Факультет благих побуждений

I. О том, как статс-секретарь Тараканов получил просвещение
В одном из серых министерских зданий, где коридоры пахнут казённой краской, а лифты работают через раз, служил статс-секретарь Тараканов Пётр Силантьевич — человек тихий, незаметный и до того обыкновенный, что даже в ведомственной столовой Nobody никогда не путал его с кем-то другим. Тараканов был из той породы чиновников, которых природа создала специально для того, чтобы они занимали кресло и не мешали ему скрипеть.

Жалованье Тараканов получал скромное — по меркам ведомства, разумеется, а не по меркам страны, где это жалованье показалось бы роскошью. Но Тараканов на него не жаловался, потому что жалованье было не главным его источником. Главным источником была мысль, которая грела его с молодых лет: «Всё правильно, всё как у людей».

В одно тихое утро, когда Тараканов по привычке листал интернет — не из любопытства, а от скуки, — наткнулся он на пост некоего Михаила Жуховицкого. Пост был длинный, дерзкий и написан с такой самоуверенной простотой, какая бывает только у людей, действительно знающих, где лежат деньги. Тараканов прочитал раз. Потом второй. Потом откинулся в кресле и задумался.

— Ведь эдакий ум! — прошептал он, и глаза его, обычно мутные, как окна непроветренного склада, вдруг заблестели. — Ведь какую правду-то высказал! Коррупция, говорит, не заменится искусственным интеллектом. Связи, говорит, передаются по наследству. Начинайте, говорит, уже сегодня!

Тараканов был человек осторожный. Он не бросился сразу писать докладную. Он сначала распечатал пост, положил в папку с надписью «Срочное» (которая не была срочной уже три года), и стал думать.

Думал он три дня. На четвёртый — написал.

II. О том, как записка Тараканова путешествовала по инстанциям
Записка Тараканова была составлена в лучших традициях канцелярского жанра: ни одно слово в ней не значило того, что оно означало, и каждое предложение можно было прочитать двояко — что было, по мнению Тараканова, признаком государственной мудрости.

Записка начиналась так:

«В целях повышения эффективности государственного управления и актуализации кадрового потенциала, считаю необходимым довести до сведения руководство содержательный материал, представляющий существенный научно-практический интерес в области формирования межведомственных взаимодействий и развития горизонтальных связей в социально-экономической сфере».

Дальше шёл весь пост Жуховицкого — Тараканов вставил его целиком, не меняя ни слова, но снабдив каждую фразу сноской, в которой объяснял, что «автор, по всей видимости, имеет в виду» — после чего смысл каждой фразы становился ровно противоположным тому, что автор имел в виду на самом деле.

Слово «коррупция» Тараканов заменил на «оптимизация межведомственных взаимодействий». Слово «взятка» — на «добровольное стоимостное участие». Слово «решала» — на «специалист по бесконфликтному разрешению комплексных задач». Получилось так гладко и благородно, что сам Жуховицкий не узнал бы свой текст.

Записка легла на стол заместителя министра Зуева Никифора Андреевича — человека, который сделал карьеру на том, что никогда ничего не читал, но всегда подписывал. Зуев прочёл заголовок, увидел слова «государственное управление» и «кадровый потенциал», и наложил резолюцию: «Интересно. Проработать. Доложить».

Резолюция «Проработать» в ведомстве означала: передать тому, кто будет работать, пока ты не работаешь. Записка ушла к начальнику отдела кадров Прокопенко — женщине суровой, с лицом, как у учительницы, которая уже тридцать лет ждёт, когда ученики догадаются, что она и есть самое страшное в школе.

Прокопенко прочла записку с карандашом. Карандаш сломался. Она достала другой. Прочла ещё раз. Потом позвонила Тараканову.

— Пётр Силантьевич, — сказала она голосом, от которого у Тараканова похолодело в животе, — вы это серьёзно?

— Совершенно серьёзно, — ответил Тараканов, и голос его не дрогнул, потому что за три дня раздумий он убедил себя, что это великая идея.

