Лето на реке Стикс

Транзит из Сохо
---

В Соединённых Штатах Америки — зима. А в районе Риколетто Буэнос-Айреса расцветают липовые деревья. В Аргентине — самое что ни на есть жаркое лето. Сезонность — понятие относительное, и переправа в миры мёртвых не является исключением. Уход близкого человека — всегда оледенение. А в похоронном доме «Транзит без хлопот» — самый что ни на есть жаркий сезон. Оговорюсь сразу: мы открыты круглый год. Специфика нашей работы предполагает спонтанный характер обращений.
«Транзит без хлопот» готов к встрече с каждым из вас практически в любое время дня и ночи. У меня есть брат-близнец. Его — бога плодородия и деторождения — древние греки называют Фалет или Приап. Но здесь, во время учёбы в школе Даунтауна Манхэттена, к брату приклеилось этакое игривое «Ап». Прозвище из двух букв указывает на рельеф его врождённой аномалии. Мой Фалет, точнее Ап, — не просто выдающийся врач-акушер, но и важное звено в нашем семейном бизнесе.
— Колесо Сансары — это импорт–экспорт без конца и края… Золотое дно, не иначе, — любит повторять Ап, перелистывая журнал свежих похорон и смакуя виски. — Сколько бы ты ни отправил на тот свет, я верну обратно всех… Слышишь, Харон? Я верну всех до единого. Это выгодно.
Фалет — крайне ответственный и бог, и человек. Слов на ветер не бросает.
«Ты специальность выбрал пугающую. Роешься в человеческих бедах дни и ночи напролёт. Я — и только я — останусь единственным светлым пятном в твоей беспросветной жизни…» — цитата от моей бывшей. Беспросветности, конечно же, хватает, если бы не одно обстоятельство. Дело в том, что помимо монотонного «Транзита» я обладаю редкой сверхспособностью. Сверхспособностью плыть без вёсел. Отброшенные вёсла избавили меня от времени и от расстояния. Я уже давно как сам превратился в интригующее, а порой и опасное течение.
Ещё я ужасно не люблю отсвечивать. Этот приграничный и малоизученный статус делает меня почти невидимым. Почти безучастным. Почти молчаливым перевозчиком человеческих историй — и, разумеется, уже несбывшихся грёз. Вам ведь знакомо выражение: «только не это, только не он». Вы, смертные, приучены бояться и воротить нос от неизбежности. Такова ваша природа.
Пусть меня звали, зовут и будут звать Харон, многим удобнее предположить, что я — не он. Конечно, тому виной веками сложившиеся стереотипы о внешности, возрасте, предпочтениях в одежде. Полагаю, что это идёт вразрез с вашими фантазиями, но я не суровый и молчаливый старик под обветренным капюшоном. У меня к вам убедительная просьба: не обращайте внимания на нелепые слухи, распускаемые бывшей. Слухи о том, что всех симпатичных женщин детородного возраста я не переправляю на тот берег, а лишь катаю на лодке.
Достаточно обо мне. Настало время поговорить о вас, мои неунывающие смертные. Точнее — о той, что по своему обыкновению скучает в оковах плоти. Мне, Харону, несменному провожатому в мир мёртвых, ведомо всё об этой, в высшей степени, пронырливой субстанции.
Догма Гераклита Эфесского о необратимости — беспочвенна. «Всё течёт… всё меняется», кажется, так он сказал. Подобное заявление лично у меня вызывает улыбку. Тысячелетний опыт, знаете ли. То, что всё рано или поздно протечёт, — было и так понятно. Но приведите мне хоть один пример, когда, а ещё лучше — кто именно изменился? Люди? Их нравы?
Философ Гераклит, равно как и основная масса философов, — это реинкарнация тех, кто трагически погиб от удара молнии. Красивая смерть и достойное продолжение. Но в последнее время я наблюдаю за тем, как в среду мыслителей стали просачиваться крепко пьющие электрики.
Каждый из вас считает, что переродится — и непременно в будущем. Буду предельно откровенен: это не совсем так. Душа умершего легко отправляется в прошлое, если того требует закон воздаяния.
Например, в четверг мы хоронили респектабельного джентльмена с Парк-Авеню. Гроб из красного дерева, вензеля с позолотой. Пакет был премиальный и даже включал поминки с особо печальным видом на Гудзон. Я обратился к Посейдону, и он внёс необходимые коррективы к погоде. Моросящий дождь за панорамными стёклами. Природа буквально исходила слезами на фоне улыбающейся физиономии в роскошной матовой раме. Моросящий дождь — это фирменный бонус от нашей компании. Он придаёт лицам близких лёгкий налёт безысходности и уныния.
Казалось бы — среднего роста ухоженный мужчина, наш современник. Казалось бы — уважаемый финансист. Вам в жизни не догадаться, куда его определила карма сразу после прибытия на противоположный берег. Я не то что капюшон отбросить — я глазом не успел моргнуть, как карма перенесла вышеупомянутого джентльмена в Веймарскую Германию 1929 года.
Невзирая на тотальную безработицу, усопшего с Парк-Авеню трудоустроили посудомойкой в скверно пахнущей закусочной Партенкинхера. Категорическая неприязнь этого привередливого денди к кислой капусте и жареным нюрнбергским колбаскам обратила на себя внимание высших сил.
Грехи, о которых он мне поведал, были характерны для зажравшихся прислужников бога Плутоса. Однако у кармы оказались куда более далеко идущие планы. Планы, привязанные к грешкам сугубо сексуального подтекста.
А началось всё с младшего брата нашего усопшего. С его подключённости к горнолыжному спорту. На трассе в Аспене в 2013 случилось трагическое падение — и брат навсегда ослеп. Так вот, герой нашего повествования проявил вопиющее неуважение к инвалиду. Джентльмен надумал прелюбодействовать с супругой единоутробного родственника и при этом не прикрывать двери в спальню.
— Распахивание двери усиливает страсти, — так мне объяснил розовощекий усопший, прижимаясь к корме.
Обратись джентльмен к сексопатологу вовремя — этой кармы можно было бы избежать. Но он не обратился. И вот результат.
По завершении рабочего дня в закусочной мужчина облачается в шубу на собачьем меху. Облачается, предварительно сняв с себя всё нижнее бельё. Он бродит по улицам заснеженного Партенкинхера, одержимый тайным желанием. Завидя одинокого лыжника, он начинает испытывать страсть. Он подкрадывается к лыжнику почти вплотную и с радостным возгласом: «А вот и я!» — распахивает подол шубы.
Карма не дремлет. Она выносит свой беспристрастный вердикт почти мгновенно. Эксгибиционист-посудомойка в тихом немецком городке. Согласитесь, не самый худший вариант, учитывая, что рецессия в Веймарской Германии в те годы достигла своего исторического пика.

----
Круг первый
----
По четвергам я заглядываю в этот уютный бар. Бар, что рядом с Roosevelt Hospital на 10-й авеню в Манхэттене. Беру бокал нефильтрованного пива, орешки и, конечно же, мои мысли. Сидя за столиком у окна, я наблюдаю за бесконечно пестрой вереницей прохожих. Прохожий — слово какое-то странное. Не живое и не мертвое.
Я встретил Её летом 1952 года. Она поднималась на борт судна Princess Patricia в сопровождении пожилого седобородого мужчины. Средних размеров круизный лайнер Канадской пароходной компании с 230 пассажирами на борту готовился к скорому отплытию из Сиэтла. Он то и дело выдыхал клубы горячего дыма, подражая бравому капитану, что застыл на мостике с курительной трубкой в кулаке.
Она была одета в светло-бежевую блузку из плотной материи, с броскими запонками на рукавах. Хрупкую фигуру подчеркивала юбка годэ кипельно-белого цвета. Изящная светлая шляпа с коралловой лентой весьма уместно сочеталась как с юбкой, так и с мерцающими на солнце запонками.
Чайки… целую вечность не обращал на них внимания. Я никогда не любил этих птиц. Быть может, потому, что они кричат из уже необратимого прошлого…
Два алюминиевых чемодана бренда Rimowa и кожаный саквояж с походным мольбертом принадлежали вышеупомянутой паре. Багаж оказался в зоне ответственности любезного батлера, прежде чем замшевый сапожок девушки прикоснулся к нижней ступеньке трапа. Активность со стороны батлера лишний раз подчеркивала статус пассажиров первого класса.
Конец августа на Аляске обещает частые туманы. Растворяющий привычные формы антураж приглашает к путешествию тех, кто по большей части ищет общения с самим собой, но не с внешним миром.
Была ли она красива…? Задавался ли я этим вопросом тогда, в том високосном году? Возможно. Однако спустя десятилетия одиночества и тоски я задаю его вновь — и не ради очевидного ответа. Была ли она красива…? — повторяю я, желая вернуться к тому самому месту, к той самой встрече, что превратила мою вечную жизнь, моё непоколебимое бессмертие — в хрупкое и удивительное мгновенье.
В светло-карих глазах этой молодой женщины было нечто особенное… Нечто такое, что лишает слов и смысла и силы воплощения. Её лицо оливкового оттенка, окаймлённое русыми волосами, её бледноватые губы — казались созданными для того, чтобы слышать непреходящую тишину.
Её звали Уна. Имена скандинавских племен включают в себя осколки северных звёзд довольно часто. Но не в этом случае. Уна даже не пыталась светить. Она была воплощением той изысканной царственной Души, что никогда… повторяю — никогда — не покидает своего сказочного королевства. Уна со светло-карими глазами могла с лёгкостью обойти внимание смертного. Но у этой женщины, что сейчас поднималась на борт Princess Patricia, пройти незамеченной мимо моей вечности не получилось.
Бодаясь обвешенным покрышками носом, буксир развернул круизное судно по курсу и, издав прощальный гудок приходящего любовника, уплыл в сторону доков. Пятничный вечер торопился вытеснить из порта не только наш неуклюжий корабль, но и всех оставшихся на берегу.
У каждой Души есть история. Свой прародитель. Своя дорога. Возможно, этот закон и не совершенен. Но так уж повелось, что живому не рекомендовано отклоняться от намеченного пути.
— Мы тоскуем о прошлом, надеясь на будущее. Тем самым мы обречены опровергать своё настоящее. Эту формулу великого хаоса и непостоянства я вывел 26 сентября 1687 года, стоя на дымящихся развалинах Парфенона.
Но мы с вами, кажется, отклонились от курса. Во всяком случае так сказал бывалый капитан Princess Patricia, задержав взгляд на приборной шкале и окучивая табачным дымом лицо молодого помощника.
Первый ужин на круизном лайнере — это, конечно же, действо культовое. Действо, подразумевающее своих верховных обжор. Данте Алигьери в «Божественной комедии» отвёл им третий круг Ада. Тем самым Автор хотел обратить внимание красавицы Биатриче на свою безусловную подтянутость. Влюблённого Данте можно понять, но истина нам дороже.
Я, Харон, человек в Аду не случайный. Говорю со всей определённостью: большая часть обжор не доходит до третьего и оседает уже на втором круге шведского стола. Манера вкушать пищу многое рассказывает о человеке.
Вот, к примеру, Дама напротив разделывает телячий стейк. Разделывает с видом Тесея, убившего Минотавра. Поджаристый слой препарируется крайне отстранённо. Очевидно, дама не интересуется ближайшей историей. Кровавая и античная глубина — вот её конёк и страсть. Страсть молодого профессора, что преподаёт древнегреческую философию в университете Чапел-Хилла Северной Каролины.
Она буквально в прошлый четверг вела лекцию о Пасифае, жене Миноса. Той самой царице, что облачилась в форму деревянной коровы и соблазнила Критского Быка. Занятие, конечно, так себе, но древнегреческому сердцу, как говорится, не прикажешь.
Поправляя розовую оправу на переносице, профессор поведала и о том, что в результате античного извращения родился получеловек-полубык по имени Минотавр. Она более сорока минут водила указкой по бычьим мордам, доказывая безусловное сходство отца и сына. Водила по длинным ресницам, чёрному кожаному носу и рогам, систематически пропуская куда более важную и краеугольную часть бычьего тела.
Профессору, а особенно незамужней женщине, в этих вопросах следует быть повнимательнее. Следует не забывать, что суть каждой интрижки кроется именно в деталях. Тем более если эти детали — размером с бычьи яйца.
Карма куда наблюдательнее профессора античности. Она знает, что не нос, не рога, не густые ресницы, но именно яйца Минотавра олицетворяют амбиции — амбиции власть держащих.
Бывает, всматриваешься в Душу новоизбранного президента — и вдруг понимаешь: Опа, а дама-то наша, как говорится, с прошлым.
Этот вечно атакующий Бык — скульптура, расположенная в двух кварталах южнее Нью-Йоркской фондовой биржи. Со своей задней стороны скульптура наводит на тяжёлые мысли. Формирование души того или иного лидера — есть уловка Творца. Благодаря новоявленному Минотавру Бог снимает ответственность за войны, голод и все творящиеся в мире безобразия.
Я, кстати, помню Минотавра ещё совсем неуклюжим и игривым телёнком. Любознательный влажный взгляд с поволокой. Милейшее было животное.
С матерью всё сложнее. Пример доселе невиданного извращения оказался заразительным. Деревянная корова с крайне возбуждённой Пасифаей внутри и Троянский конь, поимевший когда-то неприступный город, — это две стороны одной медали. Медали скотского отношения к нашему человеческому виду.
Но Творцу, как говорится, виднее, как и из кого лепить Души наших президентов.
Итак, получеловеческую субстанцию Карма гонит по спирали первого преображения. Это всегда рулетка. Всегда шанс. Душа может оказаться как на дне, так и на вершине человеческого социума.
Чтобы вы себе не придумали, но производная от амбиций развратной Пасифаеи и бычьих шаров вынырнула в виде круглолицего малыша в 2:45 дня 29 июля 1883 года. Вынырнула близ селения Довия.
Бенито был хорошим ребёнком. Но по мере полового созревания он стал ощущать сопричастность к чему-то куда более крупному и увесистому. У него даже походка изменилась.
— Я всех сделаю… — однажды произнёс подрастающий Дуче.
Хочу обратить ваше внимание на одну характерную деталь: человеческая благодарность не имеет границ. Моральных, конечно же. Минотавр по прозвищу Дуче — это долги и грехи вовсе не Бога. Он продукт нашего общего с Пасифаей перевозбуждения. Постараемся быть честны — тогда весь народ возжелал зверя ничуть не меньше царицы.
Поверженный Бенито не избежал переправы. Сидел там, в конце лодки, потупив опустошённый взгляд на воду. Я ему: — Дуче, не вешай нос. Вот увидишь, всё ещё образуется.
Карма — это умение вникать и слушать и, конечно, принимать нестандартные решения. А как иначе? Управлять хаосом без регулярных воздаяний просто невозможно.
Но даже та самая непримиримая и всевидящая Карма была бы куда мягче, не случись наушничества со стороны быстро переобувающегося обывателя.
Если мне не изменяет память, я оставил диктатора на том берегу ровно в 16:10 28 апреля 1945 года. Оставил, предварительно передав в руки футляр с его любимой скрипкой.
Моё прощальное «Чао, Дуче» перелистнуло не просто трагическую страницу истории, но и вызвало начало нового витка кармического перевоплощения практически через пару-тройку минут.
Потрёпанную гондолу сильно качнуло под полной Луной и при полном штиле. Подозрительные толчки под мостом Вздохов были подхвачены сладострастным повизгиванием пышногрудой проститутки. Она приплыла из центрального района средневековой Венеции в сопровождении уродливого карлика и мальчика-музыканта. Карлик нанял сироту за гроши. Видите ли, вечно пьяный уродец привык удовлетворять свою похоть под грустное и одинокое пение скрипки.
Почему именно скрипач, спросите вы? Ну, а какие здесь, в средневековье, могут быть варианты?
Для сытой и размеренной жизни дожей Бенито слишком творческая, слишком порывистая фигура. В духовенство с его воинственной характеристикой просто не сунешься. Есть вариант искупления в виде проказы и прочих недугов. Но это уж слишком походит на сведение личных счётов.
Ещё рассматривался вариант раба на галерах. Рассматривался как пример изнанки вожделенной Римской империи. Будете смеяться, но на галере просто не оказалось свободного места. Времена сейчас такие. Даже самый мелкий Минотавр взялся грезить своей империей. Словом — с рабством не получилось.
Прежде чем забросить душу Дуче на новое место, Карме пришлось выбрать ей это временное пристанище. Тщедушное тело. Бледное лицо. Грустные глаза, обречённо взирающие на сырую и промозглую изнанку когда-то залитого солнцем мира.
Первый ужин на борту Princess Patricia прошёл в атмосфере тёплой и дружественной. Уны среди гостей не оказалось. Поднос с сырным ассорти официант отнёс в номер. Он отпустил комплимент на предмет чудесного вида, стоя у сервированного на балконе столика. Он любезно разлил вино по бокалам и пожелал приятного аппетита. Спустя ещё мгновение человек в накрахмаленной белой рубашке удалился, поблагодарив за чаевые.
Солнечный диск коснулся линии горизонта к моменту, когда наши гости расположились в плетёных креслах.
— Чудесный вечер, — улыбнулся пожилой мужчина и добавил, приподняв бокал: — Будь здорова, внучка. За тебя.
Янтарного цвета гребень с инкрустацией изображения пчелы скользнул по золотистым прядям, что спадали вдоль задумчивого профиля Уны. Тонкие пальцы и шею девушки сопровождал желтоватый свет ночника. Свет увязался за объектом своего обожания буквально сразу и, казалось, решил не тратить время на полумрак спальной комнаты.
Отложив гребень в сторону и заколов волосы, Уна приоткрыла полированного дерева ящик. Она вынула и с особой бережливостью выставила перед зеркалом две фотографии в серебряных рамках.
На первом фото была изображена большеглазая девочка десяти–одиннадцати лет. Это была юная Уна. Она прижималась щекой к плечу присевшего на корточки отца. Не весть откуда взявшийся громадный ручной ворон поспешил лично подчеркнуть важность момента. Отливая чёрным опереньем, он забежал и застыл перед объективом на фоне двух человеческих фигур. Застыл, лукаво приоткрыв клюв. Полу анфас этой взъерошенной птицы придавал изображению абсолютно сказочный вид.
