в тот же день своим односельчанам и поджог был совершён в ночь на 18 августа. Из показания упомянутого Савченкова видно, незадолго до поджога ему по секрету передавал Семён Трифонов, что всё подготовлено к поджогу. Последнее убеждает, что Савченков единомышленник в поджоге, ему доверительно сообщались сведения о готовящемся поджоге, и он не только не предотвратил злого умысла, но и скрыл это обстоятельство при опросе его Приставом.
2. Семён Герасимов Прудниченков за некоторое время до поджога говорил Семёну Трифонову: «Княгиня много уберёт корма, но этот корм не пойдёт в пользу». Несомненно, Прудниченков был близким соучастником поджога, так как знал и передавал другим о подготовке к поджогу заблаговременно.
3. Никанор Семенов Савченков при допросе сослался на свидетельство подростка Павла Арсентьева с которым он будто бы ночевал с лошадьми на лугах при «Дуброве» в ночь на 18 августа и никуда не отлучался. Между тем, Арсентьев при вторичном опросе урядником и затем в моём присутствии заявил, что Никанор Савченков два раза просил его сказать, когда будут спрашивать, что он Савченков ночевал вместе с ним. В действительности Арсентьев в ночь пожара его не видел. Не было поводов Савченкову просить удостоверить его, если он в эту ночь в поджоге не принимал участия.
4. Иван Иванов Савченков как видно из полицейской переписки причисляется к разряду опасной крестьянской молодёжи деревни Гевино, принимал участие в различных злонамеренных выступлениях против владелицы Княгини Оболенской: набивал гвозди в садовые скамьи, на которых имела обыкновение отдыхать Княгиня во время прогулки, бил стёкла и т.п. В ночь на 18 августа по словам свидетелей ночевал дома в сарае, и с отцом был на пожаре. Общий отзыв Полиции и свидетелей о вредном направлении Ивана Савченкова и необычная его ночёвка в сарае в ночь пожара дали повод заподозрить его участие в поджоге и заключить под стражу. 8-го Октября Иван Савченков заявил о желании сообщить важные сведения о поджоге. При допросе Иван Савченков заявил, что в поджоге сараев 18 августа в Кощино ему сознался «Терех», фамилия которого он не знает, содержавшийся с ним в одной камере. Опрошенный Терентий Фёдоров Худолеев отверг справедливость показаний Ивана Савченкова и заявил, что Савченков просил его принять на себя поджог, при чём убеждал, что ему всё равно пропадать за грабёж, который он совершил. Подговор Иваном Савченковым Худолеева принять на себя вину в поджоге есть сознание тяготеющего на нём преступления и желание навязать преступление другому по совокупности, лично же избегнуть наказания, иначе нельзя объяснить поступок Ивана Савченкова.
5. Егор Данилов Егоров (он же Конохов) деревни Вожкина Кощинской волости в 1906 году, преследуя аграрные цели, сжёг склад кормовых трав в имении Бельковича, своего бывшего благодетеля по воспитанию и обучению. Уходя с места поджога, Егоров оставил следы, изобличающие его участие в поджоге, до прибытия на место полиции и следственных властей следы изгладились. Егоров был временно задержан и затем освобождён за недостаточностью улик. После освобождения Егоров более года отсутствовал и занимался разными промыслами в фабричных центрах. 10 августа Даниил Егоров снова появился на родине и одновременно с его появлением распространились слухи о готовящихся поджогах владельческих строений. В своей семье Егоров появлялся редко и всё время шатался в Смоленске и по окрестным селениям. При допросе показал, что 16 августа ночевал в Смоленске, и с 17 по 22 августа торговал конфектами в Смоленске, ходил за паспортом в Кощино, но в Гевино не заходил, так как не имеет там знакомых. Между тем свидетели удостоверяют, что видели его 17 августа утром и вечером вблизи станции Пересна и знают о его близком знакомстве с гевинцами, которые избирали его два раза выборщиком во 2-ю Государственную Думу, причём Василий Савченков главарь Кощинского движения возил Егорова в Смоленск. Не согласное с действительностью показание Даниила Егорова относительно места пребывания 17 августа, желание скрыть свою близость с крестьянами деревни Гевино, его прошлое поведение и разговоры преступного содержания в среде односельчан в достаточной степени устанавливают его участие в поджоге 17 августа, несомненно по приглашению гевинцев, как специалистов по это части.