— Ну, — сказала Прокопенко после паузы, — я передам выше.

Она передала выше, с припиской: «Считаю преждевременным, но для изучения — представляет интерес».

Так записка пошла гулять по этажам. На каждом этаже к ней добавлялась новая резолюция, и каждая резолюция была осторожнее предыдущей — но ни одна не говорила «нет», потому что в этом ведомстве слово «нет» считалось признаком недостаточной государственной зрелости.

III. О том, как записка дошла до самого верха
Через две недели записка лежала на столе у человека, чьё имя не имеет значения, но должность была такая, что от неё зависит, будет ли завтра солнце. Этот человек — назовём его simply «Руководство» — прочёл записку за семь минут. Прочёл — и побледнел. Не от ужаса, а от восторга.

— Почему, — сказал Руководство, — почему нам раньше никто не говорил, что это можно не скрывать, а организовать?

Тут все в комнате — а в комнате было семь помощников, три советника и один, кто просто стоял в углу на всякий случай — все одновременно посмотрели на записку и увидели то, чего не видел ни один из них по дороге наверх.

Руководство ходило по кабинету и разговаривало само с собой — привычка, которую в министерстве считали признаком глубокой мысли:

— Молодёжь, говорит автор, не имеет ни своих мозгов, ни своего голоса. Правильно! А почему? Потому что мы их не учим! Мы учим их физике, химии, литературе — а зачем? Кому от этого польза? А вот если бы мы учили их тому, что реально работает в жизни...

— Связям? — осторожно подсказал один из помощников.

— Не просто связям! — Руководство подняло палец. — Системе взаимных финансовых интересов! Наукообразно, ответственно, с дипломом! Чтобы не как сейчас — в подворотне, с торопливой дрожью в коленях, — а по-государственному: в аудитории, с доской, с методичкой, с печатью!

— С печатью, — эхом повторил советник, который не понял ни слова, но чувствовал, что нужно поддерживать.

— И чтобы кафедру возглавил, — Руководство ткнул пальцем в записку, — вот этот... как его... Жуховицкий! Человек, который знает, как устроен мир, и не боится об этом говорить. Такой нам и нужен!

— Но... — начал было кто-то.

— Что «но»?

— Ничего, — сказал кто-то.

IV. О том, как МГУ дрогнул
Ректору Московского государственного университета — человеку академического вида, с бородкой и очками, который сорок лет своей жизни посвятил тому, чтобы МГУ считался лучшим университетом страны, и теперь боялся, что его перестанут так считать, — позвонили из того самого здания, где коридоры пахнут казённой краской.

— Нам нужен факультет, — сказали ему.

— Какой факультет? — спросил ректор, и рука его, державшая трубку, чуть дрогнула.

— Факультет оптимизации межведомственных взаимодействий и развития горизонтальных связей, — сказали ему.

Ректор помолчал. Потом спросил:

— А проще?

— Коррупции, — сказали ему и повесили трубку.

Ректор положил трубку на рычаг. Потом снял и положил снова. Потом снял. Потом сел. Потом встал. Потом сел опять.

— Не может быть, — сказал он.

Но трубка молчала с тем равнодушием, с каким молчат только телефонные трубки и государственные решения.

Через неделю пришёл приказ. Приказ был составлен так, что слово «коррупция» в нём не встречалось ни разу — но каждый, кто читал приказ, понимал, о чём речь. Факультет назывался «Факультет государственного управления и прикладных социальных коммуникаций» — но в кулуарах, в курилках, в студенческих общежитиях его называли просто и коротко: «Коррупция».

Ректор собрал учёный совет. Учёный совет сидел в зале, где портреты великих учёных смотрели со стен с таким выражением, будто они уже всё знали и давно перестали удивляться.

— У нас, — сказал ректор, — будет новый факультет.

— Какой? — спросил профессор математики, человек, всю жизнь доказывавший теоремы и поэтому не веривший ничему на слово.