Со второго фото на задумчивую девушку смотрела привлекательная блондинка. Черты лица, равно как и характерный взгляд, не оставляли никаких сомнений: женщина на фото — мать Уны. В правом нижнем углу обоих снимков прочитывалась аккуратно выведенная надпись: «Вена. 1938 год».
Именно этот год круто изменит жизнь нашей героини. Вытолкнет её из тёплого гнезда и навсегда разлучит Уну с самыми близкими и дорогими её сердцу людьми.
С годами этот умещающийся на женской ладони снимок превратился в самый настоящий временной портал. А как иначе можно назвать портрет, что никогда не молчит, но будоражит и уводит Душу в мир детства?
30-е годы. Венский зоопарк, конечно же, не нуждается в моей рекламе. И звери, и птицы на 15 гектарах живописной и всегда ухоженной территории любимы и ограждены от всех вероятных забот.
Детсад этого уютного заповедника объединил под своими сводами всех урчащих, рычащих, посвистывающих и прочих малышей. Всех — начиная с игрового слонёнка, котят облачного леопарда и ленивца, заканчивая большеголовым и упрямым жеребёнком зебры Греви и прожорливыми птенцами андского кондора.
В этой сказочной и весёлой стране маленькая Уна ощущала себя полноправной хозяйкой. Пользуясь особой привилегией, она могла проникнуть за ограждение вольера, когда только этого пожелает. Она могла тискать и теребить всех и каждого из тех, кто попадался под руку. И, наконец, она могла забрать домой с ночёвкой любого из самых полосатых и когтистых любимцев.
Именно эта привилегия превращала гостеприимный дом Уны в место абсолютного притяжения как разнообразных животных, так и соседской детворы. Секрет этих сказочных возможностей девочки был предельно прост: дело в том, что несменным руководителем образцового четвероногого рая являлась её любимая мама, а по совместительству — главный ветеринарный врач Венского зоопарка.
Отец Уны был родом из Лунц-ам-Зее. Мёд с этого альпийского региона славится своим ароматом и нежным вкусом. Маленькая Уна с радостью посещала родовое селение отца. Усевшись на большом валуне в самом конце пасеки, она часами слушала, как жужжат пчёлы.
В связи с этим вспоминается одно странное происшествие. Происшествие, после которого о пятилетней Уне стали складывать легенды.
Это случилось далеко за полдень. Девочка по своему обыкновению нежилась на солнце, восседая на излюбленном камне. Какой-то посторонний треск привлёк внимание Уны, и она открыла глаза. Шум исходил от лошади пинцгауской породы. Пробив ограждение загона, что простирался по правую сторону холма, любопытное животное направилось в сторону пасеки.
В результате, вклинившись в аккуратные ряды ульев, неуклюжий тяжеловес опрокинул несколько пчелиных домиков. Лишённые крова насекомые мгновенно слились в огромный негодующий рой. Слились, одержимые единственной целью — наказать хама.
Белогривая скотина, конечно же, осознала свою вину. Она застыла, как вкопанная, в ожидании свирепого приговора. Но атаки не случилось. Стоило маленькой Уне привстать со своего места и издать протяжный, напоминающий жужжание звук, как чёрное угрожающее облако отступило.
Воспользовавшись спасительным перемирием, лошадь дала деру. Но чудеса на этом не закончились. Родня и соседи, прибежавшие на шум, лично засвидетельствовали некое не поддающееся логике действо. Маленькая Уна сидела на камне и звонко хохотала, пока многотысячная пчелиная вереница прорисовывала в воздухе большую и перепуганную морду лошади.
Особенно смешно выглядела дрожащая от страха челюсть и бегающий средь расширенного бельма зрачок. Роль растерянного зрачка была блестяще исполнена группой насекомых с особо лакированными крылышками.
Феерически смешная сцена, тем не менее, вызвала массу вопросов. Девочка с медового цвета глазами призналась, что понимает жужжащий язык. Призналась и в том, что пчёлы повинуются ей беспрекословно.
Маленькая Уна посмотрела на отца и, немного смутившись, произнесла:
— Они питаются нектаром цветов. Эти самые чистые Души называют меня своей Хрупкой Королевой.
Вторая половина тридцатых годов в Европе была пропитана доводящим до безумия странным ароматом. Патогенный вирус расового превосходства превратил целые народы в податливую массу. Из этой массы идеологи нечеловеческого планировали слепить человечество будущего.
Эйфория, конечно же, сменится взаимными обвинениями, разочарованием и апатией. Как по мне, кровопролитие с примесью расовой идеологии — есть сплошная профанация. Профанация, ибо сколько ни митингуй и ни бей себя в грудь — погребальная ладья всегда беспристрастна. Всех ультраправых она оставит на пустынном левом берегу.
Войны начинаются, чтобы рано или поздно закончиться. Но желание враждовать… оно, к сожалению, в человеке живёт вечно.
Вручив заказное письмо лично в руки, почтальон откланялся. Высокого роста мужчина распечатал конверт уже стоя на веранде. Перечитав письмо ещё раз, он бросил лукавый взгляд в сторону Уны. Девочка отложила рисунок, встала со своего места и подбежала к дедушке.
— Внучка, у нас хорошая новость. Мне предложили место главного кардиолога в клинике при Чикагском университете.
Не успел он завершить фразу, как Уна запрыгала и закричала от радости:
— Ура, Деда! Ура! Мы сядем на корабль и поплывём в Америку!
Ворон наблюдал за девочкой, сидя на спинке её стула. Услышав радостный возглас Уны, большая птица встрепенулась и подлетела к самому краю распахнутого окна. Воздушная волна, поднятая могучим чёрным крылом, смела со стола все цветные карандаши и все листы с детскими рисунками.
Ворон потоптался на подоконнике, затем вскинул голову вверх и громко каркнул. Казалось, что волшебная птица готова лететь за своей Хрупкой Королевой даже на край света.
Отъезд в Штаты, конечно же, был обусловлен необходимостью обследования детского сердца. Условия Чикагской клиники этому вполне соответствовали. Однако наряду со здоровьем любимой внучки опытного хирурга беспокоили опасные политические симптомы.
— Мир сходит с ума. Нас втягивают в большую войну, — всякий раз повторял дед Уны, перелистывая свежую прессу и попивая чай в прикуску.
До отправки поезда Вена–Гамбург оставалось не более трёх минут. Уна внимательно посмотрела во влажные глаза матери, затем в побледневшее лицо отца.
— Мы с дедушкой найдём большой дом в Чикаго, — произнесла девочка и заговорчески тихо добавила: — Вы к нам сразу приедете.
Большой и светлый дом в районе Ривер Норд с видом на озеро был найден и впрямь очень скоро. Уна даже начала экспериментировать с выпечкой на просторной кухне. Ей очень хотелось приготовить к приезду родителей ароматный яблочный штрудель и ореховое печенье.
Однако переезд родителей в США в том самом 1938 году, как и после, не состоится.
Причиной самой первой задержки станет болезнь слонёнка. Зашкаливающая температура вынудит мать Уны сдать уже купленные билеты и отложить отъезд на неопределённое время.
Слонёнок пойдёт на поправку уже через пару недель. Но случится нечто непредвиденное. На этот раз родителей девочки задержит травма отца. Травма, полученная во время драки в квартале от своей работы. Мужчина заступится за девушку-еврейку и получит удар ножом в брюшную полость. Само ранение окажется не тяжёлым, в отличие от последствий.
Дело в том, что инцидент будет запротоколирован в полицейском участке со всей педантичностью. Это сыграет роковую роль во время подачи документов. Без разъяснения каких-либо причин родителям Уны будет категорически запрещён выезд. Выезд за пределы уже единой с Австрией Германской империи.
Хрупкая Королева в сопровождении своего деда успеет и покинет Вену в том самом 1938. Покинет — и уже никогда не увидит своих близких.
«Всякое добро должно быть наказано». Этот постулат оLzzzz мудрого пророка. Знаю, что должно. Знаю, но тысячи лет ничего не могу с собой поделать. Я, Харон, и всё моё существо продолжаем противиться этой вопиющей неизбежности до сих пор.
Музыкальная афиша перед входом в кают-компанию была обведена гирляндой лампочек и не могла не обратить на себя внимание. Войдя в уютное и камерное помещение, я расположился на диване, что прилегал к большим панорамным окнам.
— От чего молчит наш праздничный джаз-бенд? Давайте исправим эту непростительную оплошность…
Бывалый морской волк одобрительно кивнул в сторону контрабасиста по окончании приветственной речи. Чернокожий музыкант одарил зал своей белозубой улыбкой и вцепился в тугие струны незамедлительно. Поднеся вспыхнувшую спичку к курительной трубке, капитан затянулся и проследовал к выходу. Проследовал сквозь сочные переливы начавшейся импровизации и гул сорванных аплодисментов.
Не прекращая флиртовать с пышными формами ароматного табачного дыма, он взошёл на мостик и вплотную приблизился к шкале приборов.
— Сэр, меня не покидает ощущение, что мы с вами уже где-то встречались, — произнёс краснолицый ирландец, материализовавшись из сильного перегара со стороны барной стойки.
В моём случае подобный вопрос подразумевает всегда утвердительный ответ. Конечно же, мы встречались. Помню его, как, впрочем, и всех остальных однажды рождённых и уже не раз умерших.
Я не достаточно хорошо знаком конкретно с этим подвыпившим. Но последняя его реинкарнация в версии 2002 года прямо сейчас возникла перед глазами. Это не кто иной, как лейтенант Конан — бескомпромиссный детектив из Квинса.
Наше знакомство было ознаменовано выпадением женщины-фармацевта из окна одиннадцатого этажа. Я прибыл на место за полчаса до трагедии. Прибыл с учётом вечерних пробок и будучи абсолютно уверенным в летальном исходе грядущего падения.
Опережая ваш вполне резонный вопрос, был ли у коррумпированного фармацевта хоть какой-то шанс — шанс на спасение, с учётом оставшихся 30 минут? Отвечаю: нет, не был. Карма и без фармацевтов устала ожидать. Как бы мы тому ни противились, но женщина обязательно выпадет из окна. И выпадет без опозданий. То есть ровно в 9 вечера.
Уже в 9:44 прибывший на место происшествия детектив сформулирует рабочую версию о несчастном случае. Эта абсурдная версия вынудила меня влезть в голову детектива и буквально нашептать ему следующее:
— Здесь что-то не чисто… что-то не сходится… Прохожие видели, как она летела… но не слышали никакого крика… Её убили. Убили ещё до падения. Включи мозги, Конан: люди — не птицы. Они не станут лететь молча. Тем более с одиннадцатого этажа.
Детектив Конан внял своему внутреннему голосу и вскоре раскрутил целую преступную цепочку. Вот вам образцовый пример сотрудничества почти незаметного меня с очевидным нюхом истинного мастера сыска.
Уместно вспомнить, что сам Конан будет застрелен по дороге в Seven Eleven. Уличный грабитель выстрелит детективу в живот, приняв его за самого обычного аккуратно одетого гражданина. И если я не ошибаюсь, это случится в 2012 накануне Рождества. Это лучшее время для переправы. На небе ни облачка… На реке штиль.
Убиенный Конан оказался на том берегу через пару минут после выстрела. И вот опять он — живее всех живых. На этот раз — в теле пьющего на борту неугомонного чикагского риэлтора.
— Чёрт меня побери, сэр, но я вас откуда-то знаю, — повторил краснолицый. Он опрокинул очередную стопку, тщетно наводя фокус на моё озадаченное лицо.
Тяжёлый случай. Срочно ищем предлог и выходим на палубу. Перегар этой мужской дружбы недооценивать не стоит. Он способен удушить даже бессмертного.
А ведь я помню Конана из Квинса, который не притрагивался к спиртному категорически. Детектив страдал болезнью желудка наряду с мечтой о квартире. О квартире, примыкающей к территории англиканской церкви. Здесь без нашей вездесущей не обошлось. Карма — и только она — сумела рассмотреть в протестанте-язвеннике без собственного жилья давно и безбожно пьющего агента по недвижимости.
Ломанный зигзаг молнии вонзился в ночной горизонт. Яркий Божий перст начал ваять причудливо парящие облака в самом центре электрического рая. Всё как на ладони, хотя грозовой фронт проходит в милях двадцати от нашего фарватера.
В жизни, как на театральной сцене, не бывает случайных декораций. Даже капля дождя, не говоря уже об этой высокой грозовой ноте, ожидают от нас — зрителей — и понимания, и соответствия. Но что именно в смертном человеке способно соответствовать этой грандиозной мистерии с ударом молнии и раскатами грома?
Да… вы всё правильно поняли. Я говорю о силе, что превращает наше сердце в бурлящий океан и зовёт на подвиги. Не устану восхищаться силой человеческих чувств, хотя даже моё бессмертие не способно понять их природу. Не способно, ибо для неисповедимой траектории искры, что возникает между мужчиной и женщиной, вечности всегда мало.
Ещё несколько часов назад я был рассудителен и в высшей степени безмятежен. Но этот локон, оттолкнувшийся от надвинутой на лоб шляпки, эта коралловая лента, что коснулась изящной её шеи, — покончили с моей безмятежностью раз и навсегда.
Нас друг другу даже не представили, но в небе уже случились и гром, и молния. Искра развернула русла моих мыслей и чаяний. Золото её волос рассыпано на большой и мягкой подушке. Ресницы прикрытых век еле заметно вздрагивают под сенью влюблённого ночника. Стрелки на циферблате моих карманных часов спелись, воплощая полночь.
Когда-то я, Харон, стоял бы и курил, глядя на воду. Когда-то… Но я уже не он. Пусть она об этом и не догадывается, но я уже присягнул её пчелиному трону. Отныне и всегда я буду хранить сны моей Хрупкой Королевы.

---
Круг второй
---
Она почесала кончик заляпанного краской носа и погрузила акварельную кисть в банку с водой. Затем девушка поправила соломенные поля шляпки тыльной стороной ладони и прищурилась, развернувшись к Солнцу на 180 градусов. Спустя ещё мгновенье — молодой художник шагнула в сторону от мольберта и облокотилась локтями о мерно вибрирующий палубный борт. Эмоция почти завершённой художественной композиции выглянула из-за стройной женской фигуры. Мастер умудрилась заманить в среднего размера полотно весь свет и весь изумрудный океан этого мира. Несмотря на бесконечно отстранённую небесную стихию, автор изобразил нечто очень личное и дорогое.
Роль «нечто» отводилась сказочному дирижаблю, окружённому стаями каких-то фантазийных существ. Дирижаблю, стянутому детально прорисованными колючими гирляндами дикой розы, причудливыми подвесными балкончиками и канатными лестницами. При ближайшем рассмотрении поверхность вытянутой янтарной сферы оказывалась покрыта ячейками в виде пчелиных сот. Удивительно, но граничащая с детской наивностью композиция наводила на отнюдь не детские размышления. Несмотря на то, что от парящей средь облаков республики веяло непреходящим счастьем, устремлённый ввысь артефакт напоминал город-крепость. Город с выдолбленными в неприступных скалах пещерами. Из множества глазниц сочилась то ли вечная душа, то ли чья-то быстротечная жизнь.
Однажды, я — Харон — переправлял на тот берег совсем ещё мальчишку. Как же больно он жалил врагов, защищая доброе имя своего города. Осада тогда продолжалась вечность. Много… очень много полегло. Все стрелы были израсходованы, когда нашего героя окружила дюжина кровожадных кочевников. Мальчишка извернулся, вынул нож и вонзил тонкое лезвие в горло их предводителю. А потом произошло то, что в пантеоне богов называют величием человеческого духа. Я видел это собственными глазами. Юноша рассмеялся и бросился в пропасть. Хохот не прекратился ни на мгновенье… не прекратился, хотя он и падал со страшной и запредельной высоты. Именно тогда кочевники поняли, что им не удастся покорить эти окровавленные, но закатывающиеся от хохота скалы… Конечно же, мне захотелось побывать в пещерном городе во времена более безмятежные. Как же это было давно.
Я отклонился от проторенного караванами пути ещё до заката. Вход в секретный туннель крепости был скрыт от чужестранцев. А с другой стороны, как выразился бросившийся со скалы мальчишка: «Ну какой же ты чужестранец…?!»
Прежде чем сойти на берег, юноша прильнул к моей груди. Он поблагодарил за транзит и поведал о священном кедре, что открывает врата тем, кто несёт в город добро. Надо ли говорить, что с моими связями я без особых усилий проник в удивительную страну светящихся пещер. Проник вслед за тёплым майским вечером 1191 года.
Седовласый гончар с большими натруженными ладонями смотрел сквозь меня. Смотрел туда, где зацвела яблоня.
— Скажи, отец, от чего кувшины с виноградным соком ты зарыл в землю…?
— Земля даст соку свою память и превратит его в пьянящее вино. Люди, испившие это вино, говорят, что в твоих кувшинах прячется добрый ангел…
Если и прячется, то только до первого застолья… Нахлынувшие воспоминания о сыне приостановили гончарный круг.
— Не грусти, отец, — произнёс я, склонившись над ухом опечаленного мастера.
Я передал родителю слова чудесного юноши сразу после того, как проник в город. В городе светящихся пещер я услышал музыкальный инструмент с голосом влюблённой души. Зурна рассказывала свою историю рыжегрудому ястребу, что завис над ущельем. В городе пахло хлебом и верой. Треск восковых свечей доносился буквально со всех сторон. Но громче всего — с источающего мерцание пещерного храма. С того самого, в котором, опустив свои чувственные очи, молилась женщина. Женщина с иконописными чертами лица, одетая в фиолетовые одеяния, вышитые червонным золотом.
Замечательный художник. Благословенная живопись. – подумал я, не отрывая взгляда от полотна. Летучий улей, как последнее пристанище тех, кто перед лицом неминуемой гибели не отступил и ужалил врага. Непотопляемый небесный ковчег, как и вся палуба, исходил мерным жужжанием. Жужжанием то ли многосильных двигателей круизного корабля, то ли того самого никем не сломленного пчелиного народа.