Все обвиняемые содержаться в Смоленской тюрьме. Василий Демьянов Савченков в 1905 году привлекался к переписке в порядке Положения о Государственной охране, по подозрению в подстрекательстве крестьян деревни Гевино Кощинской волости и других деревень к аграрным беспорядкам; переписка прекращена за недостаточностью улик.
В виду того, что Прокурорский надзор на основании следственных материалов и приведённых выше сведений не находит возможным привлечь поименованных крестьян к уголовной ответственности, с другой стороны, повторяющиеся в последнее время поджоги владельческих имений при безнаказанности могут вызвать подражание в злоумышленных выступлениях против землевладельцев, в целях вынудить их прекратить ведение хозяйства и этим путём не только ослабить, но и разорить крупные хозяйства, признаю необходимым и в пример другим ходатайствовать о выселении в отдалённые губернии крестьян Кощинской волости смоленского уезда: Даниила ЕГОРОВА (КОНОХОВА) и Василия Демьянова САВЧЕНКОВА на три года, Семёна Герасимова ПРУДНИЧЕНКОВА, Никанора Семенова САВЧЕНКОВА и Ивана Иванова САВЧЕНКОВА на два года.
Заключение под стражу поименованных крестьян, после совершённых поджогов, произвело заметное успокоение не только в Кощинской, но и в смежных волостях, высылка убедит аграрников, что для привлечения и наказания причастных к террору и насилиям, не составляет необходимости поймать виновного за руки на месте преступления, достаточно установить причастность ранее выраженными поступками, словами и действиями.
Переписка на 80 листах прилагается.
Подписал: генерал-майор Громыко»
«А прокурор-то у нас большой либерал, хоть и законник!» 18 октября 1908 года Прокурор Смоленского окружного суда вернул дело на доследование судебному следователю 2-го участка Смоленского уезда за недостаточностью улик. Генерал-майор Громыко в ноябре того же года «сделал ход конём», послав все документы дела о поджоге в имении Кощино в столицу Министру Внутренних Дел. Только 20 декабря 1908 года в Смоленском Губернском Жандармском Управлении получена секретная депеша от канцелярии Смоленского губернатора. Начальнику смоленских жандармов сообщалось, что Особым Совещанием при Департаменте полиции крестьяне Кощинской волости смоленского уезда Даниил Егоров (Конохов), Василий Савченков, Никанор Савченков, Иван Савченков и Семён Прудниченков, обвиняемые в поджогах на аграрной почве, распоряжением Министра Внутренних Дел подвержены гласному надзору полиции сроком на два года, считая с 24 ноября 1908 года, в избранных ими местах жительства за пределами Смоленской губернии. 16 января смоленский губернатор сообщил генерал-майору Громыко, что крестьяне Иван Савченков и Семён Прудниченков выбыли в город Кузнецк Томской губернии, Василий и Никанор Савченковы избрали местом жительства местечко Климовичи Могилёвской губернии, а Даниил Егоров отправлен в город Тверь.
Дорогой мой читатель, думается мне, что стоит теперь поговорить о том, как снабжались унтер-офицеры Смоленского Губернского Жандармского Управления. В этом деле нам помогут с одной стороны «Требовательные ведомости на годовые вещи и деньги, подлежащие отпуску Смоленскому ГЖУ по чилу 18-ти унтер-офицеров и 2-х писарей на 1910-й год», «Требовательная ведомость на предметы обмундирования, снаряжения и деньги, подлежащие отпуску Смоленскому ГЖУ на 18 унтер-офицеров и 2-х писарей на 1910-й год», а также рапорта помощника начальника Смоленского ГЖУ о смерти унтер-офицера Федосенко и увольнении унтер-офицера Кузнецова с приложенными ведомостями мундирной одежды, снаряжения и прочих казённых вещей при оных унтер-офицерах состоящих.