— Государственного управления, — сказал ректор.

— А на самом деле? — спросил профессор философии, который не доказывал теорем, но зато умел читать между строк.

— Коррупции, — сказал ректор и закрыл глаза.

В зале стало тихо. Потом кто-то засмеялся — но тут же замолчал, потому что сосед толкнул его локтем.

— Это приказ? — спросил профессор права, который всю жизнь учил студентов тому, что коррупция — это плохо, и теперь чувствовал, что жизнь его была прожита напрасно.

— Приказ, — сказал ректор.

— Ну, — сказал профессор права после паузы, — тогда надо думать о методичках.

V. О том, как Михаил Жуховицкий стал заведующим кафедрой
Михаила Жуховицкого нашли быстро — он и не прятывался. Он сидел в ресторане на Патриарших, ел тартар и писал очередной пост в Telegram о том, что самые успешные люди — это те, кто умеет договариваться. Когда ему позвонили и сказали, что государство предлагает ему возглавить кафедру, Жуховицкий сначала молчал. Потом спросил:

— Какую кафедру?

— Оптимизации межведомственных взаимодействий.

— А если честно?

— Коррупции. В МГУ.

Жуховицкий снова помолчал. Потом засмеялся — тем смехом, которым смеются люди, когда жизнь делает шутку, которую они не ожидали, но которую сами же и заказали.

— А оклад? — спросил он.

— Вы шутите? — спросили ему.

— Нет, — ответил он.

— Оклад — государственный. Но вы же понимаете...

— Понимаю, — сказал Жуховицкий и повесил трубку.

На следующий день он пришёл в МГУ. Шёл по коридору главного здания — тому самому, где студенты уже тридцать лет пишут на стенах «Ломоносов — наш» — и чувствовал, что ноги его ступают по чему-то великому и одновременно абсурдному. Он нашёл аудиторию, предназначенную для кафедры. Аудитория была маленькая, с окном во двор, с доской, на которой кто-то когда-то написал «Свободу Ангеле» — и никто не стёр.

Жуховицкий постоял. Потом подошёл к доске, взял мел, и написал: «Урок первый. Как понять, где лежат деньги».

Мел скрипнул. В коридоре прошёл студенческий смех.

VI. О том, как был составлен учебный план
Учебный план писали три человека: Жуховицкий, профессор права (тот самый, который всю жизнь учил, что коррупция — это плохо) и методист из министерства, которая не понимала ни слова, но следила, чтобы в плане было достаточно слов «компетенция», «мотивация» и «формирование».

Жуховицкий предложил:

Введение в теорию взаимных финансовых интересов. История вопроса от Древнего Рима до наших дней. Практическое занятие: римский сенатор и современный чиновник — найдите десять различий. (Различий нет.)

Где лежат деньги. Базовый курс. Читается в первом семестре. Студенты учатся видеть денежные потоки в любой ситуации — от закупки карандашей до строительства моста. Экзамен: показать на карте Москвы пять мест, где «деньги лежат», и объяснить, почему именно там.

Теория решалы. Исторический обзор. От стряпчих в судах Российской империи до современных специалистов по «оптимизации». Практикум: студенту даётся адрес конторы и телефон «нужного человека». Задача — дозвониться, договориться, не назвать сумму первым. Оценка — по результату.

Безопасность операций. Самый важный курс. Читается во втором семестре. Темы: «Как общаться в сигнале», «Отель в Турции: выбор номера и проверка на прослушку», «USDT: криптовалюта для тех, кто не хочет объяснять», «Что делать, если пригласили на беседу». Экзамен — ролевая игра: студента «вызывают», он должен продержаться час, не сказав ни одного лишнего слова.

Наследование связей. Семейный семинар. Приглашаются родители студентов. Тема: «Как передать ребёнку то, что нельзя записать на бумаге». Конспекты запрещены. Запись на диктофон — отчисление.