— Здесь не хватает королевы… — произнеся это, я посмотрел в медовые глаза девушки, что облокотилась у борта.
— Может быть… Но картина не закончена, я, как видите, всё ещё жива... Поддерживая шляпку от внезапного порыва ветра, Уна еле заметно улыбнулась и добавила:
— У Вас приятный голос.
А я было смирилась с тем, что загадочный джентльмен, наблюдающий за мной вторые сутки напролёт, — нем от рождения. Какая же она милая, — подумал я, максимально приблизившись к мольберту. Мне показалось, что от парящей под облаками райской обители повеяло ароматом альпийских полевых цветов.

---
Круг третий
---
— Человек за бортом! — радостный крик матроса перекочевал в раскатистые удары судового колокола. Запущенные в режим реверса винты начали экстренное торможение. Они подняли большую пенистую волну, что качнуло судно. Шлюпка с аббревиатурой нашего корабля с шумом ударилась о воду. Задребезжавший во рту боцмана свисток преисполнил сосредоточенное лицо капитана чувством удовлетворения. С этой минуты всем стало очевидно, что регулярные учения не проходят даром. Спасатели от Princess Patricia оказались на высоте. Действующие строго в рамках инструкции, матросы причалили к похожей на огромный бубен платформе уже через 6 минут после объявления тревоги.
«Человек за бортом» — эта фраза, конечно, может озадачить. На примере бесцельно шатающегося по палубе матроса фраза может даже обрадовать. Но, какие бы эмоции она ни вызвала, это эмоции смертного. Я, Харон, не готов их с вами разделить. И на то есть веские причины.
Во-первых, выражение «человек за бортом» лично в моём понимании — есть ни что иное, как состояние Души. Состояние Души с сильно подмоченной репутацией.
А во-вторых, за тысячи лет переправы у меня этих потеряшек набралось столько, что сразу всех и не упомнишь.
Души подавляющего большинства усопших не дебоширят и лодки, слава Богу, не раскачивают. Но в непрерывном и многолюдном потоке встречаются всякие. О них и поговорим. Основная масса прыгает за борт по вполне тривиальной причине — не хотят платить. Остальные выпадают в результате обморока от осознания содеянного. Было ещё несколько профессиональных пловцов. Они пробовали обогнать Карму, ссылаясь на призы, грамоты и чемпионский титул. Пусть и небольшой, но есть процент злостных суицидников. Эти продолжают топиться даже без повода.
Один такой с самого начала косился на мутную волну и бормотал себе под нос:
— Не могу так больше… так не могу.
Я ему:
— Уважаемый, а что вам мешало попробовать иначе? То есть совсем не так, как вы уже не можете…?
Он зыркнул на меня. Очень недовольно зыркнул. А потом как вскочит со своего места и как сиганёт за борт. Видимо, обиделся.
Вас наверняка интересует, как я отчитываюсь за утерянные по пути Души. Как восстанавливаю звенья кармической цепи. Этот секрет приписок мне открыла вороватая, но справедливая бухгалтер с громким именем Фемида.
— Ты, Харон, с начала времён одним единственным продуктом промышляешь. Здесь ловишь, там сдаёшь. Неужто не заметил, что иная Душа по своему весу тысячу других стоит? Так вот: пересчитывай их только на этом берегу. То есть во время приёма. Сдавай исключительно по весу. Это даже хорошо, что нестабильные оказываются за бортом. Концы, как говорится, — в воду.
Мудрая была женщина. Сейчас она заседает в El Tribunal Supremo de Venezuela. Конечно, Фемида ворует, но ворует исключительно в особо крупных размерах и вместе с уважаемыми людьми. С сенаторами и генеральными судьями социальной палаты. Что ни говори, а я ей до сих пор признателен.
Совет Фемиды однажды помог мне скрыть улики серьёзного должностного преступления. Хотя, если отбросить все божественные условности, — я огрел психотерапевта материализовавшимся в руках веслом вполне обоснованно. И о том, что я навсегда выкинул урода за борт, сожалеть не стану.
Эта криминальная история началась ещё двадцать второго декабря 1419-го года. Началась с погребения Папы Иоанна двадцать третьего, в миру Балтазара Коссы. Вы бы видели, с каким видом этот отравитель, растлитель и непревзойдённый гений манипуляций ступил на борт моего скромного судна.
— Балтазара Косса похоронят в соборе Санта-Мария-дель-Фьоре, — произнёс он, даже не поздоровавшись. — Мастера Данателло и Микелоццо увековечат память о нашем святейшестве надгробьем из лучшего в мире мрамора.
Папа уселся по центру лодки и, окатив меня надменным взглядом, добавил:
— Ты, Харон, хоть и вечен, а от жизни отстаёшь. Да будет тебе известно: сегодняшнее поколение обленилось. Оно давно не ищет истины и готово внемлить проповеди убийцы и растлителя. Внемлить словам вора, лишь бы не столкнуться с голосом своего сердца.
Иоанн двадцать третий самодовольно усмехнулся.
— Так что, Харон, не трать своего времени. Кается перед тобой я не намерен. Но намерен вернуться, чтоб продолжить травить Души.
«Этот тип способен на всё», — промелькнуло у меня в голове.
— Антипапа, надеюсь, больше мы с вами не увидимся, — это всё, что я объявил ему вслед.
Однако мои надежды не оправдались. Судьба нам уготовила ещё одну встречу. Пожилой и успешный психотерапевт из Пенсильвании, Нью-Джерси, представился в два часа двадцать минут утра поздней осенью 2014-го года. Медицинское заключение гласило: внезапная смерть во сне от обширного инфаркта.
Над рекой стелился сизый туман, когда мой единственный ночной пассажир опустил лакированный туфель на скрипучее деревянное дно. Бросив довольно брезгливый взгляд на прожитую жизнь, он шагнул вперёд и уселся посередине лодки.
— Уверенно себя ведёт. Даже слишком. Видимо, не в первый раз переправляется. Меня, однако, смущает не это, а символ папского титула.
На мизинце левой руки психотерапевта мерцает кольцо рыбака. Как такое вообще возможно? Передо мной — продолжение Бальтазара Коссы, мысль эта осенила меня мгновенно.
Стоило нам отплыть от берега, как я отбросил капюшон и подошёл к психотерапевту вплотную.
— А я как рад тебя видеть… — произнёс растлитель и громко рассмеялся. — Понимаю, ты никак не можешь согласиться с тем, что Карма выпустила меня из кругов Ада. Да будет тебе известно, вездесущий Харон, — я, Балтазар Косса, даже не был в том Аду. Меня помиловали ещё до того, как трёхглавый Цербер оскалил свои голодные пасти. Избежать наказания оказалось куда проще, чем я думал. Я начал рассказывать ей о себе всё без утайки и с самого детства. Карма внимательно слушала, как жаждущий приключений тринадцатилетний мальчишка ушёл в пираты. Как сражался со старшими братьями бок о бок. Как влюбился в красавицу Яндру.
Когда девушку пленили и бросили в тюрьму инквизиции, Карма тяжело вздохнула. А когда я поведал ей, как собрал воинов и, рискуя жизнью, освободил возлюбленную, твоя беспристрастная и справедливая вздрогнула и прослезилась.
— Послушай, Харон, что бы ты там себе ни придумал, Карма — обычная женщина. Женщина, а значит, я знаю, чем её можно подкупить. Но на этот раз мне и этого делать не придётся. Карма помнит и видит во мне героя. А герои, как ты понимаешь, уж точно — вне всякого подозрения.
— Но ты, Бальтазар, вор и пират, к чему тебе роль этого тихушника из Пенсильвании?
Закинув голову вверх и смакуя буквально каждым словом, Папа Иоанн двадцать третий произнёс:
— Убить своими руками — просто. А вот посеять сомнение. Сделать так, чтоб близкие люди возненавидели друг друга, — вот истинное мастерство и промысел растлителя. Кстати, Паромщик, я сею раздор строго по предоплате и по записи. Меня это возбуждает.
От восторга Антипапа привстал со своего места и захлопал в свои бледноватые ладошки. Вот тут меня и перемкнуло.
Хотя я и убеждённый интроверт-пацифист, но весло под рукой всё же нащупал. Удар выкинул заслуженного психотерапевта за борт ровно в 2 часа 24 минуты 2014-го. С тех пор мы с ним больше не встречались.
Конечно, это последнее дело — бить усопшего веслом по голове. Но и усопший для этого должен постараться соответствовать своему статусу. Если не закрой, то хотя бы прикрой свой слюнявый гештальт.
На двери конторы «Транзит без хлопот» прикреплена уже пожелтевшая от времени памятка: «Сектантов хороним за счёт заведения». Но современные реалии требуют коррективов.
Вот дополнение к памятке на двери нашего похоронного дома:
«Психотерапевт считается усопшим только когда молчит».
Перекаты дребезжащего свистка во рту боцмана наконец стихли. Укутанному в одеяло пострадавшему поднесли стакан горячего шоколада. Округлая платформа, за которую цеплялся экзотического вида мужчина, и впрямь оказалась бубном. Бубном, в который бьют аляскинские шаманы хайда.
Этот, похоже, перестарался с вызовом Духа дождя и штормящей волны. Если, конечно, верить его сбивчивому повествованию, — каноэ перевернулось в милях пяти от берега.
— У меня провал в памяти случился. Ничего не помню, — произнёс незнакомец и прищурился, уловив на себе мой взгляд.
Жизнь Шамана — и есть бесконечная цепь провалов и погружений. А у него, видите ли, память отшибло. Лукавит Колдун. Пытается представить свою тёмную природу как обыкновенную человеческую слабость. Не верю, что этот джентльмен пробыл в открытом океане целые сутки. Он одержим. Он исходит желанием оставить свой след в истории. Правда, мне всё ещё не ясно — какой именно. Что задумал этот человек…? А может, это и не человек вовсе.
Стоило мне так помыслить, как верхняя, посиневшая губа длинноволосого и загадочного гостя дёрнулась, оголив самый настоящий звериный клык. Хищный клык у ещё недавно спасённого лишь подтвердил извечную мудрость: мир полон противоречий. Сколько не выбрасывай уродов за борт, их рано или поздно подбирают.
Учащённое дыхание Уны неожиданно коснулось и щеки, и моей шеи.
— Что здесь происходит? Я услышала какой-то звон с верхней палубы. Вот решила спуститься.
От её неожиданного появления я замер и улыбнулся, не проронив ни слова.
— Только не молчите. Добавьте хоть что-то к этому сияющему лицу, — произнесла девушка, поправив шляпу и улыбнувшись в ответ.
— Правда ли, что спасатели подняли на борт настоящего шамана народа хайда?
Уна поднырнула мне под руку и, оказавшись впереди, привстала на цыпочки.
— Он такой же шаман, как я доярка.
— Надо же. Полагаете, и бубен не его…? — парировала на мой сарказм Хрупкая Королева.
— Однозначно не его. Этот гигантский экспонат, обтянутый кожей рыжего оленя, ещё вчера составлял гордость этнографического музея. Мы прибудем в Кетчикан через пару дней и, надеюсь, вернём его на своё место.
Исходя из моего опыта, не состоявшийся утопленник очень скоро переоденется. Переоденется и, затерявшись средь прочих пассажиров, станет дожидаться своего часа.
— Какого часа? — не скрывая любопытства, спросила Уна.
— Он будет ждать полнолуния… Так положено делать подобным малоприятным сущностям. Взгляните на непропорционально длинные кисти его рук. На сваленные комками волосы и пружинистую осанку. По-моему, это очевидно. Самозванец — местный оборотень.
Горящие от любопытства глаза Уны не моргали. По её чуть сжавшейся от удовольствия спине было заметно, что моё сказочное повествование уносит её в счастливое детство. Я выдержал паузу, кашлянул и добавил:
— Оборотень недовольно щурится. А знаете почему…?! В вашей живописи слишком много Солнца.
— Вы и вправду считаете, что Солнца может быть много…? — девушка рассмеялась в голос. — Я считаю то, что вы — мой самый любимый художник.
Уна оторвала взгляд от толпящегося народа на палубе и внимательно посмотрела в мои глаза. Впервые я уловил в этом задорном взгляде какую-то щемящую печаль. А ещё — оттенённую головным убором бледность век.
Смутившись от такой моей прозорливости, Хрупкая Королева вновь поправила поля шляпки. Она перевела дыхание и произнесла:
— Выпью с вами чашечку кофе. Выпью, хотя вы и привыкли утолять жажду исключительно своими мыслями и воспоминаниями. Исключая самозванца, на этом судне остался лишь один добрый шаман. И этот шаман — вы.
Девушка грустно улыбнулась и продолжила:
— Я ещё тогда, поднимаясь по трапу, заметила этот взгляд. Отдаю должное. У вас удивительная способность — останавливать время и дарить мне ещё немного жизни.
Дарителем жизни меня, Харона, называют впервые. Хотя, с учётом множества неприметных и неоднозначных существ, что сопровождают смертного, я вполне соответствую титулу — даритель.
Так тому и быть: я, Харон, предлагаю вам отбросить завесу суеверия. Отбросить и взглянуть в лицо тем, кто буквально до смерти привязан к своим подопечным. Как ни крути, но на борту Princess Patricia этих полупрозрачных, точнее, полумутных — доминирующее большинство. Их в разы больше, чем официально зарегистрированных пассажиров.
Дело в том, что у некоторых смертных не один, но целая свита фанатов. Лярвы, суккубы, бесы всех мастей и аморальных принципов.
«Куда же смотрит Ангел-хранитель?» — спросите вы…
Возможно, это вас и разочарует, но я, Харон, говорю как есть.
— Ангел уже давно никуда не смотрит. У него ужасная меланхолия, или депрессия, по-вашему.
— Они плетут интриги с бесами по нескольку раз в день. С суккубами прелюбодействуют в чём мать родила. Они лярвам подношения несут… И знаешь за что? За то, что те отсосали лишнюю совесть.
— Харон, они меня вообще игнорируют. Я уже давно как не Хранитель, но глубоко Разочарованный Ангел.
Мой опечаленный собеседник сжал пальцы в могучий кулак и произнёс:
— Это такой современный тренд — поносить тех, кто оберегает и хранит. Я укрываю человека от опасности, а он лезет под крыло вместе со своим когтистым демоном.
Разочарованный Ангел раскрыл хитон и ткнул в сторону сердца. Точнее, в сторону глубоких, кровоточащих порезов.
— Моё отсутствие — это исключительно их выбор. Исключительно их, — он так мне прямо и сказал.
Нечисти и впрямь развелось немерено. Хоть на завтрак не ходи. Сегодня утром, к примеру, из каюты первого класса спустились муж с женой и двое великовозрастных детей. Пятнадцатилетняя дочь и сын — младше на пару лет.
Если не присматриваться, семья из Лос-Анджелеса — вполне себе нормальная. Но это если не присматриваться. Отсутствие Ангела-хранителя у нашей великолепной четвёрки первым заметил старый бортовой кот. При виде уже знакомого мальчика он издал душераздирающий крик и забился в пустую кастрюлю.
Отец семейства внешне напоминал царя Ирода, и не потому что занимался строительством… Его сопровождало аж три злобных и алчных беса. Бесы, кстати, были зеркальной копией юной дочери. То есть с учётом пятнадцатилетней девочки крайне алчных в семье, как ни крути, опять оставалось четверо.
Манеры матери, конечно, сильно уступали царице Иродиаде. Лелеющие её похоть полуголые пархающие суккубы вели себя крайне разнузданно и безнаказанно. Они летали по всему залу, то и дело оголяя груди и бёдра перед мирно жующими отдыхающими.
— Нам досталось самое уютное место под Солнцем, — произнесла Уна, поблагодарив меня за любезно пододвинутое плетёное кресло.
Уна подала знак молодому человеку с серебряным подносом в руке. Затем расплылась в улыбке, отвернув лицо в сторону пенящейся волны.
Я где-то слышал, что у пчёл случается инфаркт. Инфаркт по причине отравления и усталости. Сердцу отведено определённое число ударов. Ударов достаточно, чтобы прожить длинную и размеренную жизнь. Но вот незадача — ни одна из пчёл не станет придерживаться этой самой размеренности. И пчелиному сердцу не прикажешь.
Учащённый ритм в груди неравнодушного — диагноз всегда смертельный.
С обычными людьми всё более-менее ясно. Их стимулируют амбиции.
Подошедший со стороны Уны официант разлил белое вино по бокалам и откланялся. Наш столик прилегал к борту кормовой части вплотную. Фонтан из мерцающих брызг, казалось, подчёркивал не земной, но звёздный статус умиротворённого профиля Уны.
Я вытащил из кармана зажигалку и прикурил, не отрывая глаз от кисти её руки. От пальцев, что поправляли то и дело сбивающийся на ветру локон.
Я — Харон. Знаю не понаслышке, что люди в своём большинстве достаточно жизнеспособны. Они готовы существовать, если и не ради своих идей, то хотя бы назло чужим. Чаще всего ими движет тщеславие, зависть и алчность.
Я, Харон, готов повторить это перед лицом самой вечности: люди всеядны, оттого и грешны.
Но как быть чистой Душе? Душе, которая не хочет, да и не умеет так, как все? Как быть, если она питается только лишь нектаром. Нектаром счастья…?
Что делать, если все альпийские луга отравлены совсем ещё недавней войной. Пчелиный народ один за другим покидает землю, потому что не находит медоносных цветов. Покидает, а значит, ускоряет отчёт. Ускоряет ритм хрупкого сердца своей Королевы.

---
Круг четвёртый
---
Эта весьма знаковая и увлекательная беседа состоялась у меня ещё в самом начале времён.
То была беседа с шестикрылым Серафимом, из которой я, Харон, извлёк две непреходящие истины. Во-первых, провал всякого Божественного плана обусловлен вовлечением в него слабого пола. И, во-вторых, когда Господь влюблён по уши, его пути становятся неисповедимы.
— Тут ведь вот какое дело, — начал Серафим своё повествование, распахнув окно с видом на вечность. — Образ этой женщины в нашу с Творцом голову проник внезапно. Я понял сразу — сюрпризов не избежать.
