Невеста пустыни. Амвзонки 4

Женщины племени в страшной беде,
Время боль  совсем не уносит
С поклоном к царице  приходят все,
Возглавить войну её просят.

Отомстить за мужей,
Отомстить за детей -
Прислуги коней седлают,
Амазонки в поход выступают

Великий плач стоял над оазисом три дня и три ночи.

Женщины не ели, не пили, не спали. Они сидели среди руин, рассыпав пепел по волосам, и их вой был так пронзителен, что даже шакалы в пустыне замолкали, услышав его. Жрецы храма Бэла приходили к ним, приносили воду и хлеб, но женщины отворачивались. Жрецы говорили о воле богов, о необходимости жертв, о том, что так было всегда и так будет всегда.

Но женщины больше не слушали.

На четвёртый день плач стих. Не потому что боль ушла. Боль осталась — она просто стала другой. Она перестала быть острой, как нож. Она стала тяжёлой, как камень. Она легла в груди каждой женщины, и этот камень давил, но не давал сломаться.

Наталья сидела у бассейна, который теперь был красным от крови. Рыбы исчезли — либо уплыли, либо были убиты, либо их забрала сама вода. Она держала в руках меч Джераба. Его кровь уже засохла на рукояти, и она не стирала её. Она носила эту кровь, как другие носят священные амулеты.

К ней подошла старая женщина по имени Ниса. Ниса была женой старейшины, и у неё было семь сыновей. Все семь лежали теперь в песке, покрытым пеплом и кровью. Ниса была так стара, что её морщины казались руслами высохших рек, но её глаза были ясными и твёрдыми.

— Ты держишь его меч, — сказала Ниса.

— Это был его меч, — ответила Аталья— Теперь это мой меч.

Ниса кивнула. Она огляделась. Вокруг них сидели другие женщины — те, кто потерял мужей, сыновей, отцов, братьев. Их лица были в пепле, их одежды разорваны, их глаза пусты. Но в этой пустоте было что-то общее. Что-то, что роднилось из одной боли.

— Жрецы говорят, что мы должны принести ещё жертв, — сказала Ниса. — Что боги голодны. Что мы должны отдать им наших дочерей, чтобы они пощадили нас.

Аталья медленно подняла голову. В её глазах не было слёз. В её глазах было что-то другое. Что-то, чего Ниса никогда раньше не видела в глазах молодой женщины.

— Я отдала им дочь, — тихо сказала Аталья — Я отдала им мужа. Я отдала им сына.

Она сжала рукоять меча так крепко, что её костяшки побелели.

— Больше я не отдам ничего.

Ниса посмотрела на неё долго. Потом она медленно, с трудом, потому что колени не слушались, поднялась на ноги. Она протянула руку Аталье и та помогла ей встать.

— Тогда что мы будем делать? — спросила Ниса.

Аталья оглядела женщин. Все они смотрели на неё. Не потому что она была старше или мудрее. А потому что в её руках был меч, и в её глазах было то, что они все чувствовали, но не могли назвать.

— Мы возьмём их мечи, — сказала Аталья — Мы возьмём их коней. Мы возьмём их силу. И мы пойдём за ними в пустыню. И мы найдём их. И мы убьём их всех.

Тишина, которая последовала за её словами, была громче любого крика.

Женщины переглядывались. Некоторые из них никогда не держали в руках ничего тяжелее веретена. Некоторые были так стары, что едва могли ходить. Некоторые были так молоды, что ещё не знали, что такое мужчина. Но все они потеряли то, что было им дороже жизни.

И все они поняли: выбора нет.
 Можно было молить жрецов, чтобы они уговорили богов. Можно было плакать до конца дней и умереть в слезах, так и не узнав, что такое справедливость.

А можно было взять меч.

Первой заговорила молодая женщина по имени Лилита. У неё не было ни мужа, ни детей — ханаане убили её отца и братьев, а мать умерла от горя. Лалита была красивой, с длинными чёрными волосами и тонкими запястьями, на которых ещё вчера позвякивали серебряные браслеты. Теперь на её запястьях были только засохшие следы крови.