Лоббизм как высшая форма. Выпускной курс. Темы: «Гольф как инструмент государственной политики», «Ресторан вместо кабинета: почему стол важнее стола», «Как сделать так, чтобы тебя не забыли». Дипломная работа: «Мой первый лоббистский проект». Оценивается по тому, сколько человек из списка «нужных людей» студент смог пригласить на защиту.

Профессор права читал план и бледнел.

— Это же... — начинал он.

— Государственно-прикладное, — подсказывал Жуховицкий.

— Но это же...

— Актуально, — подсказывал методист.

— Это же преступление! — наконец сказал профессор права.

— Нет, — сказал Жуховицкий. — Преступление — это когда ты попался. А мы учим не попадаться. Это разные дисциплины. Одна — уголовное право. Другая — наша. Они дополняют друг друга. Раньше у нас была только первая. Теперь будет и вторая. Баланс.

Профессор права посмотрел на методиста. Методист смотрела в окно. За окном был май. Май в Москве — единственный месяц, когда кажется, что всё будет хорошо.

— Ладно, — сказал профессор права. — Но с поправкой: добавьте курс «Уголовно-правовые риски».

— Добавим, — сказал Жуховицкий. — Но в программу четвёртого курса. Когда уже поздно.

VII. О первом наборе
Набор объявили в августе. К September пришло двенадцать тысяч заявлений — больше, чем на любой другой факультет МГУ. Жуховицкий читал заявления и хохотал.

Одно было написано от руки, почерком нервным и торопливым: «Дорогой Михаил! Прочитал ваш пост. Хочу учиться. Мама говорит, что я не умею в люди. Она права. Помогите. Мне 19, я программирую на Python и зарабатываю 60 тысяч в месяц. Это жалко. Я хочу больше. Я устал быть честным».

Другое, написанное с орфографическими ошибками, от сына чиновника средней руки: «Привет. Папа сказал, что если я не поступлю, он меня отправит в армию. А я не хочу в армию. Я хочу как папа. Только умнее».

Третье — от девушки, которая писала так: «Я единственная женщина в отделе закупок. Мужчины думают, что я ничего не понимаю. Я ничего не понимаю. Но я хочу понимать. Мне сказали, что вы научите».

Жуховцкий отобрал триста человек. Тех, кто написал «хочу быть полезным обществу», отсеял сразу. Тех, кто написал «хочу заработать» — взял. Тех, кто написал «хочу, чтобы не поймали» — взял с приоритетом.

VIII. О первом лекции
Первая лекция состоялась первого сентября. Аудитория была большая — большая потому, что ректор, в припадке административной хитрости, отвёл факультету самую просторную аудиторию в здании: «Пусть хоть стены будут академическими», — сказал он.

Жуховицкий вышел к кафедре в пиджаке, без галстука — галстук, по его мнению, был признаком зависимости, а зависимый человек не может быть коррупционером. Аудитория гудела. Триста пар глаз смотрели на него с тем голодным любопытством, с каким смотрят не на профессора, а на человека, который знает, как устроена жизнь.

— Здравствуйте, — сказал Жуховицкий. — Меня зовут Михаил Жуховицкий. Я буду вашим проводником в единственную науку, которая действительно управляет этой страной. Все остальные науки — математика, физика, философия — созданы для того, чтобы вам было чем заняться, пока кто-то другой решает вопрос. Сегодня я научу вас, как стать этим «другим».

Аудитория затихла.

— Первое, что нужно знать, — продолжал Жуховицкий, — это то, что вам врут. Врут с детства. Врут в школе. Врут по телевизору. Врут даже здесь, в МГУ, где на стене висит портрет Ломоносова, который, между прочим, тоже умел договориться — иначе бы ни одной лаборатории не получил. Вам говорят: «Учись, работай, будь честен». А правда — другая. Правда в том, что...

Тут Жуховицкий остановился. Потому что в этот момент дверь аудитории открылась, и вошёл профессор права — тот самый, который всю жизнь учил, что коррупция — это плохо. Он сел в последний ряд, достал блокнот и стал писать.