«АКТ
1910 года Января 11 дня, в городе Смоленске, комиссия под моим Ротмистра Гротто-Слепиковского председательством в составе членов: Ротмистров Барона Тизенгаузен и Грязнова, производила осмотр вещей и поверку материалов, присланных из Управления Московского вещевого склада при накладных за №№ 18639, 18618, 18474 и 18052, сукна чёрного один аршин, светло-синего два аршина 11 вершков, алого два аршина 10 вершков 12 дроб., серо-синего сорок пять аршин 3 вершка 10 дроб., холста рубашечного один аршин 14 вершков, равентуха сто четырнадцать аршин 3 вершка 1 дроб., ткани бумажной триста шестьдесят семь аршин 8 вершков, утиральников 40 штук, платков носовых 60 штук, козырьков 10 штук и аксельбантов красной шерсти 2 штуки; причём оказалось: тюк с вещами был зашит в рогоже и завязан верёвками, пломбы без повреждений. Все вещи, значащиеся в накладных получены сполна, за исключением бумажной ткани, которой при измерении не хватило 2 аршина 4 вершка. О вышеизложенном и составлен настоящий акт.
Председатель комиссии: подпись
Члены: подписи»
18 июня 1910 года помощник начальника Смоленского ГЖУ ротмистр Антоний Казимирович Гротто-Слепиковский сообщал в рапорте полковнику Иваненко о смерти унтер-офицера дополнительного штата Сычёвского жандармского пункта Егора Федосенко, а также о судьбе вещевого имущество, принадлежавшего покойному унтеру. В рапорте указано, что унтер-офицер Федосенко предан земле в мундире и шароварах 3-го срока, вся остальная одежда, состоящая на руках, подлежит уничтожению. Однако по личному распоряжению полковника Иваненко, оная одежда передана вдове. Из ведомости, приложенной к рапорту:
Мундир первого срока с аксельбантом 1 Выдан унтер-офицеру Се6менюгину
Шаровары первого срока 2 тоже
Шинель первого срока 1 тоже
Фуражка первого срока 1 тоже
Башлык первого срока 1 в цейхгаузе канцелярии СГЖУ
Полотняная рубаха 1 в цейхгаузе канцелярии СГЖУ
Мундир 2-го срока 1 выдан унтер-офицеру Семенюгину
Шаровары второго срока 2 выданы унтер-офицеру Семенюгину
Шинель второго срока 1 передана вдове унтер-офицера Федосенко
Фуражка второго срока 1 тоже
Темляк второго срока 1 тоже
Полотняная рубаха 1 тоже
Мундир третьего срока 1 в этой одежде унтер-офицер предан земле
Шаровары третьего срока 1 в этой одежде унтер-офицер предан земле
Полушубок 1 передан вдове унтер-офицера Федосенко
Тёплые сапоги 1 тоже
Перчатки второго срока 1 тоже
Шаровары третьего срока 1 тоже
Перчатки первого срока 1 в цейхгаузе канцелярии СГЖУ
Галстук 1 в цейхгаузе канцелярии СГЖУ
Поясной ремень первого срока 1 тоже
Портупея плечевая первого срока 1 тоже
Кабур револьверный первого срока 1 тоже
Поясной ремень второго срока 1 утерян унтер-офицером Федосенко
Портупея плечевая второго срока 1 выдан унтер-офицеру Семенюгину
Кабур револьверный второго срока 1 выдан унтер-офицеру Семенюгину
Шнур револьверный второго срока 1 уничтожен
Шнур револьверный первого срока 1 выдан унтер-офицеру Семенюгину
Шпоры 1 тоже
Фуражка второго срока 1 тоже
Револьвер 1 тоже
Винтовка с принадлежностями 1 лезвия отвёртки не оказалось
Патроны револьверные 14 выданы унтер-офицеру Семенюгину
Патроны ружейные 20 тоже
Если мы сравним сию ведомость с описью вещей, хранимых в цейхгаузе канцелярии Смоленского ГЖУ, состоявших за унтер-офицером Кузнецовым, то ко всему вышеперечисленному добавятся лишь пара летних сапог, шашка в ножнах, ружейный ремень, шейный ремень к патронной сумке и одна патронная сумка кавалерийского образца.