Если бы я не был прямым руководителем проекта, то решил бы, что генеральный злоупотребил маковым отваром.
Серафим посмотрел в сторону первого святилища и повёл бровью.
— Ты, Харон, не думай, — Мы — Бог прекрасно понимаем, что вся эта история с глиной и рёбрами не выдерживает серьёзной критики. Создание мира за семь рабочих дней — решение легковесное, даже для тонких сфер. Но у этого спонтанного порыва всё же есть своя предыстория.
Недовольно щурясь от назойливого протуберанца, Серафим ухватился за кучевые облака и задёрнул половину Неба. В своих откровениях мой собеседник коснулся не только предтечи возникновения Рая, но и проблем, связанных с зарождением чувственной природы.
— Из наших глаз исходил неведомый доселе свет. Харон, это надо было видеть. Мы — Держатель всей Вселенной — сами стали одержимы. Одержимы внезапно привидевшейся нам формой. — Меня будоражит нечто фигуристое, нечто кокетливое. Нечто такое, в чём я желаю разместить мои слабости. И желаю сделать так немедленно, — бормотали мы, не выходя из затянувшегося транса.
— Страшно подумать, — произнёс Серафим с растерянной интонацией в голосе. — Но всей этой земной тверди, всех этих океанов и морей, равно как и Адама, Мы даже не думали создавать. Мы — Бог — просто сидели на краю галактики и улыбались. Улыбались, перебирая в голове подходящую туманность для проявления исключительно одной Евы.
Укоризненно покачивая головой, Серафим ненадолго умолк.
— Это же надо додуматься — хранить все свои слабости в одном единственном месте. Хранить в доселе неизученной и капризной сущности. Я собрал остатки благоразумия и объявил следующее: Мы, Бог, не можем рисковать необъятной Вселенной. Мы, конечно же, влюблены, но не безрассудны. А вдруг сосуд непрочный?.. А вдруг наши слабости прольются?.. Наша Божественная и неуемная фантазия должна прежде представить рабочий макет. Для начала какую-никакую Землю создадим. Создадим Адама на той Земле. И только потом подпустим к нему эту самую Еву. Подпустим и посмотрим — способна ли эта кокетливая форма не то что хранить, но хотя бы сдерживать наши слабости и страсти. Страсть в открытом космосе — опасна и абсолютно беспочвенна. Абсолютно беспочвенна, — повторили Мы для убедительности.
Как ни странно, но озвученное нами предложение было Нами же и одобрено. Именно тогда, сгорая от любопытства, наш нетерпеливый Владыка велел создать земную твердь. И создать её в самые кратчайшие сроки.
— Для одноразового макета семи дней будет достаточно, — произнёс Господь. Он постучал пальцами по Млечному Пути и добавил, — Адама для достоверности предлагаю слепить с оригинала. То есть — по нашему образу и подобию, но без излишеств.
С этими словами Господь зачерпнул горсть астероидной глины и вывалил её на вращающиеся, мерцающие орбиты гончарного круга.
Серафим посмотрел по сторонам и заговорил шёпотом:
— Должен тебе признаться, Харон, — Плодоносящее Древо в самом центре макета — это тщательно спланированная провокация. Мы проверяли моральную устойчивость Евы в условиях, приближённых к райской безответственности.
Серафим сбросил с ноги сандалию и, вытряхнув из неё целую горсть звёздной пыли, продолжил:
— Как выяснилось, проверяли не зря. Она оказалась абсолютно профнепригодной. Стыдно вспомнить, но Ева, прости её Господи, под первой же яблоней расслабилась.
Что касательно Адама, — он здесь вообще ни при чём. Человек-муж изначально задумывался нами как статистическая погрешность. Так вот, сосуд со слабостями дал течь. По правде говоря, Мы, Бог, на другой результат и не рассчитывали. Ни один смертный не в состоянии противостоять нашему чувству любви. Чувству исключительно Небесного плана.
Серафим распустил веер из всех шести крыл и закашлял.
— Но, несмотря на провальный результат, свернуть эксперимент мы так и не смогли. Сочувствие этой голой, но всё ещё не удовлетворённой парочке взяло верх над вечными принципами.
— Но влюблённых из Рая Вы, тем не менее, изгнали? — произнёс я, отбросив тень от сияющей груди Божьей.
— Мы их не изгоняли. Сами ушли, — Серафим тяжело вздохнул и устремил четвёртое крыло по направлению к земной тверди. — Извинились, обнялись и ушли. Человеческая любовь оказалась им куда ближе нашей вечности.
На задумчивом лице Серафима проявилась еле заметная улыбка. И было в этой улыбке что-то очень личное.
Скучает, — промелькнуло у меня в голове.
— Знаешь, Харон, а я ни о чём не жалею. Пусть знакомство с Евой и оказалось мимолётным, — но Мы — Бог — её часто вспоминаем. Вспоминаем тот месяц май, в котором случилось жужжание пчелы. Липкую листву и дурманящий аромат цветущего древа. Её волосы, её лицо. Вспоминаем её влажные глаза, когда она смотрела на преисполненный соком райский плод. Красивая она была. Очень красивая. Мы яблоневый сад в её честь разбили.
Серафим задумался. Затем сунул руку за пазуху и извлёк оттуда среднего размера плод.
— На вот, Харон, — угощайся. У наливного яблочка с Древа искушений незабываемый вкус.
Выдержав недолгую паузу, Серафим добавил,
— Мы-Бог всю эту историю с изгнанием уже позже придумали. Иначе было нельзя. О каком вообще вожделенном Рае может идти речь, если первые же посетители добровольно его покидают.
В отличие от каюты Уны, моя располагалась не по центру, но в левом углу верхней палубы. В результате этого панорамные окна занимали две из четырёх стен пространства. Ночью каюта напоминала космический корабль. Одинокий корабль, что плывёт к звёздам. В час заката уютная обитель ловила розовые облака сетью витиеватых теней.
Деревянные вертикальные жалюзи мастерски регулировали ток иллюзии. Жалюзи приостанавливали время, отсекая суть творящихся картин от полутонов прошлого. Миры оголились, а нагота, как водится, меняет приоритеты. Более не они, но мы подглядывали за ними. Подглядывали за формами, что пробивались сквозь зебру контрастирующих полос. Формами, что теперь представлялись и ярче, и привлекательнее своей обыденности.
Уна стояла в центре каюты, потупив взгляд на хрустальном графине с водой. Звук захлопнувшейся за спиной двери ввёл её в приграничное состояние. В тот самый, особый транс, когда женская природа отказывается, отрекается от привычной почвы и от ритма своего сердца. Отказывается, ибо начинает всецело доверять сердцу своего партнёра.
Уна сняла шляпку и положила её на сиденье стула у письменного стола. Затем она приблизилась к краю и опустилась на аккуратно застланную постель. Она устремила свой взгляд в мою сторону, молча проведя ладонью по золотистым прядям волос.
А разве нужны слова, если нежный бутон уже выбрал подходящее время и место. Место для того, чтобы распуститься и подарить желанному мужчине дурманящий аромат своего хрупкого естества.
Мужчина и женщина — это всегда начало. А значит интрига, игра, тайна. И нет большего желания, большей одержимости, чем её разгадать.
Уна расстегнула верхние пуговицы телесного цвета платья. Сбросила ожерелье. Еле слышное перекатывание жемчужин не просто нарушило нависшую тишину, но оказалось красноречивее и взгляда, и всех вероятных слов.
По какой-то скрытой от разума парадигме мой позвоночник ответил и расстёгивающимся пуговицам, и её спадающим жемчугам. Не голова, не сердце, но именно позвоночник подтолкнул и ускорил мой шаг. Я ощущал в себе право великого маятника. Маятника, что начал свой собственный отсчёт. Он уже раскачивает пространство, вовлекая в свою вязкую амплитуду не только эту удивительную женщину, но все грёзы, все чаянья и все смыслы нашего с ней существования.
Несколько мгновений до прикосновения губ. До того, как два мающихся источника обретут единую глубину, единое русло страстного потока. Ещё несколько мгновений, и прошлое будет взорвано и навеки смыто ударом пенящейся волны. Так случится, ибо в сравнении с торжеством грядущей секунды никакого прошлого не существовало вовсе.
Её нога… Она так близко. Я не отвожу от неё глаз, ибо боюсь расплескать, отпустить от себя дрожь прикрытых от наслаждения век, чувственную шею, тугие бёдра, сладострастные вздохи.
Королева пчёл свела меня с ума. Я, Харон, с начала сотворения этого мира. Но моё бессмертие отрекается от всех веков. Отрекается ради сиюминутного и единственного желания — исчезнуть, а ещё лучше умереть на пике нашего с Уной счастья.

---
Круг пятый
---
Февраль 1943. Вена.
С момента отъезда дочери прошло пять долгих лет. Осознание навсегда разбившихся надежд не оставило родителям выбора. Когда-то гостеприимные люди спрятались в раковине воспоминаний и ощетинились на этот недобрый Мир.
На лице ещё молодой женщины проявилась печать непреходящей растерянности и обиды. Но случалось, когда скулы матери королевы пчёл сжимались до предела. Сжимались, а в глазах вспыхивал огонь воительницы, не знающей страха. Именно этот огонь всё сильнее роднил разочарованную её Душу с братством суровых хищников.
— Мне спокойнее, когда ты проводишь часы в вольере с тиграми или в окружении волчьей стаи. Спокойнее, когда ты средь тех, кто отказался от человеческого лицемерия в пользу когтей и звериных клыков. Это война расставила свои приоритеты, — мужчина ненадолго умолк, бросив взгляд в сторону запотевшего от холода стекла. — Я более не стану признавать человека венцом творения.
Приблизившись к подоконнику вплотную, он молча отдёрнул защёлку и распахнул окно. Аромат февральского снегопада перемешался с россыпью острых льдинок и ударил в бледноватое его лицо. Дух зимней стихии проник в ноздри и преисполнил грудь своим обжигающим естеством. Щурясь от колючего порыва ветра, мужчина усмехнулся и произнёс:
— Не понимаю, как она это делает. Но скорость, с которой Белая Волчица хватает ложь за горло, — впечатляет. Твоя любимица — настоящий вожак.
Мать Уны подошла и положила голову на плечо мужа.
— Ночной сторож вчера выходил из комендатуры. А сегодня минут сорок о чём-то разговаривал с офицером СС. На руках у офицера были парадные перчатки.
Отец Уны насторожённо повёл бровью и развернулся лицом к жене.
— Кожаные перчатки белого цвета. Не иначе как оберфюрер готовится вымазать их в невинной крови.
Женщина тяжело вздохнула, глядя на хозяйственную пристройку в дальнем углу двора.
— Укрывать их здесь больше небезопасно. Ночной сторож — особый вид предателя. Он, похоже, взял след своей жертвы. Он не отцепится. Такие предают не ради рейха, не ради денег, но исключительно ради приумножения человеческой боли. Говорят, он уже многие годы практикует какой-то древний культ, связанный с жертвоприношением.
Мать Уны переместилась к кухонной столешнице и поставила кипятить воду в чайнике.
— Но я кое-что придумала. Как стемнеет, мы отведём их к волчьему гроту. Полиция туда не сунется. Ни ребёнка, ни мать звери не обидят. А если понадобится, обогреют их своими телами. Словом, пока всё не уляжется, пусть побудут под её присмотром.
С этими словами женщина открыла дверь, что вела из прихожей в столовую. Не прошло и минуты, как в комнату бесшумно вошла среднего размера арктическая волчица. Остановившись посередине человеческого логова, Волчица окинула присутствующих пристальным взглядом исподлобья. Мать Уны провела ладонью по жёсткой холке. Затем присела на корточки и произнесла, глядя зверю прямо в глаза:
— Я отведу тебя к матери и ребёнку. Ты запомнишь их запах. Ты примешь их в свою стаю.
Я — Харон, и я могу рассказать многое о залежах человеческого зла. Рассказать, кто и для чего добывает эту фиолетовую руду. Да, именно в этом цвете, в отличие от человеческого восприятия, предстаёт мир чуткому зрению парящей под облаками птицы и ползающего по земному праху насекомого.
Первооткрывателем изнанки Мира принято считать Люцифера. Конечно же, это преувеличение. Люцифер лишь торгует некачественным фиолетовым топливом. Торгует, конечно же, уже не одну тысячу лет.
— По сути, я — вечная жертва неразделённой любви. А без любви с меня и не особенно спросишь, — так он заявляет при каждом удобном случае.
Я, Харон, прояснил многое во время нашей с падшим ангелом аудиенции.
— Тут ведь вот какое дело, — начал Люцифер своё повествование, распахнув окно с видом на вечность.
От этих слов меня будто ошпарили из котла с грешниками. То же непринуждённое начало. Те же манеры. Даже голоса с Серафимом похожи. Что это? Дежавю? Профанация? Или просто неудержимое желание быть Богом. Скорее последнее, — подумал я и постарался сделать максимально сочувствующее лицо.
Преисполненный собственной значимостью, Люцифер почесал за пожелтевшим от времени рогом. Затем протянул руку к лакированной коробке с памятной гравировкой и вынул оттуда две кубинские сигары.
— Отменный табак, — подарок от диктатора. Угощайся.
Князь Тьмы улыбнулся, оголив, как ни странно, вполне белые зубы. Улыбнулся и поднёс к моему носу действующий вулкан, как выяснилось, вместо зажигалки.
Выпустив ароматное кольцо дыма, Люцифер продолжил доверительную беседу.
— Харон, так получилось, что ты в нашей с Богом теме с самого начала сотворения Мира. По этой причине ходить вокруг да около я не стану.
Выпустив ещё одно кольцо, но гораздо большего объёма, Люцифер прищурился. Для чистоты будущей ноты он выдержал недолгую, но напряжённую паузу.
— Меня интересуют поставки человеческих Душ. Стабильные, разумеется.
Говоря откровенно, подобное предложение от падшего Ангела меня не просто удивило, но и обрадовало. Я ведь до последней минуты считал, что Князь Тьмы и есть основной производитель злых Душ. А тут — на тебе. У него, как оказалось, мощностей недостаточно. Одно оставалось прояснить — как оформить оптовые поставки злодеев в обход Карме.
— Вопросы с Кармой я урегулирую, — уловив мою мысль, произнёс Люцифер и снова улыбнулся.
Странное дело — улыбается по всем поводам. Видимо, хочет произвести приятное впечатление. Вот тогда-то я и решил воспользоваться его расположением.
— Давно хотел тебя спросить. Откуда взялся этот многоэтажный конус, ведущий к центру Земли? Скажи, кто прорезал пресловутые круги Адового рудника…?
На этот раз Падший Ангел не просто улыбнулся, но рассмеялся во весь голос. Рассмеялся так, что вулканический пепел забился в ноздри и в уши.
— Даже не думай… Это не мы от слова «совсем». Нам близок твой брутальный юмор… Но если серьёзно, Харон, как ты это себе представляешь…? Заметь — я не гастарбайтер. Я — Люцифер. Лопаты в руки отродясь не брал.
Рогатый тяжело вздохнул и постучал пальцами по уже знакомой лакированной коробке. Демонстрация гламурных перстней и свежего маникюра оказалась вполне убедительной.
Заметив мой взгляд, падший Ангел прекратил морзянку и произнёс:
— Кстати, к сигарам рекомендую Bacardi.
Сразу по окончании фразы Люцифер выложил на серебряный поднос два бокала, до краёв наполненных первоклассным ромом.
— Надеясь на наше с тобой сотрудничество, скажу без утайки: мне грязи и на поверхности хватает. Я бы не стал изощряться на и без того греховной почве. Я бы не стал рыть.
Люцифер перекинул через широкое плечо плащ из красного атласа.
— А смертные ещё как стали, — произнёс он, не отрывая глаз от плюющегося грехами и лавой вулкана. — В одержимости опорочить — аж до девятого круга добрались. Так что, Харон, первооткрывателями, славными копателями и добытчиками фиолетовой руды были и остаются сами люди.
Улыбка на лице Князя Тьмы испарилась. Вскинув голову к небу, он что-то пробормотал и залпом осушил содержимое бокала. Поморщившись то ли от забористого градуса, то ли от напоминания о людях, Люцифер кашлянул и произнёс:
— Я приватизировал и аккуратно пронумеровал уже вырытые круги, чтоб хоть как-то контролировать ситуацию. Понимаешь, Харон, человеческое безумие не знает дна. Нам необходимо его контролировать.
Снегопад, зарядивший с раннего вечера, усилился к ночи. Мужчина подбросил поленья в камин и посмотрел в сторону жены. Мать Уны расположилась в кресле напротив. Блики пламени подчёркивали как задумчивый полуанфас женщины, так и всепроникающую печаль её глаз. Природа ускользающего в Небо дыма, казалось, увлекает и поднимает вверх её Душу. Поднимает, чтоб наконец унести её в миры уже непоколебимого и вечного покоя.
— Какая ты у меня красивая, — произнёс отец Уны с некоторой отрешённостью в голосе. Затем он окинул взором языческую пляску алого пламени и добавил: — Ты добрая дочь и самая заботливая мать. Я не устану повторять, что люблю тебя больше жизни.
— В сравнении с нашей жизнью это несложно, — парировала женщина с грустной улыбкой на лице. — Белая Волчица остановилась и так пронзительно взглянула на меня, прежде чем увести в глубину грота мать с ребёнком.
Женщина откинула голову на спинку кресла и, уставившись в потолок, произнесла:
— Порой мне кажется, что вся наша жизнь — лишь уродливая прелюдия. Прелюдия к вечной красоте.
Треск уже обугленной древесины нарушил нависшую тишину. Нарушил, словно подтверждая сказанное салютом из мерцающих искр.
Чуткий слух Ночного сторожа уловил какие-то звуки за окном. Шум шагов и характерный лязг автоматных затворов усиливался. Отложив в сторону стакан с недопитым чаем, обитатель сторожки ухмыльнулся. Он встал и вышел из-за стола. Надел бушлат, предварительно стянув петлю со штыря деревянной вешалки. Осведомитель посмотрел себе под ноги. Окинув взглядом до блеска начищенные армейские сапоги, он открыл дверь и вынырнул наружу. Вырнулся, конечно же, не забыв перекинуть через голову болтающийся на цепи полицейский свисток.