Жуховицкий посмотрел на него. Профессор права посмотрел на Жуховицкого. Они молчали секунд пять. Потом Жуховицкий продолжил:

— Правда в том, что между преступлением и профессией — тонкая грань. И называется эта грань — «связи». Если у тебя есть связи — это профессия. Если нет — это статья. Наша задача — сделать так, чтобы у вас были связи.

Профессор права писал. Студенты слушали. За окном был сентябрь.

IX. О том, как факультет стал знаменит
Через год факультет «Коррупция» — или, как он значился в документах, «Государственного управления и прикладных социальных коммуникаций» — стал самым известным факультетом МГУ. О нём писали газеты, хотя ни одна газета не писала прямо — все использовали эвфемизмы. «Факультет нестандартных подходов», — писала одна. «Кафедра реальных знаний», — называла другая. Третья, самая смелая, написала: «В МГУ готовят решателей» — и тут же получила выговор.

Жуховицкий стал знаменитостью. Его приглашали на конференции, где он выступал с лекциями, которые нельзя было ни записать, ни цитировать. Он давал интервью, в которых говорил так: «Я не учу коррупции. Я учу эффективности. А то, что эффективность в нашей стране называется коррупцией, — это проблема терминологии, не образования».

Студенты факультета были узнаваемы. Они ходили по МГУ с видом, который бывает у людей, знающих, что через пять лет они будут зарабатывать больше, чем весь физический факультет вместе взятый. Они носили не рюкзаки, а портфели — потому что Жуховицкий в первый день сказал: «Рюкзак — это признак подчинённого. Портфель — признак человека, который пришёл договариваться».

К концу первого учебного года один из студентов — тот, который написал «я устал быть честным» — устроился стажёром в отдел закупок крупной компании. Через месяц он поднял зарплату втрое. Через три — купил машину. Через шесть — его перевели в Москву, в центральную контору. Он написал Жуховицкому: «Спасибо. Я больше не устал быть честным. Теперь я просто не честен — и не устаю».

Жуховицкий прочитал, усмехнулся и показал студентам на следующей лекции — как пример «правильно выстроенной траектории».

X. О том, как профессор права не выдержал
Профессор права продержался два семестра. Он ходил на лекции Жуховицкого, сидел в последнем ряду, писал в блокнот — и бледнел. Иногда он вставал и уходил посреди лекции — и тогда студенты переглядывались и улыбались: они уже знали, что профессор права — это «живой пример того, как не надо».

Однажды, на лекции о «передаче связей по наследству», Жуховицкий сказал:

— Вот, скажем, сидит в последнем ряду профессор. Он всю жизнь учил студентов уголовному праву. Он знает все статьи. Он может процитировать Пленум Верховного Суда. Но его дети не пойдут по его стопам — потому что он не оставил им связей. Он оставил им конспекты. А конспекты, друзья мои, не намажешь на хлеб.

Профессор права встал. Все обернулись. Студенты замолчали.

— Вы, — сказал профессор права голосом дрожащим, — вы не имеете права...

— Имею, — ответил Жуховицкий. — Вот в этом-то и разница между нами. Вы учите студентов, что они не имеют права. А я учу, что имеют. И знаете, кто из нас прав? Тот, кого слушают.

Профессор права ушёл. Больше его на лекциях не видели. На следующий год курс «Уголовно-правовые риски» вёл уже сам Жуховицкий — и вел его так: «Итак, что грозит вам, если вас поймают? Во-первых — не поймают. Но если вдруг — вот статьи. Запомните их. Не для того, чтобы соблюдать. Для того, чтобы знать, чего именно избегать».

XI. О том, как государство не заметило подвоха
Государство, которое придумало факультет, было довольно. Министры докладывали наверх: «Кадровый резерв формируется. Молодёжь обучается передовым методам взаимодействия. Первые выпускники уже трудоустроены в ведущих организациях».