А вот какие вещи получило Смоленское губернское жандармское управление для снабжения двадцати унтер-офицеров на 1910 год. Рубах в материалах 60 штук, сапожного товара в материалах 20 штук, исподних брюк в материалах 20 штук, галстуков в материалах 20 штук, носовых платков готовых 60 штук, перчаток готовых 60 штук, утиральников готовых 40 штук, простыней готовых на поступивших после 1 января 1909 года 7 штук, наволочек готовых 7 штук. На приобретение или пошив замшевых перчаток без краг выделено деньгами 18 рублей, плюс амуничных денег на 1910 год обозначено в сумме 20 рублей. По интендантской ведомости на 60 штук рубах отпускается 405 аршин хлопчатобумажной ткани (по 6 аршин 12 вершков на один предмет) плюс по четыре копейки деньгами на шитьё, что в сумме составляет 2 рубля 40 копеек на 60 рубах. По интендантской ведомости на третью рубаху для унтеров должно выдаваться деньгами по 25 копеек, но эти деньги на 1910-й год не предусмотрены.
Сапожный материал по интендантской ведомости включает в себя: голенища удлинённые 20 пар, передов 40 штук, подошв 40 штук, подмёток 40 штук. На мелкий прибор, шитьё, смазку и чернение сапог на 1910 год закладывается по 2 рубля 46 копеек за пару, что в итоге даёт сумму в 49 рублей 20 копеек.
Холста подкладочного на год на 20 унтер-офицеров заложено 330 аршин (по 5 аршин 8 вершков на один предмет) плюс на шитьё всё те же 2 рубля 40 копеек. Сукна чёрного на год на 20 человек заложен 1 аршин, холста рубашечного 1 аршин и 14 вершков. На шитьё 20 галстуков в ведомости заложено 10 копеек, носовые платки, утиральники, портянки и постельные принадлежности выдаются натурой. Амуничных денег на строевых нижних чинов (на перчатки замшевые коричневые и нитяные) заложено 13 рублей 50 копеек, на нестроевых чинов (2-х писарей) – 90 копеек. В общей сложности на годовые вещи для унтер-офицеров Смоленского ГЖУ на 1910 год заложено материалов на 367 рублей 8 копеек, а деньгами должно получить из Смоленского Губернского Казначейства 82 рубля 90 копеек.
Требовательная ведомость № 657 на предметы обмундирования, снаряжения и деньги, подлежащие отпуску Смоленскому Губернскому Жандармскому Управлению по числу 18 унтер-офицеров и 2-х писарей на 1910 год, от 27 августа 1909 года. По ведомости на 1910-й год заложена постройка и ремонт 13 с одной третью мундиров. Сукна тёмно-синего по интендантской ведомости заложено на 13 и 1/3 мундиров 29 аршин и 6 вершков (по 2 аршина 3 вершка и 7 ; др. на один мундир). Сукна светло-синего на воротники и обшлага - 1 аршин 4 вершка, сукна алого на погоны – 5 вершков 10 др., алого сукна на выпушки по верхнему краю воротника, по левому борту, по обшлагам и у карманных клапанов – 1 аршин 27 др. Холста подкладочного из расчёта по 5 аршин 8 вершков на мундир всего – 73 аршина 5 вершков 10 др. Ежегодного ремонта на портище заложено всего 7, 267 копеек.
Нашивки для различия званий нижних чинов:
На воротнике и обшлагах: галуна серебряного широкого 1 аршин 14 вершков по 70 копеек за аршин всего на 17 рублей 50 копеек.