Тускловатый лунный свет вырвал из темени кулак его левой руки. Он сжимал головной убор на короткостриженом меху. Цепкие пальцы шевелились, погружаясь в шкуру зверька всё глубже. Создавалось впечатление, что сторож продолжает терзать и душить уже умершую плоть с маниакальной одержимостью.
— Господин оберфюрер, вам не о чем беспокоиться. Я подбросил этим тварям снотворного. Собаки не издадут ни звука, и мы всех застанем врасплох, — произнёс сторож, поприветствовав офицера СС, прибывшего с отрядом сопровождения. — И вот ещё что. В вольере было замечено нечто подозрительное ровно за час до вашего появления. Это были лапы Белой Волчицы, за которыми тянулись следы женщины и ребёнка. Господин офицер, я готов утверждать — беглецы прячутся в самой глубине волчьего грота. Отпечаток маленького детского ботинка у глубокого волчьего грота я наблюдал вполне отчётливо.
Оберфюрер дослушал доклад осведомителя и вынул руку из-за пазухи плаща. Тыльной стороной ладони он оттряхнул припорошенный снегом ворот и, выдержав недолгую паузу, произнёс:
— Нет такой глубины, куда бы не дотянулось пламя нашего бравого дракона — ефрейтора Шольца.
Рыбий взгляд майора СС уставился в лицо атлетически сложенному верзиле. Ещё секунда — и белая перчатка похлопала ефрейтора Шольца по гладко выбритой щеке.
— Даже не сомневайтесь, господин оберфюрер, я сожгу всех ублюдков до единого, — произнёс ефрейтор, сжимая потёртую рукоять ранцевого огнемёта.
Майор одобрительно кивнул и не спеша развернулся к Ночному сторожу. Он подровнял офицерскую фуражку и повёл рукой по направлению дороги, что тянулась к дому. На этот раз белая перчатка любезно предложила своему осведомителю возглавить цепочку. Почётная роль смертоносного поводыря была воспринята с нескрываемым энтузиазмом. Этот факт окончательно высвободил тёмного демона.
Начищенный сапог сторожа оттолкнул от себя заснеженное и безмятежное полотно дороги. Наступление зла стало необратимым. Всего лишь через несколько минут оберфюрер с до зубов вооружёнными солдатами ворвётся в последнее пристанище родителей Хрупкой Королевы. Удар тяжёлого приклада собьёт отца Уны с ног. Его и жену выволокут из спальни. Спустя ещё пару мгновений изувеченное лицо мужчины будет схвачено белой перчаткой и вдавлено в развороченную снежную жижу там, у хозяйственной постройки.
— Их здесь нет, господин офицер, — отрапортуют автоматчики, вывернув небольшой чулан наизнанку.
Белая перчатка переметнётся и вцепится в волосы матери Уны.
— Где они? Где ты прячешь этих грязных свиней?!
Шипение эсэсовца проникнет в голову женщины, просочится сквозь рваную ушную раковину, что была наотмашь огрета пощёчиной.
Собрав волю в кулак, со второй попытки отец Уны встанет на ноги. Встанет, невзирая на нестерпимую боль в висках и затылке. Их с женой взгляды найдут друг друга. Встретятся, как тогда, в июле 1927-го. Они проводили уикенд у озера с живописным видом на горы. Под сенью розового заката полное надежд лицо молодой женщины буквально исходило покоем. Боже, как же они были счастливы, когда она сообщила о своей беременности.
Я — Харон, и сентиментальность не самая сильная моя сторона. Однако даже моё растянутое на тысячелетия сердцебиение учащается. Учащается при одном только прикосновении к непознаваемой тайне пчелиного народа.
— Скажите, как…? Как им удаётся творить бессмертие из малой и последней горсти спекшихся от крови мгновений?
Невзирая на унижения, на нестерпимую боль, родители Уны окажутся безмятежны и спокойны. Вопреки разыгравшейся трагедии они не станут суетиться. Не станут изменять своей любви, что уже начала готовиться к уходу в вечность. Счастливые воспоминания не ведают страха, страдания и боли. Они уносят в миры грёз даже истекающих кровью. Они делают так, что на изнеможённых под пытками лицах появляется улыбка. Та самая улыбка из-под тёплого июльского заката 1927 года.
— Господин оберфюрер, вы зря теряете с ними время, — произнёс осведомитель, глядя на родителей Уны из-за спины дракона Шольца. — Эти слишком давно общаются с кем угодно, только не с нами, людьми. Они возомнили о себе Бог весть что. Они не станут предавать тех, кого приняли в свою стаю.
Ночной сторож стянул шапку с головы и принялся её душить.
— Позвольте, я отведу вас и ваших доблестных солдат к Волчьему гроту. Мы покончим со всеми разом.
Что ни говори, а волки отлично разбираются в людях. А как иначе объяснить то, что произойдёт в вольере через неполные 4 минуты.
Оберфюрер не прислушается к совету Ночного сторожа и шагнёт за ограду. Шагнёт вслед за родителями Уны, солдатами и бравым драконом Шольцем. Эсэсовец приблизится к гроту вплотную и устремит рыбий, неморгающий взгляд в прореженную дюжиной светящихся точек темень. Пройдёт ещё несколько секунд — и пара самых ярких звериных глаз сдвинется со своего места. Белая Волчица. Она выйдет наружу и остановится на расстоянии прыжка от незваного гостя. Она будет смотреть исподлобья, ощетинившись и оголяя острые, как нож, клыки. Видя это, оберфюрер снимет с предохранителя и нацелит парабеллум в голову животного. Затем он проведёт белой перчаткой по тонким своим губам, по подбородку и озвучит ровно следующее:
— Вам нечего опасаться. Выходите из укрытия. Солдаты рейха не причинят вреда ни матери, ни ребёнку.
Нарастающий рык арктической Волчицы вызовет у изувеченных родителей Уны еле заметную усмешку. Изнеможённые их лица преисполнятся чувством неминуемого возмездия.
— Она не выносит лицемерия и лжи. Вы, господин оберфюрер, даже не заметили, как приговорили себя к смерти, — кашляя кровью, произнёс отец Уны.
Волчица сорвётся со своего места в ту же секунду, как эсэсовец нажмёт на курок. Пуля калибра 9 мм мгновенно прошьёт грудь и перебьёт сердечную артерию животного. Но что такое перебитая артерия по сравнению с уже распахнутой звериной пастью, по сравнению с желанием заставить ложь замолчать. Хруст раздавленного кадыка оберфюрера послужит долгожданным триггером для всей стаи. Невзирая на автоматные очереди и адское пламя огнемёта, волки вырвутся наружу. Вырвутся под предсмертные хрипы майора… Под конвульсии и судороги измазанной в крови белой перчатки.
Ох уж эти зубастые огненные шары. Пылающее возмездие грызло и разрывало автоматчиков на куски. Пчелиный народ непобедим. Непобедим, ибо жалит врага ценою собственной жизни, — думал я, глядя на происходящее. Я не смог скрыть своего восхищения, когда охваченный пламенем матерый волк наконец сбил с ног дракона Шольца. Тот упал на спину, пробив газовый баллон об острые камни грота. Что произошло дальше, надеюсь, ясно и без моих комментариев. Одно скажу: взрыв буквально стёр верзилу с лица Земли. Стёр вместе с Ночным сторожем, что всё это время прятался за его широкими плечами.
Зарево последней битвы красило сгоревших до тла волков и родителей Уны, и мать, и ребёнка в жёлто-красные цвета. Порхающий пепел превращался в жужжащий рой. Я видел, как красиво уходил Пчелиный народ. Он улетал в небо, когда на Землю продолжал падать снег.
Говорят, что всё когда-то проходит. Время лечит, — так говорят. Однажды и эта уродливая война закончится. В родном городе Хрупкой Королевы наступит мир. В вольере заповедника поселится новая стая арктических волков. Стая выберет себе другого сильного и мудрого вожака.
Но как объяснить то, что происходит здесь с наступлением долгой февральской ночи? Как объяснить то, что на свежевыпавшем снегу появляется отчётливый отпечаток? Отпечаток от детских ботинок, который тянется за звериными лапами туда — в самую глубину волчьего грота.
Следы из прошлого… Что нам с ними делать? Что нам делать с Белой Арктической Волчицей, которая продолжает укрывать ребёнка от человеческой лжи…?!

---
Круг шестой
---
Иной раз думаю, а какими бы стали человеческие Души, не будь у них права на детство. Трава по пояс, а то и по грудь малыша. Мне года два с половиной, не более. Страна мерцающих на солнце капель росы. Ароматного клевера и так резво и так высоко подпрыгивающих лап кузнечика. Страна шныряющих стрекоз, порхающих бабочек и шевелящихся рожек улитки. Страна поскрипывающего жука, вымазанного в жёлтой пыльце ворчливого шмеля и шуршащей под сухим листком ящерицы. Страна горячего дыхания необъятной головы доброго буйвола. Это моя закатывающаяся от звонкого смеха страна.
Вот вспомнилось — мне уже года четыре. Бегу за птенцом, ловлю его. Странно так ловлю, пытаюсь даже не дотронуться, чтобы не поранить. Ну вот. Всё. Он трепещет у меня в ладонях. Кричит. Клювом во все стороны водит. И я вдруг понимаю, что он уже и не птенец вовсе. Что-то сжалось там глубоко внутри. И он стал болью. Моей невольной болью. Теперь я точно знаю: любишь — значит бежишь за птенцом. А когда поймаешь — испытываешь боль.
Но кто перевозил Души умерших, пока ты, Харон, был маленьким? Кто высаживал их на том берегу? — спросите вы. Я отвечу: никто. Никто, потому что перевозить было некого. В моём детстве не было смерти.
Хароном с веслом и соответствующей репутацией я стал в результате взросления и уже окончательных выводов. На живописном островке, где проходило моё детство, жил циклоп. Так случилось, что мы родились с ним в один и тот же день, час и даже секунду. За спиной остались тысячелетия, и многое обратилось в прах. Многое, но не память о моём самом искреннем и самом близком существе.
Островные циклопы античной Греции отличаются от материковых — сильной близорукостью. Именно по этой причине мы с ним рассматривали весь залитый солнцем мир особо тщательно. Рассматривали и цветы, и траву, и капли дождя на детской ладошке. Огромная панорамная прорезь глаза вмещала в себя всё без остатка. Звёзды часто путали эту врождённую патологию с чудесным зеркалом. Они заглядывали сюда и рассказывали любознательному Циклопу свои самые сокровенные истории.
Однажды, правда, из-за этого самого отражения нам набили на лбу большую шишку. Случилось это недалеко от измазанного глиной забора. Старый пастух привязал к оливковому стволу чёрного жертвенного барана. Маленький Циклоп, конечно же, не стал упускать возможности рассмотреть барана получше. Он встал на четвереньки и, выдав блеющее, максимально схожее с оригиналом приветствие, приблизился к морде животного вплотную.
Настроение у жертвенного барана оказалось ни ахти. Более того, ситуацию усугубило отражение недружелюбного двойника в зеркале большого глаза. Баран прекратил жевать солому и замер. Спустя ещё мгновение его влажные ноздри дёрнулись вместе со скандальным подбородком. Они лишили покоя зелёную муху, что всё это время дремала на скрюченном и подогретом от солнца роге. Муха недовольно зажужжала и улетела в сторону оврага. Очень скоро выяснится, что вместе с мухой улетели и остатки бараньей совести.
Потоптавшись на месте, животное оторвало передние копыта и, повернув рога в положение «без десяти четыре», боднуло Циклопа по наивному и высокому лбу. Добрый Циклоп обиделся и горько заплакал. Так горько, что цоканье и укоризненные взгляды соседей преследовали жертвенного барана до самого заката. То есть до последних секунд его безответственной жизни.
А ещё мы с Циклопом смотрели на кольца протуберанца. Смотрели через изумруд и прожилины нежной листвы. Вспомнить смешно, но когда-то я доверял холодным облакам. Бродил по их поверхности часами и не боялся свалиться с неба, когда настойчивый голос бабушки звал меня к обеду. Мы с Циклопом были уверены, что облака однажды унесут нас к мечте.
Широко раскрытый глаз смотрел, а главное — видел, как друг. Зачастую видел там, где друзей не было и в помине. Однажды я понял: близорукость и доброта — смесь, мягко говоря, гремучая. Это галлюциноген, который выдаёт трепетное отношение к людям за слабость. Вполне обычного внешне Циклопа бесконечная доброта сделала уродом в парных и бегающих глазах островитян.
Было ли моё детство счастливым?.. Да, было. Но был ли до конца счастлив мой добрый Циклоп?.. Не берусь ответить. Время… Оно неумолимо берёт своё. Однажды Циклоп пройдёт мимо покачивающейся головы одуванчика и не обернётся на чириканье желторотого птенца. Однажды облака перестанут уносить к мечте. Откажутся поддерживать — и ты начнёшь падать вниз.
А вот и лошадь, которую я кормил яблоками. Ещё один персонаж из глубокого детства. Конечно же, она была волшебной. Всякий раз, когда на неё забирался старый пастух, лошадь превращалась в крепко выпившего Кентавра.
Мы с Циклопом встретили его на подвесном мосту. Хватаясь за плетёные канаты, Кентавр пытался перебраться через давно обмелевший ручей. Его понурый взгляд упёрся в наши сандалии. Кентавр остановился, поморщился и произнёс:
— Пусть и немного, но все мы — лошади. Не повторяйте моих ошибок… Плюньте и скачите отсюда куда подальше.
Выдохнув тяжёлым перегаром, пастух продолжал:
— На этих вот игрушечных сандалиях далеко не уйти. Всех необходимо подковать — и от этого никуда не денешься. Никуда…
В завершение монолога Кентавр помотал головой и заржал. Затем огрел себя кнутом и побрёл к заскучавшим баранам.
Обратите внимание — Циклоп ни на кого и ни на что не жаловался. Если и делился грустью, то исключительно со мной. Иной раз поиграет с человеческими детьми. Совсем недолго поиграет. А возвращается просто не в себе. Сядет на край утёса, а в распахнутом глазу — большая печаль.
У одиночества свои правила. Быть может, поэтому моя заботливая и добрая матушка сшила Циклопу хитон с капюшоном. Он примерил обновку и произнёс:
— Я спрячу здесь все мои воспоминания.
Нет… Циклоп не сетовал на жизнь. Но о смерти стал задумываться всерьёз. Побег с острова мы спланировали на четверг. Рыбный день был выбран не случайно. Ибо плыть нам предстояло ох как неблизко.
Ночное Небо всегда отражается в воде. Но случается наоборот. Случается, что большая вода заливает Звёзды. Мы с Циклопом переплыли целую вечность, прежде чем оказаться на краю детства. Оказаться там, где река забвения втекает в глубокие воды прошлого.
На протяжении всего пути мой маленький Циклоп не проронил ни слова. Но остановившаяся на границе Миров лодка, как, впрочем, и сами Миры, замерли в ожидании развязки. Циклоп встал со своего места и шагнул навстречу. Он замер, уловив страх и растерянность в моём лице.
— Здесь начинается холодное течение, — произнёс он.
Снял с себя хитон с капюшоном и накинул его мне на плечи. До боли близкий мой попутчик посмотрел на Небо, потом на лакированного жука, что копошился в маленьком кулаке.
— Это волшебный жук. Он унесёт наше с тобой детство к Звёздам.
Циклоп взобрался на скрипучий борт лодки и подбросил раскрытую и жужжащую ладонь к Небу. Восторженный малыш не устоял на сыром, скользком борту и свалился в холодную воду.
Время неумолимо. Я понимал, что моё детство когда-нибудь канет в Лету. Но то, что эта опустевшая лодка даже не качнётся и, как ни в чём не бывало, двинется дальше, стало для меня откровением длиною в жизнь.
Обнажённая женщина предпочла плыть на спине кролем. Столь экстравагантная манера передвижения по водной глади была выбрана не случайно. Во-первых, она позволила мне рассмотреть налитые бёдра, выкрашенный алой помадой рот и два торчащих соска у полусфер пышной груди. Заботливо подстриженный лобок и бритые подмышки не оставляли сомнений — одинокая Пловчиха вышла в море вовсе не ради загара.
Мне неведомо, сколь долго эта дама дрейфовала на похотливой волне. Но, судя по настойчивому постукиванию, к борту её прибило далеко за полночь.
— Это кто у нас такой хорошенький? Это кто у нас стал совсем взрослым…?! — произнесла она, лихо перекинув мокрое бедро и забравшись в мою лодку.
Имени первой своей женщины я не запомнил. Собственно, я и не мог этого сделать по вполне уважительной причине. Во-первых, нас никто так и не представил друг другу. И, во-вторых, в тумане нейтральных вод волоокую пловчиху и внезапно повзрослевшего юношу было невозможно рассмотреть.
Взросление, впрочем, как и вся жизнь, — штука рваная. Вероятно, по причине того, что рассудительность и молодость ищут, но никогда не могут найти друг друга. Чего только люди о себе не возомнили, чтоб показаться взрослыми. То они бизнесмены, то политики. А иной раз даже пираты.
К моей лодке пришвартовался один такой. И случилось это ещё в начале странствий. Пират агитировал поднять над лодкой чёрный парус и начать разбойничью жизнь. Свежая небритость, треуголка набекрень, большое пятно от оружейного масла где-то в области паха. Смешной был. Считал, что пугать мирное население — это и есть настоящее мужество.
Господи, кого только я не встретил, а после не оставил там, на реке забвения. Лярвы, упыри, скупцы. Всех даже и не упомню. Размыты лица, клички, имена. Вот только рвение, с каким они стремились изжить в себе детскость, и сейчас перед глазами.
Я — Харон, а значит, времени на раздумья у меня было предостаточно. Мои выводы таковы: человек становится одержим пороком исключительно из страха. Из страха остаться без ответа, когда ты, надрывая глотку, вдруг позовёшь маленького Циклопа.