Никто не спрашивал, что это за организации. Никто не спрашивал, какие именно «методы взаимодействия» освоили выпускники. Никто не спрашивал, почему выпускники факультета в среднем зарабатывали в восемь раз больше выпускников остальных факультетов — и почему ни один из них не подал декларацию, в которой доход совпадал бы с тем, что было видно по машине, квартире и часам.

Государство было довольно, потому что государство любит, когда всё организовано. Коррупция, которая раньше была стихийной — как наводнение, как землетрясение — теперь стала плановой. А плановое — это хорошо. Плановое можно учесть. Плановое можно контролировать. Плановое — это не хаос, это система.

И система работала. Выпускники факультета расходились по стране — и везде, где они появлялись, вопросы решались быстрее, договора заключались успешнее, а конкуренты уходили тише. Ничего не менялось — всё было как раньше. Но теперь это было как раньше — с дипломом.

XII. О том, что стало с Жуховицким
Прошло пять лет. Жуховицкий стал заведующим кафедрой, доктором наук (диссертацию написал за неделю, на тему «Оптимизация горизонтальных социальных связей в условиях цифровой трансформации» — и защитил с таким блеском, что оппоненты аплодировали стоя, хотя не поняли ни слова), и человеком, которого знали во всех кабинетах, куда раньше он ходил как проситель, а теперь ходил как эксперт.

Он по-прежнему писал посты в Telegram. Посты стали длиннее, спокойнее, увереннее. В последнем посте он написал:

«Десять лет назад я говорил: начинайте уже сегодня. Сегодня я говорю: вы опоздали. Но не сильно. Факультет набирает. Подавайте. Государству нужны молодые коррупционеры — потому что старые уходят, а коррупция вечна. Приходите. Мы научим вас всему. Кроме одного: как остановиться. Этому мы не научим — потому что не умеем».

Пост набрал сорок тысяч лайков. Палец у читателей, как и просил Жуховицкий, не отвалился.

XIII. Заключение, или О том, как Тараканов стал знаменит
Статс-секретарь Тараканов Пётр Силантьевич, который распечатал пост Жуховицкого и положил его в папку «Срочное», — тот самый Тараканов, который всю жизнь был незаметен, — получил благодарность. Не от министерства — от Жуховицкого. Жуховицкий позвонил ему лично и сказал:

— Пётр Силантьич, если бы не вы, я бы сидел на Патриарших и ел тартар. А теперь я доктор наук и заведующий. Спасибо.

— Не за что, — ответил Тараканов.

— Нет, — сказал Жуховицкий. — За всё. Вы — лучший пример того, о чём я всегда говорил: один человек, который донёс бумагу туда, куда надо, стоит тысячи, которые говорят правильные вещи, но не доносят. Вы — практический интеллект.

Тараканов повесил трубку. Посидел. Потом улыбнулся — впервые за тридцать лет службы. Потом открыл личный кабинет налогоплательщика — проверить, не пришло ли уведомление.

Уведомление пришло. «Уважаемый налогоплательщик! При отсутствии подтверждённых доходов вам предлагается пояснить источник происхождения следующих объектов: квартира на Кутузовском, дача в Подмосковье, автомобиль Mercedes-Benz E-класса...»

Тараканов закрыл ноутбук. Посидел ещё. Потом взял телефон и набрал номер — тот самый, который ему когда-то дал «нужный человек».

— Алло, — сказал он. — Это Тараканов. У меня вопрос. Да, снова. Сколько заносим?

И где-то наверху, в сером министерском здании, где коридоры пахнут казённой краской, а лифты работают через раз, — где-то там, в кабинете с видом на Москву-реку, — сидел человек, который когда-то прочёл записку Тараканова и сказал: «Почему нам раньше никто не говорил?»

Он и теперь не говорил. Он молчал. Потому что ему было хорошо. Потому что система работала. Потому что дипломы выдавали, связи передавали, а палец — не отваливался.

А за окном была Москва. И Москва молчала тоже — с тем спокойным равнодушием, с каким молчат только города, которые видели всё, и уже ничему не удивляются.

Конец.