На погонах: галуна золотого широкого (4 вершка 90 копеек за аршин) всего на 30 копеек; галуна золотого узкого (12 вершков по 45 копеек за аршин) 12 старшим унтер-офицерам всего на 2 рубля 70 копеек; галуна золотого узкого (8 вершков по 45 копеек аршин) 6 младшим унтер-офицерам всего на 90 копеек; галуна серебряного широкого (4 вершка по 70 копеек за аршин) 2 вахмистрам всего на 23 копейки; галуна серебряного: для 4 унтер-офицеров высшего оклада на 1 рубль 6 и 2/3 копейки, для 4 унтер-офицеров среднего оклада на 70 копеек, для 8 унтер-офицеров низшего оклада на 1 рубль 6 и 2/3 копейки.
Шевроны на левом рукаве мундира:
Галуна серебряного узкого за поступление на сверхсрочную службу (8 вершков по 43,75 копеек за аршин) 12 шевронов на 2 рубля 62 с половиной копейки; галуна серебряного широкого за три года сверхсрочной службы (8 вершков по 70 копеек за аршин) 1 унтер-офицеру на 23 и 2/3 копейки; галуна золотого узкого за 4 года сверхсрочной службы 1 унтер-офицеру на 14 и 2/3 копейки; галуна золотого широкого за 6 лет сверхсрочной службы 1 унтер-офицеру на 23 и 2/3 копейки; галуна золотого узкого за 5 лет сверхсрочной службы 14 унтер-офицерам на 2 рубля 7 копеек.
Тесьмы жёлтой гарусной для петлиц: широкой 3 унтер-офицерам по 8 вершков по 5 копеек на 10 копеек, узкой 3 унтер-офицерам по 8 вершков по 5 копеек на 10 копеек.
На постройку двух наплечников из верёвочного шнура, обшитого холстом и сверху алым сукном: сукна алого по числу на 16 человек всего 6 вершков 16 др.; равентуха по числу 16 человек всего 1 аршин 13 вершков 10 др.; на заготовление верёвочного шнура заложено на год 42 и 2/3 копейки. На шитьё отпущено 96 копеек.
Шаровар к мундирам заложено на 1910-й год всё те же 13 и 1/3 в материалах:
сукна серо-синего (по 1 аршину 10 вершков на штуку) всего 21 аршин 10 вершков 20 др.
холста подкладочного (пор 1 аршину 6 вершков на штуку) всего 18 аршин 5 вершков 10 др.
Ежегодного ремонта по 0,2 копейки на портище, всего на 1 копейку. Колец металлических всего на 3,33 копейки, ежегодного ремонта на 3,33 копейки. На обшивку шаровар узкой фасонной шерстяной тесьмой алого цвета в 3/16 вершка отпущено в материалах 1 рубль 22 копейки, на шитьё 40 копеек.
На ремонт 12 готовых аксельбантов красной шерсти с медными никелированными наконечниками отпущено на год 30 копеек.
На 10 фуражек в материалах на 1910 год отпущено:
сукна светло-синего (по 2 вершка 10 др. на штуку) всего 1 аршин 6 вершков.
сукна темно-синего на околыш (по 14 др. на штуку) всего 4 вершка 20 др.
Выпушки:
Сукна алого: по верхнему краю круга и по краям околыша всего 5 аршин 5 вершков.
Холста подкладочного: 6 аршин 4 вершка, на шитьё заложено в год на 10 фуражек 75 копеек.
На 10 шинелей в материалах на 1910 год заложено:
Сукна серого шинельного (по 4 аршина 6 вершков 15 др. на штуку) всего 44 аршина 1 вершок;
Сукна серо-синего шароварного на воротник (по 3 вершка на штуку) всего 1 аршин 14 вершков;
Сукна синего на клапаны (по 3 др. на штуку) всего 1 вершок;
Сукна алого на выпушку к клапанам (по 3 др. на штуку) всего 1 вершок;
Сукна алого на погоны (по 12 др. на штуку) всего 4 вершка;
Холста подкладочного (по 5 аршин 7 вершков) всего 54 аршина 6 вершков;
На крючки металлические для пристёгивания левого борта к правому и для застёгивания воротника – 5 копеек.
Нашивки для различия званий нижних чинов:
На погоны:
Галуна золотого широкого на 2 вахмистров деньгами на 22,5 копейки.