А ещё я понял, что воспоминания куда реальнее людей, что побывали в моей лодке. Вся жизнь уже на исходе, а наше бегство из детства ни к чему хорошему так и не привело. Мне так и не удалось найти ответа на простой вопрос: кто я? Кто я и ради чего канул в реку Забвения мой маленький и добрый друг?
На последней секунде начинается новая вечность, — любит повторять старина Кронос. Похоже, я и сам стал той последней секундой, исчерпав все свои страсти, привязанности и чаянья. Я почувствовал всем своим существом, что начинается новый отсчёт.
«Похоже, я переплыл реку забвения». Эта навязчивая мысль появилась в моей голове, как только она окунулась в тёплый утренний туман. Туман вскоре рассеялся, и я разглядел крошечный остров на расстоянии не более мили.
Остров представлял из себя чёрного цвета камень без намёка на растительность. На этом вулканическом образовании, словно на троне, восседал среднего роста длинноволосый, кучерявый мужчина с тёмной бородой. По мере сближения я понял, что бородач является единственным аборигеном этого неплодородного участка земли. В руке аборигена виделся то ли жезл, то ли удочка. Правда, улова не было и в помине.
Завидя меня, мужчина издал истошный, душераздирающий крик. Видимо, не клюёт, — промелькнуло у меня в голове.
— Я Аид, — представился незнакомец.
Представился, как только моя лодка дотронулась до чёрного камня. Глаза у Аида были бледноватого, почти неживого цвета. За долгие годы скитаний я многое повидал. Но встретить вот так вот запросто, в открытом океане, крайне разочарованного еврея — не ожидал.
— Я не еврей, — поспешил заявить незнакомец, заложив покачивающиеся локоны за уши. — Я тот Аид, что Царь Подземного Царства.
«Рыбу поймать не может, а мысли читает. Подозрительный тип», — подумал я, взяв на всякий случай весло в руки.
Но обуреваемый какой-то идеей бородач и не думал отступать. Он вскочил с камня и так же бесцеремонно, как подавляющее большинство смертных, перебрался в мою лодку. Горе-рыбак положил удочку на днище деревянной посудины, уселся напротив и снова заговорил:
— Дело в том, что у моего брата Зевса… да что там у Зевса, во всём Греческом пантеоне наблюдается брожение, — вскинув указательный палец вертикально вверх, закатив и без того белёсые очи, он продолжал. — Уже пару веков как центр религиозного промысла начал смещаться к юго-западу Азии. Меня назвали именем Аид с перспективой на будущее.
«Похоже, не врёт…» — подумал я, отложил весло в сторону и бросил на Бога вопросительный взгляд.
— Рад… Очень рад, что ты в меня поверил. Теперь мы можем сразу перейти к делу, — незнакомец закинул голову и приоткрыл рот.
Преисполнив лёгкие морским воздухом, Аид издал истошный и душераздирающий крик:
— Ад пуст! Ад совершенно пуст!
— Харон, прошу… нет, умоляю тебя покончить с этой несправедливостью.
— Предлагаешь мне работу перевозчика…?
Аид нервно закивал головой и улыбнулся.
— Но почему я? И, если можно, не кричи. Ответь на пару тонов тише. У меня от твоих истошных воплей кровь реально стынет.
Аид повёл мохнатой бровью и выдал на удивление тихим, даже елейным голосом:
— Харон, прежде всего прими мои искренние поздравления. Ты прошёл собеседование самой жизнью и теперь готов работать в самых, что ни на есть смертельных условиях. Мы, Бог Подземного Царства, искали такого, как ты. Искали Безмерно Разочарованного, но с чувством меры.
Лодка у тебя, если верить пловчихе, вместительная. Опять же, веслом ох как владеешь…
Аид хихикнул и многозначительно прищурился.
— Что ещё тебе рассказали о моей лодке…? — буркнул я, не скрывая недовольства.
— Дорогой мой человек, разве ж в пловчихе дело…?
Царь подземного мира ухватил меня за плечи и стал трясти.
— Мой трон здесь появился задолго до того, как одинокая баба в принципе научилась плавать. Мне достаточно одного взгляда, чтоб прийти к верному умозаключению. Твоя лодка — настоящий Ковчег пороков. Какие только гады не побывали на её борту. И это — замечательно. Ты даже не понимаешь, насколько непотопляемой стала посудина твоей судьбы от всех этих передряг. Она готова к навигации по бурным водам Стикса.
У тебя есть всё необходимое для плодотворной работы. Вон, даже антураж печали имеется, — произнёс Аид, намекая на мамин хитон.
Не на шутку затянувшаяся дружеская тряска прекратилась. Аид перевёл дыхание.
— Ты и так всё своё время торчишь в океане раздумий. Торчишь уже целую Вечность. Как человека прошу — прекрати плавать порожняком. Не усугубляй и без того вечного одиночества. От скрипа твоих тоскливых уключин вся рыба ко дну ушла, — Аид бросил взгляд в сторону удочки и умолк.
А когда выходил на берег, передал мне координаты первого клиента и плату за проезд. Плату в виде золотой чеканной монеты.

---
Круг седьмой
---
Лайнер Princess Patricia прибыл в порт Кечикана в 8:00 утра. То есть строго по расписанию. Суета, связанная с приходом круизного судна, лишь подчеркнула наше с Уной приподнятое настроение. В аккурат к тому, как со стороны правого борта послышалось характерное грохотание опускающегося трапа, пассажиры завершили свой завтрак.
С верхней каюты открывался прекрасный обзор на крыши деревянных построек и живописную панораму холмистого рельефа. Закинув ноги на балконные перила, мы то и дело щурились под лучами утреннего Солнца. Входить в бухты далёких и неизведанных земель, попивая ароматный кофе, — само по себе уже огромная привилегия. Но, добавив к этому поцелуи и объятия любимой женщины, — мы оказываемся счастливы до бесконечности.
Как же это было здорово — наблюдать за вереницей туристов, что неторопливо заполняла единственный променад этого провинциального городка. Вкус женских духов, дымящихся сигар. Отпущенные в сторону торговцев-индейцев шутки городских снобов. Цоканье копыт, лай собак, крики местной детворы и запах хмеля из старинной пивоварни.
Благодаря тёплому бризу, что налетел со стороны бухты, вышеперечисленные ингредиенты вскоре смешались вместе. Смешались и выдали столь обожаемое туристами блюдо под названием «осознанное безделье».
Королеве пчёл захотелось переодеться и предупредить деда о нашем временном отсутствии.
— Да, конечно. Буду ждать тебя на берегу, — с моих уст фраза прозвучала не совсем однозначно. — Встретимся вот у той цветочной лавки, — добавил я, обновляя координаты.
Мой указательный перст выдвинулся по направлению пестрого пятна, что виднелось в стороне от пирса. Уна утвердительно кивнула, поцеловала меня в щёку и выскочила из номера. Проводив её взглядом, я взял карманные часы с тумбочки и пристегнул карабин к брючному ремню. Затем надел фетровую шляпу, солнечные очки и, уже уверенный в своей неотразимости, развернулся к зеркалу.
Спустя ещё совсем немного времени и я спускался по трапу. В руках я держал тот самый Бубен Шамана. Чтоб хоть как-то вписаться в туристический поток, мне пришлось поднять бубен высоко над головой. От внушительного размера диска мгновенно отпрянула тень, подчеркнув мой частично мрачный статус.
К чему все эти хлопоты с малознакомым инструментом? — спросите вы. Отвечаю: а как иначе? Шаман без бубна — это всё равно что кабриолет Chrysler Imperial с восемью цилиндрами под капотом, но без ключа в зажигании.
Шаман никогда не отправится в странствие на белом олене или священной ладье, если не доверится великому кожаному уху. Уху, что, в отличие от человеческого, слышит дыхание и Солнца, и Луны, и Неба.
Итак, я спускался по трапу, подгоняемый сзади мыслями нетерпеливой Дамы и рычаньем её декольтированной груди. Увязшая в ней чихуахуа была мелкая. Но именно этот размер поддерживал в глупом и лупоглазом организме высокое давление ненависти.
А знаете, что более всего объединяет круизную братию? Помимо прожорливости, разумеется. Нас объединяет мирное сосуществование в затяжных очередях.
Поверьте, дама, что сейчас идёт по моему следу, — прямой потомок Фурий. Эта способна разнести в пух и прах очередь и на железнодорожном, и на автовокзале. А если понадобится — и в аэропорту. Но здесь и сейчас мы с ней исключительно мореплаватели. Мы — народ попутного ветра, пофигизма, мечты.
Судите сами: на мои извинения в связи с вынужденной задержкой Дама отреагировала в высшей степени предсказуемо. То есть гуманной улыбкой «Джоконды».
Обогнув поддоны с выложенными на них рыбинами и крабами, я оставил рынок позади и приблизился к импровизированной цветочной клумбе. Уну я решил дождаться, сидя на табурете, прилегающем к теневой стороне постройки.
Пожилая алеутка лихо выщипывала перья и при этом о чём-то рассказывала обезглавленному петуху, что занял добрую половину залитого кровью эмалированного таза. Сквозь прореженный частокол изгороди моё присутствие было ею замечено.
Женщина отвела взгляд от оторванной птичьей головы. Алеутка нацелилась в нашу с бубном сторону и улыбнулась. Характерный снайперский прищур в сочетании с улыбкой и стекающими с локтей алыми струями не возымел миролюбивого эффекта.
Более того, мне показалось, что ярая приверженка анимизма предлагает мне, если и не разделить участь, то хотя бы порадоваться за жертвенного петуха.
Однако, как говаривал Спаситель: «Не две ли малые птицы продаются за асарий? И ни одна из них не упадёт на землю без воли Отца нашего…» Знаки — они везде и они во всём.
Вот и сейчас эта отсечённая голова на фоне солнечного протуберанца сдвинула безмятежную иллюзию в сторону предостережения. Сдвинула и явила нам довольно продолжительное видение.
Теперь над беспечно галдящей толпой туристов нависал высокого роста человек в белом хитоне с капюшоном. У него были глаза пробуждающегося воина, что открываются лишь в случае грядущих сражений.
От уже знакомого и привычного моего образа его отличал цвет хитона и не только. Какой воин может обойтись без боевого убранства?
Медный нагрудник, украшенный античным узором меандр. Клювообразный шлем на голове. Оперения Печали, что укрывают предплечье и сердце. Даже наконечник Солнечной стрелы не в состоянии пробить этого чёрного вороньего крыла.
Моё продолжение позванивало латами и колыхалось на воздушных потоках. Оно сжимало в кулаке копьё бога Ареса. Пожалуй, лучшее из всех копий Олимпа. Убедившись, что его заметили, воин кивнул головой и немедленно растворился.
Мы беспечны, когда влюблены. Счастливый человек — это не просто лёгкая, но и крайне желанная добыча для зла.
Однако я — Харон, — не человек. Я умерший, но восставший из Ада ради любви. Ад научил меня никогда не оставлять своего счастья без оберега.
Но что спровоцировало воинственный призрак вдохнуть испарение жертвенной крови? Что заставило заявить о себе здесь и сейчас?...
Говоря по правде, я не облачался в латы с архаических времён. Если не ошибаюсь, с осени 212 года до нашей эры. Именно тогда вместе с римлянами я ворвался в осадный город Сиракузы. Ворвался и убил Архимеда.
Понимаю, этот мой поступок вызывает нарекания и даже обиду у большей части прогрессивного человечества. Но давайте попробуем быть объективны.
Скажите, кто из вас не творил глупостей, охмелев от скорого триумфа? Положа руку на сердце, — кто из вас проявил сдержанность, прорвав долгую оборону неприступного города?
В каждом из пьянящих кубков победы есть свой стыд, а значит — свои Сиракузы.
И вот ещё что: смертные мыслили и будут мыслить категориями, далёкими от судей Олимпа. Учёный и уважаемый всеми муж Архимед, с точки зрения богов, — опасный и буйный провокатор.
Ни в коем случае не оправдываю убийства. Но, тем не менее, я желаю озвучить вам некоторые причины, приведшие к этой трагедии.
Во-первых, Архимед стал отражать, отталкивать от Земли солнечные лучи Аполлона. Какому Богу понравится подобное поведение?!
Во-вторых, он начал использовать воду как камень, ибо связал две эти стихии формулой плотности, объёма и веса. У Посейдона — владыки, как вы понимаете, крайне консервативных взглядов — формула вызвала волны негодования. А, между прочим, от его дурного настроения корабли тонут.
И, наконец, этот поиск точки опоры… Эта одержимость желанием сдвинуть Землю. Как такое вообще могло прийти в голову?! Нам что, мало своей сейсмической активности?! — а это уже слова Аида. Не мои.
— Ну всё, мы можем идти, — голос Хрупкой Королевы отвлёк меня от мрачных воспоминаний.
Я посмотрел на её обворожительную улыбку, потом на элегантный брючный костюм и произнёс:
— Надо быть на чеку. Иначе местные шаманы украдут у меня моё Солнце.
Возвращение Бубна в родные пенаты этнографического музея произошло в атмосфере высокого доверия. Заполучив скупое кечиканское рукопожатие вместо хоть какой-то расписки, мы с Уной отправились бродить по улочкам городка.
Иные части света не вовлечены в общий ритм и суету мироздания. Части света, что отложены на потом, если и вовсе не забыты Богом. Аляска — одно из таких мест.
Полусонные, гигантские ели. Низкие и неповоротливые облака. Горные ручьи и водопады, что текут медленнее своей короткой жизни. Эти пенистые потоки воды знают о власти всепроникающего холода. Знают, ибо падают с отвесных скал бесшумно, смакуя каждую секунду без остатка.
Это земля пружинящего мха, что часами ожидает проникновения редкого солнечного луча. Радуется каждому яркому блику не меньше, чем грань драгоценного изумруда.
Раскатистый хохот птицы гагары. Он врезается в ночную тишину, пугая одинокого путника. Силуэт парящего орлана, взирающего на этот всегда задумчивый и молчаливый мир.
Аляска — это звездопад, что хранит сны синего кита. Это моя слабость. Моя печаль. Я никогда сюда не вернусь.
— Тебя морозит?.. — спросил я, глядя на внезапно побледневшие губы моей спутницы.
— Всё хорошо. Сейчас пройдёт, — ответила Хрупкая Королева, замедляя шаг.
Ещё мгновение — и Уна остановилась. Она подняла глаза к Небу и произнесла:
— Порой кажется, что мы утонувшие души. Бродим здесь по дну океана и жалуемся на нехватку кислорода.
— А на поверхности… — Уна провела кистью по облакам. — Там, на поверхности, даже я начну дышать полной грудью.
Негромкие, но проникновенные её слова были Небом услышаны. Закат осыпал локоны золотом, а затем растворился в медовых глазах, подчеркнув своё безусловное родство с этой молодой женщиной.
На фоне сдержанного северного пейзажа Уна с сиреневого цвета шляпкой на голове походила на полевой цветок.
Я — Харон. И я знаю, как утекает время. Но моё сердце всё сильнее сжимается от мысли, что этот цветок будет сорван. Сорван судьбой на память об одной недолгой человеческой жизни.
— Думаю, самое время перекусить, — с этими словами я подмигнул Уне. Затем обнял и развернул её по направлению только что вспыхнувшего фонаря у шумной харчевни.
Сваренный в морской воде и политый маслом краб был уже съеден, когда к нашему столику подошёл коренастый индеец в рыжего цвета куртке из конской кожи.
Его прореженные проседью длинные и густые волосы были схвачены обручем из серебристой нерпы.
— Вы позволите?.. — произнёс подошедший и присел на табурет, не дождавшись ответа. — Я шаман. Пришёл лично выразить благодарность за возвращённую реликвию.
Шаман выдержал паузу и добавил:
— Сегодня же отправлюсь с ним в странствие.
— Ой, как интересно, — почти вскрикнула Уна, не отрывая глаз от перистых и когтистых амулетов на груди нежданного гостя.
— Рады были помочь, — парировал я, одобрительно кивнув головой.
— Бубен был похищен злым духом в самом разгаре ритуала. Я уж было сбросил колдуна со скалы. Но ему удалось извернуться и вырвать из моих рук этот священный ключ от Неба и Преисподней, — немного замешкавшись, Шаман продолжал: — Стыдно признаться, но в результате незавершённого обряда я застрял между мирами.
Шаман тяжело вздохнул и замолчал.
— Прекрасно вас понимаю, уважаемый, — разрядил я неловкую паузу. — Подобное может случиться с каждым. Возьмём, к примеру, меня. Однажды я забыл привязать лодку, и её унесло течением. Надеюсь, вы, Шаман, догадываетесь, о каком именно течении идёт речь?..
Глотнув пива, я посмотрел индейцу прямо в глаза.
— Господи, сколько же нареканий мне тогда довелось выслушать от столпившихся на том берегу. Вам, уважаемый, не в чем себя винить. Рано или поздно, но все где-то застревают.
Но и в столь неловких моментах есть безусловное благо. Я вот, к примеру, понял, что уже тысячелетия завишу от ничем не примечательных секундных привычек.
Слово «тысячелетия» вызвало на лице моего собеседника скорее восторг, чем недоумение. Шаман, похоже, окончательно осознал, кто именно вернул ему бубен.
По моему многозначительному взгляду он усвоил и то, что Уна даже не догадывается об этой печальной стороне моей личности.
Индеец поправил обод и провёл ладонью по хищному клыку, что свисал на плетёном шнуре. Немного поразмыслив, он посмотрел в сторону Уны и негромко произнёс:
— Там, между мирами, я видел ту, что всё ещё идёт к гроту. Что оставляет следы на февральском снегу.
Хрупкая Королева сосредоточилась лишь при одном упоминании о волчице. Уна вдруг вспомнила, как, будучи ещё ребёнком, прижимала воющий на Луну белый комок. Вспомнила ласковые глаза своей матери и ставшие пророческими её слова:
— Увидишь, эта плаксивая малышка однажды превратится в матёрого вожака. Белая бестия обязательно прославит стаю.
— У этого благородного зверя было горячее дыхание, — продолжал Шаман. — Дыхание поведало мне о летучем городе, что увит дикой розой. О славном пчелином народе и о предательстве оборотня.