— Я умею стрелять из лука, — сказала она. — Мой отец научил меня, когда я была маленькой. Он говорил, что женщина должна уметь защищать себя.

Вторая женщина, Атурия, вдова кузнеца, поднялась с земли.

— Я умею ковать мечи, — сказала она. — Мой муж научил меня. Я могу сделать оружие для всех нас.

Третья, Энната, жена пастуха, сказала:

— Я знаю пустыню. Я знаю, где вода, где укрытие, где можно спрятаться. Я знаю тропы, по которым ходят кочевники.

Одна за другой женщины поднимались. И каждая говорила, что она умеет. И каждая говорила это не с гордостью, а с отчаянной решимостью — как человек, который понимает, что его навыки, которые раньше казались ненужными, теперь стали единственным, что у него осталось.

Аталья слушала их, и в её груди росло что-то новое. Это не была радость. Это не была надежда. Это было осознание силы. Силы, которая рождается не из желания победить, а из желания сохранить жизнь.

— Мы пойдём к храму Аллат, — сказала она наконец.

Аллат была древней богиней, которую почитали в этих землях задолго до того, как пришли жрецы Бэла с их кровавыми ритуалами. Аллат была богиней войны и охоты, её изображали воительницей в шлеме, с копьём и щитом, верхом на льве. Говорили, что она покровительствует женщинам, которые сражаются. Не потому что она любит войну. А потому что она знает: иногда война — единственный путь к миру.

Женщины пошли к храму Аллат все вместе. Их было тридцать семь — тридцать семь вдов, сирот, матерей, потерявших детей. Они шли медленно, потому что многие были ранены, потому что многие были слабы от голода и слёз. Но они шли.

Храм Аллат стоял на окраине Пальмиры, в месте, где пустыня начинала наступать на город. Он был меньше храма Бэла, проще, грубее. Но в нём не было канала, наполненного кровью. В нём был только алтарь, на котором горел вечный огонь, и статуя богини — женщины с мечом в руке и львом у ног.

Аталья подошла к статуе. Она подняла меч Джераба — меч, пропитанный кровью её мужа и сына — и положила его у ног богини.

— Аллат, — сказала она, и её голос был твёрдым, как камень. — Я не прошу тебя о милости. Я не прошу тебя о защите. Я прошу тебя о силе. Дай мне силу отомстить. Дай мне силу никогда больше не плакать. Дай мне силу сделать так, чтобы ни одна женщина больше не потеряла того, что потеряла я.

Она обернулась к женщинам.

— Мы клянёмся, — сказала она. — Мы клянёмся не возвращаться, пока не отомстим. Мы клянёмся не знать страха, потому что мы уже потеряли всё, чего можно бояться. Мы клянёмся быть сёстрами, потому что у нас больше нет мужей, отцов, сыновей. Мы клянёмся взять их мечи и их коней, и их силу, и использовать их против них самих.

Женщины подняли руки. И в этот момент, под сводами храма Аллат, при свете вечного огня, родилось то, о чём потом слагали легенды. Родилось сестринство воинов. Родилось женское воинство, которому не было равных в пустыне. Родились амазонки.

Не те мифические амазонки, о которых рассказывали греческие купцы. Не те, кто отрезал себе грудь, чтобы лучше стрелять из лука. А настоящие. Рождённые из боли. Закалённые в огне. Связанные клятвой, которая была крепче любой крови.

Аталья взяла меч с алтаря. Теперь это был не меч Джераба. Теперь это был её меч. Меч, который прошёл через огонь и кровь, и стал чем-то большим, чем просто кусок стали.

Она подняла его высоко, и лезвие блеснуло в свете факелов.

— Мы идём, — сказала она.

И тридцать семь женщин вышли из храма. Они шли не как жертвы. Они шли как охотницы. И пустыня, которая видела многое, на мгновение замерла, потому что она чувствовала: что-то изменилось. Что-то, что было заведено тысячелетия назад, теперь начало разворачиваться в обратную сторону.

Эпоха женских слёз закончилась.

Началась эпоха женской стали.