Галуна золотого узкого по числу на 12 старших унтер-офицеров деньгами на 2 рубля 25 копеек.
Галуна золотого узкого по числу 6 младших унтер-офицеров деньгами на 67,5 копеек.
Галуна серебряного широкого по числу 2 вахмистров деньгами на 17,5 копеек.
Галуна серебряного узкого:
По числу 4 унтер-офицеров высшего оклада деньгами на 80 копеек.
По числу 4 унтер-офицеров среднего оклада деньгами на 60 копеек.
По числу 8 унтер-офицеров низшего оклада деньгами на 80 копеек.
Шевроны:
Галуна серебряного узкого по числу 13 и 1/3 унтер-офицеров всего деньгами на 1 рубль 42,187 копейки.
Галуна серебряного широкого по числу 1 унтер-офицера всего деньгами на 17,15 копейки.
Галуна золотого узкого по числу 1 унтер-офицера всего деньгами на 11,095 копеек.
Галуна золотого широкого по числу 1 унтер-офицера всего деньгами на 17,75 копейки.
Галуна золотого узкого за 5 лет сверхстрочной службы по числу 8 человек деньгами на 88, 76 копейки.
На шитьё и пуговицы к заднему разрезу всего деньгами 80 копеек.
На 9 полотняных рубах в материалах на 1910 год заложено:
Равентуха (по 3 аршина 14 вершков на штуку) всего 34 аршина 14 вершков.
Сукна алого на погоны (по 12 др. на штуку) всего 3 вершка 18 др.
На шитьё погонов и снур отпущено всего деньгами 18 копеек, на шитьё рубах деньгами всего 36 копеек.
На знаки отличия для различия званий на полотняных рубахах всего деньгами выделено 5 рублей 60 копеек.
На 20 гимнастических рубах (по приказу Военного ведомства 1905 года № 769 и 1906 года № 497) в материалах заложено на 1910 год:
Равентуха (по 3 аршина 14 вершков на штуку) всего 77 аршин 8 вершков. На шитьё 20 гимнастических рубах заложено 80 копеек. Пристяжные погоны алого сукна к гимнастическим рубахам выдаются готовыми. На знаки отличия для различия званий на полотняных рубахах всего деньгами выделено 5 рублей 60 копеек.
На 3 и 1/3 башлыков в материалах на 1910 год заложено:
Сукна верблюжьего (по 7 вершков 15 др. на штуку) всего 1 аршин 9 вершков. На тесьму для обшивки деньгами заложено 33,75 копейки, на шитьё деньгами 5 копеек.
Амуничные вещи на 1910 год выдаются на руки в готовом виде: ремней для шпор 3 и 3/5, поясных ремней 2 (причём половина ремня будет зачислена на срок 1911 года), портупей плечевых 2 шт. (половина портупеи будет зачислена на срок 19111 года), металлических приборов медных никелированных 2 шт., кабур револьверных 2 шт, темляков красной юфти – деньгами на 4 и ; всего на 1 рубль 23 и ; копейки, снуров револьверных на 9 шт. деньгами на 1 рубль 98 копеек, ремней ружейных красной юфти 2 шт., ремней шейных красной юфти 2 шт., сумок поясных патронных красной юфти 2 шт., полушубков 4 ; шт. деньгами на 27 рублей 90 копеек.
В общей сложности на мундирные и амуничные вещи помимо материалов в ведомость заложено деньгами 91 рубль 10, 14 копеек, каковые должно получить в Смоленском Губернском Казначействе. Также 3 февраля 1910 года в Московское окружное интендантское управление была подана от Смоленского ГЖУ требовательная ведомость на деньги, потребные на заготовку тёплых сапог для нижних чинов управления по сроку 1910 года на 37 рублей 80 копеек (изготовление 9 пар тёплых сапог).
Унтера дополнительного штата Смоленского ГЖУ
© Copyright: Алексей Чаус, 2026
Свидетельство о публикации №226092800581
Свидетельство о публикации №226092800581
Рецензии