— Чёрный Колдун, которого подняли на борт судна, и Ночной Сторож из далёкого австрийского города — одно и то же зло, — предупреждает Белая Волчица.
— Она хранит и вас, и ваших близких, моя Королева, — Шаман склонил голову и замолчал.
От слов индейца глаза Уны стали влажными. Она прикоснулась к полям сиреневой шляпки и отвернула лицо в сторону.
— А не выпить ли нам за знакомство? — произнёс я и дал знак официанту.
По окончании своего повествования Шаман стал присматриваться к Лунной дорожке. Более того, он взялся, пусть и негромко, перебирать костяной амулет на запястье.
Подобные действия говорили лишь об одном: индеец с Бубном намеревается посетить мои сны в самое ближайшее время.
Для изнеженного европейского уха это, конечно же, прозвучит дико. Но аляскинские шаманы — злостные нарушители частного пространства. Они отсыпаются днём, чтоб потом маяться ночью.
Спонтанное существо Шаман начинает курить какую-то психотропную гадость и стучать в бубен в крайне неурочное для вас время.
Свет северной звезды просочился сквозь стекло и начал заползать на покрывало. Спустя мгновение его волна окатила белоснежные складки, отбросив тень на щёку и шею Хрупкой Королевы.
Прижавшаяся к моей груди Уна уже несколько часов как крепко спала. Я аккуратно приподнял её голову и подложил подушку на место высвободившегося плеча.
Присев на кровати, я ухватился за край цепи, поднёс часы к лицу и посмотрел на циферблат.
2:20 ночи, а удары бубна только начали набирать силу.
Набросив рубашку и плед вслед за наскоро натянутыми брюками, я вынырнул на балкон и плотно прикрыл дверь. Мне не хотелось, чтобы дым от шаманской трубки попал в каюту.
Пришвартованная к балконным перилам ладья мерно покачивалась на потоках прохладного ночного воздуха. Завидя меня, Шаман любезно улыбнулся, но бить в бубен не прекратил.
Чудесным образом я шагнул сквозь перила и оказался в самом центре небесного челнока. На расстоянии не более метра от Ночного светила многое стало понятнее.
Во-первых, обычный, на первый взгляд, бубен преобразился до неузнаваемости. Издающий громовые раскаты инструмент оказался ничем иным, как начавшимся Полнолунием.
И, во-вторых, мне в глаза бросился выдающийся рост индейца.
Ну вот… Я опять стою в лодке. Пусть и не моей, но сути начавшейся метаморфозы это уже не изменит. Кармическое воззрение на воды жизни и смерти вновь обретает смысл.
Одно мгновение — и лицо нашего кечиканского друга представилось в совершенно ином, неожиданном цвете. Виной тому стала блеснувшая на горизонте молния. Именно она расколола доселе герметичную сферу мироздания.
«Где же я мог его видеть…?» — эта краеугольная мысль спровоцировала раскатистое эхо. Гром объявил о том, что откровения ночных Небес вошли в завершающую фазу. Вошли, ибо неведомый смысл перерождений вырвался наружу.
Первая половина февраля 1882 года. Литературная лекция молодого дарования, прибывшего из Англии. С иголочки одетое, прошлое воплощение индейца читает свои стихи и колко реагирует на бесконечное подтрунивание и нападки разношёрстной публики.
«Как же талантлив», — думаю я, наслаждаясь виртуозным владением и языка, и манерами истинного джентльмена.
Что здесь, на краю мира, делает этот лондонский денди?.. Что превратило чистокровного ирландца в народность хайда?..
Удары стали тише. Шаман пристально посмотрел мне в глаза, грустно усмехнулся и произнёс:
— Всё просто. Я умер, как и жил, — не по средствам.
Высокий человек отложил бубен в сторону и добавил уже шёпотом:
— Снимаю шляпу перед вашей прорицательностью. Узнать гений Оскара Уайльда в аляскинском аборигене — задача не для смертного.
Выдержав паузу, я отвёл взгляд в сторону мерцающей Вселенной.
— Маэстро Уайльд, вы отлично смотритесь на фоне звёздного неба. Иной раз звёзды падают и разбиваются. Это больно. Ещё больнее, когда подобное происходит под восторженное улюлюканье толпы.
Вы мудрый и не хуже моего понимаете, что всему виной — обычная человеческая зависть. А ещё — это детское недоумение. То самое, что случается от яркого и неожиданного подарка.
Дети становятся монстрами. Становятся вандалами. Как это ни парадоксально, но они стремятся сломать предмет, с которым достаточно наигрались.
Подтянув сползающий плед на плечи, я откашлялся и продолжил:
— Хотя эта серая толпа сыграла по отношению к вам вполне положительную роль. Я услышал столько клеветы в ваш адрес, что у меня не осталось сомнений: вы, дорогой Оскар Уайльд, — прекрасный человек!
Я вновь кашлянул, затем вытащил примятую пачку из кармана и прикурил сигарету от трубки колдующего Оскара.
Сказанное мною, кажется, возымело положительный эффект. Доселе озадаченное лицо индейца расплылось в безмятежной улыбке.
Я выпустил в небо струю сизого дыма и произнёс:
— Если хотите, могу поведать, чем руководствовалась вездесущая Карма. Чем обусловлен её столь экстравагантный выбор.
— Буду крайне признателен… — ответил Шаман и максимально сосредоточился.
«Я удивляю сам себя. Это единственное, ради чего стоит жить», — однажды произнесённая вами цитата не на шутку раззадорила Карму. Ей тоже захотелось удивлять…
Эпатаж первозданного естества и впрямь очаровывает. Муза, застрявшая между Мирами, — вот заголовок, который разместила ревнивая Карма на обложке Daily Express.
Я затушил сигарету, не отрывая глаз от задумчивого профиля Оскара Уайльда. В какой-то момент мне показалось, что этот писатель стучит в бубен от одиночества.
Окатив взглядом линию горизонта и вдохнув прохладного бриза, я произнёс:
— Воздух-то здесь какой. Да и виды под стать. Просто раздолье для вашего отверженного гения.
Вы, мой дорогой, отдыхайте. Набирайтесь сил, если угодно — мистического опыта. О тех на континенте не переживайте. Вас подождут столько, сколько понадобится.
Предупреждаю сразу — возвращение будет триумфальным.
Шаман Оскар удивлённо приподнял бровь и негромко произнёс:
— Вы так думаете?.. Неужто опять подамся в литературу?..
— Нет. На этот раз — не поэт и не писатель. Ваша матушка разродится таким же, как вы, пленником красоты. Разродится чудесным мальчиком на земле герцогства Висконти. В прекрасных, заметьте, условиях.
На этот раз вас назовут Лукино. Вы прибудете к своей будущей аудитории в виде звезды итальянского кинематографа. Да, именно звезды, ибо я вижу у вас в ладонях и золотую пальмовую ветвь, и статуэтки, и прочие регалии.
К тому моменту, когда я завершил свою речь, ладья сделала полный круг по Небу и вновь причалила к балконным перилам.
Судя по всему, предсказание вдохновило Шамана. Вдохновило, ибо он вскинул руки к утекающим облакам дыма. Вскинул — и оказался куда выше жёлтого аляскинского кедра.

---
Круг восьмой
---
— Из вас мог бы получиться первоклассный хирург.
Седобородый мужчина пригубил кофе и отложил чашку.
— Главное в специальности врача — это умение удержать душу пациента, — продолжал он, расстегнув верхнюю пуговицу накрахмаленного ворота.
Дед Хрупкой Королевы снял шляпу и положил её на сиденье плетёного кресла. Затем он повернул голову и посмотрел в сторону. В сторону молодой женщины, что, облокотившись о борт в метрах десяти от стола, наблюдала за бреющим полётом чернохвостой чайки. Безмятежный образ внучки вполне удовлетворил профессора, и он улыбнулся.
От аккуратно одетого и подтянутого пожилого австрийца повеяло уходящей эпохой. Трагическая смерть дочери и зятя, вынужденная эмиграция и неутешающие перспективы, связанные с болезнью Уны, исказили обычный ток времени. Ради своей любимой внучки профессор стал жить исключительно настоящим. А это, поверьте, требует нечеловеческих усилий.
Дед пренебрёг всем. В том числе и мечтой вернуться на родину. Профессор категорически запретил себе думать о прошлом, как, впрочем, и доверять будущему.
Этот жертвенный человек уже многие годы испытывал усталость. Испытывал, но никогда не подавал виду. Дед Хрупкой Королевы нёс свой крест с достоинством.
Я — Харон, всегда говорил, что время неумолимо. Но здесь и сейчас передо мной сидел человек, который одним своим присутствием ломал стереотипы. Старость этого австрийского джентльмена не имела ничего общего с немощностью и разочарованием. Его старость скорее являлась вызовом, возможно, даже подвигом, но уж точно не предвестником скорого конца.
Безусловно, моя роль в жизни Королевы Пчёл была предопределена. Моё место в её детстве и юности так же было обусловлено заранее. Я бы предпочёл оставить эти обстоятельства за семью печатями, если бы не одно «но».
Если бы не откровенный разговор с этим вдумчивым и благородным мужем.
Мне пришлось учесть и то, что дедушка занял в жизни Уны место не просто личного врача-кардиолога, но именно Ангела-Хранителя. Видеть суть, невзирая на формы, им, Ангелам, полагается по статусу. Поэтому профессору не составило усилий узнать во мне того самого взъерошенного Ворона с фотографии. Узнать оперение печали, что укрывало Хрупкую Королеву все эти годы.
Капитан нашего судна выпустил клубы ароматного табачного дыма и уверенно скомандовал:
— Право руля.
В результате манёвра лайнера Princess Patricia Солнце оказалось прямо по курсу. Большая тень, отброшенная от какой-то цельносваренной конструкции, упала мне под ноги и стала неторопливо забираться на грудь.
— Даже не думайте. Я вас не осуждаю, — произнёс профессор, внимательно всматриваясь в моё, почти скрывшееся во мраке, лицо. — Я же вижу, как вы смотрите на мою внучку. Так что, если вы и птица печали, то исключительно поневоле.
На лице старика промелькнула грустная усмешка.
— По неволе… — тяжело вздохнув, повторил он. — Сердечная патология Уны подразумевает ожидание внезапного конца, а значит — и постоянное ваше присутствие. Я знаю внучку слишком хорошо. В вашем лице она выбрала куда больше, чем мужчину или близкого друга. Время её жизни уже на исходе. Уна понимает. Уна выбирает свою вечность.
От прозвучавшего откровения мне стало не по себе.
— Пчелиный народ ожидает свою королеву. Ожидает уже давно. Боюсь, что на этот раз мои потуги удержать её душу окажутся тщетными.
Я Ангел-Хранитель, и я вижу в её сердце слишком много чувств. Понимаете?.. Сердце Королевы Пчёл не боится любить. По этой причине уберечь его не представляется возможным.
Я посмотрел на большие и сильные кисти рук деда. Затем отвёл взгляд в сторону Уны.
— Как же вы правы, профессор. Культивировать чувства без оглядки — занятие крайне опасное. Рано или поздно подобное приводит к погибели.
«Если зал переполнен золотом и яшмой, кто в силах его охранять?»
С VI века до нашей эры мудрец Лао-Цзы призывал людей к умеренности. Вот только между умеренностью и смертью Пчелиный народ всегда выберет смерть.
Я замолчал. Наш разговор причинил старику боль.
Не находя себе места, он встал с кресла и, немного замешкавшись, произнёс:
— А ведь судьба моей семьи могла сложиться куда счастливее. Если бы не эта, на первый взгляд безобидная, встреча…
Ночной Сторож — вот кто лишил нас покоя и радости.
Лицо пожилого врача побледнело от воспоминаний.
Каким же непредсказуемым, более того — странным, оказался мир, который вытравил в этом великодушном человеке желание прощать.
Жизнь прожита и почти без остатка. Через замечательного кардиолога прошли сотни, а быть может тысячи очень разных сердец. Он старался помочь им всем. Но сердце оборотня дед Уны вырвал бы, не задумываясь. Вырвал бы — только попадись оно ему в руки.
Я смотрел старику в душу и видел там лишь зияющую рану.
Конечно, заповедь «Не убий» вполне обоснована. Она серьёзно облегчает работу Кармы в кругу смертных. Но я — Харон. И я не обязан придерживаться заповедей.
Моё воинственное начало в небе Кечикана уже заявило о себе. Дыхание Белой Волчицы уже поведало Шаману об извечных врагах Пчелиного Народа.
И вот сейчас этот добрый и нежный старик окончательно обозначил цель. Преисполненный печалью его взгляд вывернул весь этот белый свет наизнанку.
Я — Харон. Я, сын бога тьмы Эреба и богини ночи Нюкты, разделяю эту человеческую боль. Я всем своим существом жажду крови.
Привстав со своего места вслед за дедом Уны, я выдержал недолгую паузу и произнёс:
— Вам более не о чем сожалеть, профессор. Вы сделали то, что должно. Вы изжили всё зло без остатка. Теперь дело осталось за мной. Даже не сомневайтесь — я призову оборотня к ответу. Я низвергну предателя в девятый круг Ада. Я вобью его в лёд озера Коцит и обреку на бессрочные истязания и мытарства.
Присяга Пчелиному Трону подразумевает кровавое сражение и подвиг. Обязательно кровавое, ибо дело оборотня давным-давно стало для меня личным.
— Что-то вы совсем заскучали, — голос подошедшей к столу Уны вернул жизнь нашим восковым лицам.
— А знаете, к какому выводу я пришла, наблюдая за чернохвостой чайкой?.. — Уна лукаво прищурилась.
— К какому же? — негромко спросил профессор.
— Чёрный хвост у неё появился из-за вечно печальных мыслей, — произнеся это, Уна звонко рассмеялась. Затем обняла и поцеловала деда в щетинистую щёку.
Два внезапных, протяжных гудка привлекли внимание пассажиров. Окончательно развернув корабль, капитан Princess Patricia вышел на мостик. Обратный отсчёт начался.
Недомогание Уна почувствует уже этим вечером. Последующая ночь не принесёт никакого облегчения.
Ближе к полудню вертолёт медицинской службы Канады запустит двигатели. Воздушный вихрь от вращающихся лопастей подхватит оставленную на шезлонге сиреневую шляпку Уны. Прежде чем оторваться от кормовой части круизного лайнера, он выбросит её за борт.
Вертолёт доставит пожилого профессора и его внучку в госпиталь, что расположен на склоне mountain Royal города Victoria. Дежурная бригада врачей сумеет справиться с первой волной сердечного приступа.
Однако наступившая ремиссия продлится совсем недолго.
В 3:55 ночи Уна почувствует резкую боль в груди и откроет глаза. Её взгляд оторвётся от потолка и упадёт на скрюченную фигуру деда. Фигуру, что застыла без движения на самом краю кровати.
Пройдёт ещё минута, прежде чем Хрупкая Королева преодолеет кислородный голод и соберётся с мыслями. Сделав максимально глубокий вдох, она отпустит в сторону несчастного старика еле заметную улыбку.
— Воды. Принеси мне воды, — произнесёт Уна, прикусив сухую губу и выдернув руку из дедушкиной ладони.
Менее чем через три минуты он вернётся.
Гранёный стакан с водой выскользнет из онемевших пальцев пожилого профессора ровно в 4:00 утра.
Веером разлетающиеся брызги, звон разбивающегося вдребезги стекла, нарастающий ритм шагов со стороны коридора нарушат предрассветную тишину.
Брызги попадут на покрывало. На разбросанные по подушке золотые локоны её волос.
Скатившиеся с щеки и онемевших губ капли замедлят, а потом и вовсе остановят ток времени. Капли продолжат мерцать под светом больничного ночника, оповещая молчаливую вечность о наступлении смерти Хрупкой Королевы.
Вбежавшая в палату медсестра, конечно же, попытается реанимировать Уну. Но её попытки окажутся тщетными.
Женщина в белом халате и шапочке заглянет в опустошённые глаза деда и выразит ему соболезнования. Затем она обратит внимание на рассыпанные по полу осколки и, тяжело вздохнув, отправится на поиски то ли веника, то ли носилок.
Пройдёт ещё несколько минут, и пожилой профессор займёт своё исходное место. Он присядет на край кровати и укроет горячей ладонью хрустальную кисть Уны.
Влажный его взгляд пробьётся сквозь цветок белой герани, что на подоконнике. Пробьётся сквозь стекло в сдвоенной раме и устремится к линии горизонта.
Устремится туда, где дед и его любимая внучка встретят свой последний рассвет.
Я — Харон, не стану переплывать с ней тёмных вод печальной реки Стикс. Не стану пугать мою любовь весельным скрипом.
Я — Харон. Я — та птица вечности, что поднимет душу моей Королевы в Небо. К летучему городу, сплошь увитому дикой розой.
Но прежде я должен выполнить данное мной обещание. Низвергнуть Оборотня, окропив ночной горизонт его кровью. Времени почти не осталось, и мне следует торопиться.

---
Круг девятый
---
Чудо перерождения всегда сопряжено с наивысшей степенью стресса. Полная потеря ориентиров неминуемо приводит к смещению планетарной оси. К кардинальной мутации всех внутренних органов и, конечно же, позвоночника.
Притяжение Земли существенно ослабевает. Случается, что сила гравитации покидает тебя вовсе. И тогда горестные мысли начинают утягивать в Небо.
Я — Харон, и я знаю — вечность никого не оставит без внимания. Никого… Но разве это может утешить? Разве может заглушить тоску по тому сорванному цветку, по той единственной и удивительной жизни, которой более не суждено повториться.
Грядущее перестаёт что-либо значить. Его заменяют грёзы. Перерождение началось.
Маленький и добрый Циклоп. Он вскинул ладони к Небу — и немедленно утонул. Этот раскатистый хохот летящего в бездну. Хохот совсем ещё мальчишки, что так метко жалил врагов.
Перерождение — это когда слеза счастья падает с трепетных ресниц Уны и тут же предаёт. Во имя мерцания вечности слеза отрекается от посиневших век моей любимой.
Ох уж эти галлюцинации. Эти сны.
Перерождение — это не только психический надрыв, но и физические страдания. Каждый пытается заглушить их по-своему.
Я — Харон, к примеру, готовлю успокоительный отвар по рецепту славных египетских фараонов. Без опиумного мака мне никак. Тот, кто терял близких, поймёт. Это запредельная, невыносимая боль, когда сквозь твои вывихнутые плечи и расколотые лопатки начинают пробиваться крылья печали.
Предостережения Аида на мой счёт сбылись в полной мере.
— Человеческая любовь крайне непредсказуема и опасна, — произнёс он однажды, вернувшись после отдыха.
Бог теней со своей женой Персефоной проводили на термальных источниках как минимум треть календарного года.
Подёрнутый бронзовым загаром Аид был предельно искренен:
— Человеческая любовь подобна стреле. Ранит сию секунду, но шрамы… Они останутся на века, — Аид закатил глаза и добавил со свойственной ему театральностью: — Вижу… Вижу окровавленные и опустошённые глазницы Оборотня. Вижу вырванное из его груди сердце.
Затем Аид вернул глаза в нормальное положение и, уставившись мне в лицо, произнёс:
— Тебя, Харон, вижу. Ты — влюблённый, а значит, непобедимый Ворон.
Аид вдохнул воздуха и заорал:
— Ну как же я рад, что этот последний, девятый круг Ада продолжает пользоваться спросом у самых близких. Что ни говори, а в озере Коцит плавает столько личного.
Аид потёр щёку ладонью и хитро подмигнул.
Богу подземного царства надо отдать должное. В отличие от Кармы он ни к кому меня не ревнует. Старина Аид с радостью разместит всех, кого я решу низвергнуть в его круги.
Но я не особо злоупотребляю адовым гостеприимством.
Последнее из подобных размещений произошло 7 декабря 43 года до нашей эры. Оно было связано с беспардонным отсечением головы философа Марка Туллия Цицерона. Отсечением, что случилось ближе к полудню.
В лодке этот растерянный гражданин оказался, если не ошибаюсь, в 12:10 по древнеримскому времени. Глаза навыкате. Воспалённый от воткнутых Фульвией булавок язык.
— О времена, о нравы… — произнёс мой пассажир, почесывая лысый затылок на наскоро пришитой голове.
Молчаливая фигура Харона привлекла внимание красноречивого оратора. Цицерон заинтересованно повёл бровью. Немного поразмыслив, он шагнул к центру и объявил:
— Те, кто способны на большие дела, держат язык за зубами.
Философ отпустил в сторону моего обветренного хитона комплимент, похоже, освоившись в лодке окончательно. Его припухшая гортань, не теряя более ни минуты, перешла к восхвалению республики.
Я был настолько очарован страстными речами оратора, что в какой-то момент бросил вёсла. Навигация по реке Стикс была полностью приостановлена.
— Готов ли ты, Харон, быть с римской республикой и в радости и в горе? — спросил Марк Туллий, глядя чуть в сторону, поверх моего капюшона.
Не знаю, как это у него получилось, но я испытал неумолимое желание хоть как-то поучаствовать в судьбе государства.
Стыдно сказать, но философ, будучи уже мёртвым, убедил Харона, что право на бессмертие получают исключительно герои революции.
Декабрьская речь Туллия многое во мне изменила. Я понял, что ради республики должен кого-то убить.
Ну, а то, что произошло после, догадаться несложно.
Огонь революции преобразил мои внутренние органы и мой позвоночник до неузнаваемости. Я развернул крылья и с криком:
— Сенат и народ едины! — полетел ко дворцу Марка Антония.
Точнее, я полетел к женской половине постройки.
Мне было необходимо дождаться, когда его жена Фульвия в сопровождении служанки выйдет в сад и приблизится к журчащему фонтану.
Фульвия не заставила себя долго ждать.
Я, Ворон, схватил эту политически ангажированную женщину за волосы. Схватил и, оторвав её от белых мраморных плит, поднял над стройными кипарисами и над безмятежностью Авентинского холма. Именно на этом холме располагался храм богини мудрости Минервы.
Ритуальный облёт святилища с жертвой в когтях выполнялся по личной рекомендации Туллия Цицерона.
Фульвия при этом не просто трепыхалась, но и орала на весь Рим.
В какой-то момент её тиснёная золотом и жемчугами сандалия соскользнула со стопы. Последний дар направляющейся в Ад матроны свалился на голову подвыпившего гистриона.
Бродячий музыкант осмотрелся вокруг. Он отодвинул десятиструнную кифару. Затем гистрион прижал ещё тёплую сандалию к груди и шёпотом повторил слоган, витающий в Небе:
— Сенат и народ едины.
Фульвия молила о пощаде. Но я был непреклонен и взял резко вправо.
Спустя несколько мгновений птица-ворон низвергла врага республики то ли в шестой, то ли в седьмой круг Ада.
Вообще-то мои отношения с Империей складывались непросто.
Я так и не смог принять разрастающееся эго этой цивилизации.
То ли дело греческие острова. Солнце, что превращало их в театр под открытым Небом. А нашу жизнь — в трагикомедию доброго Софокла.
Мы, конечно же, сомневались… Возможно, ошибались… Но мы смотрели на мир огромным глазом маленького Циклопа. Смотрели в Небо, мечтая прокатиться на облаке.
Вечный Город — это другое. Это лицемерие, жажда власти и никогда не гаснущие жертвенные костры. Первый Рим — это театр не влюблённого, но воинствующего драматурга.
— Кто увидел красоту воочию, тот уже отмечен знаком смерти… — сказал Платон.
Как знать, быть может, прорицательному греку привиделся утопленный в зареве заката Рим, прежде чем он изрёк эту горькую истину.
Обыкновенная человеческая жизнь в глазах Империи всегда оканчивается забвением.
Пройдут тысячелетия. Вечный Город укроется тенью. Толпы галдящих туристов и спешащие авто заполонят мостовые уже современного мегаполиса. Но им не изменить сути смертоносного очарования. Не остановить тока жертвенной крови в древних акведуках. Им не усмирить призрака пусть и ушедшего под землю города.
Я, Харон, помню взгляд мастера, что заложил первый камень египетской пирамиды. Помню дрожащие руки царя Приама, что поднимали горестную чашу над скорбящей Троей. Я помню аромат библейского древа гофер — того самого ствола, из которого праотец Ной строил свой ковчег.
Но я не помню человеческих лиц среди римских изваяний. Мраморные глазницы скульптур вытравили память и превратили Вечный Город в сомнамбулу размытого и тревожного сна.
Я, Харон, не сторонник срывать печати с городов, оголяя души их арок, колонн, мостов и потрескавшихся от времени фасадов. Я не сторонник выворачивать сакральную боль наизнанку.
Но Первый Рим — это не просто город. Это время выбора между мающимися тенями и солнечным светом.
Говорю как есть.
Если бы не смерть моей Уны и не этот маковый отвар, что притупил боль и развязал язык… Если бы не сорванная печать, вы бы никогда не узнали, о стены какого города разбиваются человеческие грёзы.
Бессонница и рваные воспоминания притягивают демонов.
Поэтому я предпочитаю скрывать их здесь — в многокилометровых туннелях и лабиринтах. Так надёжнее.
Призрак сырых и тёмных подземелий — это мой призрак. Он никогда не выпустит воспоминания на поверхность. Для подобной щедрости сомнамбула Вечного Города и ревнива, и слишком одинока.
Очерченное золотистым контуром облако пыталось скрыть лунное присутствие.
— Прячешься… Прячешься от него… А смысл…? Какой, скажи, смысл, если Оборотень ощущает грядущее полнолуние как прилив свежей крови, — подумал я, сжимая четырёхпалой и когтистой лапой балконные перила.
Ловить оборотней на живца меня обучила мама.
Тогда я взъерошенным, любознательным воронёнком прогуливался по паркам и аллеям южного города. Там я усаживался на скамейку, дабы внемлить строфам и рифмам любимых поэтов.
Мудрая Нюкта знала, что прослушивание музыки сфер — это залог удачной охоты на всех приземлённых.
— Поэтический кристалл обостряет зрение, сынок, — сказала она, сложив крылья. — Рифма Гомера научит тебя видеть знаки в человеческих тенях. А если понадобится — видеть сквозь эти тени.
Читая Гёте, ты поймёшь, что не любовь, но боль — первопричина человеческой жизни. Гений Петрарки научит тебя различать предательство по одному лишь запаху.
— Гай Юлий Цезарь не перешёл бы Рубикона, Александр Македонский никогда бы не завоевал целого мира, если бы не прислушивался к музыке сфер. Рифма оттачивает наконечники стрел, отпущенных в вечность, — Нюкта повела вороньим глазом и почистила оперение. — Оборотень не должен подозревать, в какую бездну ты способен его низвергнуть.
Сынок, всегда будь добр и обходителен со своей будущей жертвой. Читай ей стихи и улыбайся как можно чаще. Пусть все думают, что ты — бродячий гистрион, а не Ворон Возмездия.
Богиня ночи Нюкта выдержала короткую паузу, глядя на Небо. Там, среди облаков, пролетал журавлиный клин. Нюкта удовлетворённо моргнула.
— Необходимо убедить предателей, что ты не кто иной, как гусь в яблоках, поданный им на ужин. Прикормка дичи — важное звено в нашей охотничьей науке.
Оборотень не только самонадеян, но и глуповат. Всегда съедает лишнего. Алчная и клыкастая пасть хватает больше, чем дозволено. Дозволено Кармой.
Но это даже хорошо. По сути, кроме как среди живых, ему и веса набрать негде. Благо жизнь пролетает быстро, и вечность открывает сезон славной охоты.
Нюкта повела клювом в сторону сизого голубя, что собирал хлебные крошки в метре от хитрой кошачьей морды:
— Его даже искать не надо. Он, Оборотень, сам тебя найдёт. Ты главное не раскрывай своей природы до поры. Главное, сынок, никому не рассказывай, что у тебя мама — Ночь, а папа — ещё тот Мрак.
Нюкта проводила взглядом луч, который пробился сквозь осеннюю листву, и добавила:
— Представляю удивлённое лицо Аида. Старик будет счастлив, когда ты подбросишь в его морозильник неучтённую тушку разжиревшего предателя.
Бой шаманского бубна вернул меня из нахлынувших воспоминаний.
Полнолуние достигло своей апогеи.
Этот отрешённый, жёлтый свет. Он не лицемерит, но, напротив, срывает лживые маски, выявляя скрытую звериную суть.
Я шевельнул ноздрями и устремил свой взгляд в сторону берега.
Права была Ночь Нюкта. Он сам пришёл.
Вон, он выбрался из своего логова и, в надежде лёгкой добычи, взял след усталого путника. Он увлечён и доволен собой.
Оборотень проглотил наживку, а значит, уже не отступит. Мне лишь остаётся рассчитать угол внезапной атаки.
Я слишком долго ждал… Поэтому убью его сразу.
Могучие крылья Ворона встрепенулись и затмили половину Неба. Круизное судно Princess Patricia дало сильный, почти критический крен, когда Харон оттолкнулся от стального корпуса.
Буквально сразу Оборотень почует неладное. Он оторвёт взгляд от одинокой фигуры и ощетинится. Затем вскинет морду вверх и завоет на неизвестно откуда взявшийся бубен.
Усталый путник исчезнет, а на его месте вырастет Шаман.
Он окажется куда выше могучего жёлтого кедра. Мышеловка захлопнется.
Оборотень зыркнет и оскалит слюнявую пасть сначала на пронзительный свист, а потом и на гигантскую тень, что падала со стороны Полнолуния.
Не пройдёт и секунды, как зверь ощутит на себе оглушительный удар остроконечного вороньего клюва. Он попытается извернуться, даже атаковать.
Но оперение печали окажется куда прочнее клыков предателя.
Клюв расколет череп Оборотня напополам. Ещё мгновенье — и четырёхпалая ладонь Харона вспорет грудь и вырвет из неё сердце. Вырвет и покажет его Полнолунию.
Бой бубна и заклинания Шамана усилятся. Птица печали издаст протяжный крик и, сжимая в когтях всё ещё пульсирующую, кровоточащую мышцу, скроется за холмами.
Набрав запредельную высоту, Харон сложит крылья. Со скоростью молнии он пробьёт земную кору и устремится к самой крайней точке адского конуса.
Ещё через несколько мгновений раскатистый треск оповестит подземный мир о том, что разгневанный Харон достиг галактического дна.
— Я, влюблённый и непобедимый Ворон, исполнил то, что там, в мире человеческих грёз, пообещал деду Хрупкой Королевы.
Я вбил предателя в лёд озера Коцит. Я обрёк укравшего счастье вора на бессрочные муки.
С дедом Уны мы встретимся ровно через год и одиннадцать месяцев.
На реке Стикс стояло невыносимо жаркое лето, когда к причаленной лодке подошёл аккуратно одетый пожилой профессор. Человек прибыл к своей последней переправе без какого-либо сопровождения.
— Как такое возможно? — спросите вы. Как может вновь представившийся знать, где именно ожидает ладья?..
Вопрос этот будоражил и продолжит будоражить умы смертных.
Но случай с пожилым кардиологом имеет очень простое объяснение. Никакой он не вновь приставившийся. По сути, дед Уны умер ещё тогда.
Умер в палате вместе со своей любимой внучкой.
А эти неполные два года оказались так, сплошным недоразумением.
Мужчина переступил через сырой борт, опершись на вытянутую руку. Затем опустился и присел на перекладину, извинившись за невольную задержку.
Я не отбросил капюшона, решив не тревожить душу почившего воспоминаниями.
Мы отплыли от берега почти сразу. Точнее, лодка сделала это сама, без внешних воздействий.
Факт этот меня и разволновал, и обрадовал. Лодка не нуждается в моём управлении только в одном случае — если она перевозит праведника.
Какое-то время мы плыли, не проронив ни слова. Однако по тёплому его взгляду я понял, что мудрый старик давно меня узнал.
В какой-то момент профессор расстегнул верхнюю пуговицу накрахмаленной рубашки и снял пиджак. Снял и отложил в сторону, предварительно вынув из внутреннего кармана два пожелтевших фото.
По первой, на которой были изображены его дочь и внучка, он провёл сухой ладонью и аккуратно вернул снимок во внутренний карман.
А вот на втором фото взгляд старика задержался.
Спустя какое-то время он протянул фото мне и произнёс:
— Узнаёте?
— Это моя Уна, а рядом вы — вечно взъерошенный Ворон.
Я взял снимок в руки и, всматриваясь в открытое лицо девочки, улыбнулся.
Дед громко закашлял и задал мне вопрос.
На вопрос об уже умерших родных и близких я обычно отвечаю довольно уклончиво. Это обусловлено тем, что люди реагируют на правду ох как непредсказуемо.
Но надежды этого человека я не хотел, да и не смог бы обмануть.
— Нет, профессор. На том берегу нет вашей супруги, нет вообще никаких близких.
Я остановил движение и, отбросив капюшон на спину, посмотрел в растерянные глаза старика.
— Я понимаю, что среди людей так принято считать… Однако смерть вовсе не жнец, но великий сеятель.
Смерть — это всегда повод для возвращения в новое место и в новое время.
Профессор посмотрел на бурлящий и утекающий водный поток. Уловив сомнение в лице старика, я продолжил:
— Вы узнаете друг друга по весеннему солнечному лучу, что скользнёт по шее и щеке. По голосу. По улыбке на губах. По манере поправлять спадающий локон. Вы вновь полюбите.
На этот раз встреча случится не в сентябре и не в Национальной библиотеке Австрии. А какая, скажите, разница?
Главное — всё произойдёт, всё повторится.
Красавица в абрикосового цвета платье, что кормит голубей на парижской площади Терн, обратит на себя ваше внимание сразу.
Не стану раскрывать всей судьбы, ибо это и есть смысл и прерогатива самой жизни. Одно могу утверждать с уверенностью.
С кареглазой и утончённой француженкой у вас, молодого архитектора из Нью-Йорка, случится страстный роман. В результате родятся дети и, конечно же, чудесная внучка. На этот раз у вашей семьи всё сложится хорошо.
Вы будете счастливы.
С этими словами я присел на борт и, немного поразмыслив, добавил:
— Скажу вам то, что никому не говорил.
Регулярная смерть — пусть и слабость, но слабость полезная. Благодаря ей каждая, понимаете, каждая секунда становится местом притяжения для вечной души.
Бессмертие обожает увлекательные приключения и трагикомедии. Обожает чувствовать, грезить, любить.
Поверьте, славные греческие боги, те, что обитатели Олимпа, завидуют этой вашей человеческой слабости.
Боги не строят планов. Не получают удовлетворения от долгожданного результата. Богам всё равно, ибо путь их бесконечен.
Они равнодушны, где вы, смертные, празднуете свой триумф.
Произнеся это, я оторвал взгляд от деда Уны, поднял голову и посмотрел в Небо.
Эхо моих слов поднялось к белокаменному античному Акрополю, что простирался на облачных холмах.
Спустя мгновение облака качнулись и начали утягивать капризную Божественную обитель туда, ближе к молчаливому горизонту.
А может быть, это лодка продолжила путешествие. Путешествие к той самой новой жизни.
По четвергам я заглядываю в этот уютный бар. Бар, что рядом с Roosevelt Hospital на 10-й авеню в Манхэттене.
Беру бокал нефильтрованного пива, орешки и, конечно же, мои мысли… Я, Харон, поведал вам об этом ещё у истоков нашей истории.
Но сегодня не обычный, я бы даже сказал, крайне знаменательный для меня четверг. Сегодня там, на четвёртом этаже Roosevelt Hospital в Манхэттене, на свет появилась абсолютно здоровая малышка.
Она, как и все новорождённые, уже смотрит на мир своими голубого цвета глазами. Вероятнее всего этот всё ещё отсутствующий на земле взгляд — дань памяти Небесному царству.
Но пройдёт каких-то три месяца, и глаза златокудрой девочки нальются медовым цветом.
— Смерть — воистину неутомимый сеятель, — подумал я.
Брат Приап, как всегда, сдержал своё обещание.
Сегодня он вернул этому миру удивительную Королеву Пчёл.

 
Samunjan  / ТоТ /