Shalfey северный роман. Глава 34 арх

    Глава 34 (архивная)


  За двое суток Март не проронил ни слова. Даже не здоровался. Ирсен тоже молчала.

  — Ты только не пропадай в свой деревенский дзен, не поговорив, пожалуйста… — спохватившись к вечеру второго дня, попросила она.

  Написав «угу», Март дал понять, что все же не против общения. Но многословить ему теперь не хотелось. И уж тем более кого-то «вампирить». Поэтому решил показать Ирсен то, что написалось у него прошлой весной, но попалось на глаза почему-то именно сегодня. И попалось кстати. Все лучше чем просто болтать, безуспешно пытаясь выяснить невыясняемое.

  «Я всегда воспринимал свой день рождения исключительно как персональный праздник, — писал Март ясным солнечным утром, в свой собственный день Р. — И этот день я посвящал только себе. Но в этот раз, сорок первый по счету, размышляя, стоит ли звонить матери или достаточно того, что приеду к ней в гости вечером, я вдруг задумался, что особенным этот день является не столько для меня, сколько для нее — самого первого и самого важного человека в моей жизни! Имея уже взрослого сына, я вдруг представил, что чувствовал бы, если бы еще и сам родил его… Если бы эта новая, продолжившая меня жизнь вышла из меня самого, из моей плоти и крови, и была моим прямым продолжением — буквально. И я осознал, что этот день — день рождения — это не день появившегося на свет ребенка и не день ребенка, уже выросшего и ставшего взрослым, нет! Я понял, что этот день и есть тот самый — настоящий — День матери. И если кого-то стоит поздравлять в этот день, то именно ее, самого первого и самого главного человека в моей жизни. И я понял, что позвонить необходимо. И позвонить необходимо прямо сейчас!»

  — Мои поздравления! — завершил Март лаконичной подписью, поздравив таким образом Ирсен с днем рождения дочери.

  — Спасибо! — поблагодарила она. И — прислала ему поцелуй.

  Не зная, что ответить, Март промолчал.

  — Ты, пожалуйста, не надумывай ничего, — чуть позже писала она, поскольку за это время Март опять не проронил ни слова. — Я могу тебя не понять, ты можешь меня не понять… В этом нет ничего страшного! Все можно объяснить! Могу сказать за себя: я совершенно теряюсь, когда не могу понять, что ты имеешь в виду и что ты хочешь от меня в этой ситуации! Это вышибает! Я теряю какую-то жизненно необходимую опору! Я не знаю, как тебе правильно объяснить… Понимаешь… Ты — мой шкаф. И получается, что спрятаться больше некуда! Ну, да, возможно, мое будущее — покой в психушке! Что поделаешь… Там тоже люди живут. Я не знаю, что со мной не так, но почему-то все требуют понимания, и никто не хочет услышать меня! Единственный выход, если уж совсем допекут, послать всех в далекую дорогу, а иногда и по прямому назначению! Статус стервы дает хоть какой-то шанс. Но это же не выход… — с грустью завершила она.

  Зная от матери, что у Ирсен действительно сегодня выдался непростой день, Март предложил напрасно не переживать, тем более из-за него, в свою очередь заверив, что все понимает, понимает, что она постоянно в делах и заботах, поэтому не в состоянии вникать в мелочи, как делает это, например, он, лежа целыми днями в одиночестве, имея одного собеседника и единственный разговор за весь день.

  — …тебя в тот день подсосали, подвампирили и подспрутили, наверное, в других местах, — объяснял он в большей степени самому себе. — А попав в тупик в разговоре со мной, ты все это ощутила и экстраполировала это ощущение на наше общение и на меня, связав свое состояние с моим настойчивым любопытством, — попытался он сконструировать обоюдоприемлемую версию случившегося. — Я понимаю это и повторяю еще раз: не переживай. Забудем об этом. Но если когда-нибудь ты почувствуешь, что твоя энергия уходит из-за меня, то лучше сразу дай знать, ведь всякое может быть. Настроение и энергетика могут не совпадать в определенные времена, и я не хочу делать тебе нехорошо и решать за твой счет какие-то свои проблемки. Мир, взаимные улыбки и приятные легкие разговоры будут в нашем приоритете, ладно? И мне приятно быть шкафом, в который кто-то может спрятаться. Это… Это просто приятно! — улыбнулся Март, ощутив тепло от этой уютной мысли. — Кстати, я давно замечал одну твою беду. Я могу ошибаться, но мне иногда кажется, что ты боишься сглупить — и поэтому находишься в постоянном напряжении во время общения. По крайней мере, со мной. И это напряжение может выматывать тебя и опустошать. Это тяжело. Я уже говорил тебе, что с глупостями веселее. И это действительно так! Я частенько смеюсь над собой, над своими косяками, и мне это нравится! Тогда как раньше я тоже напрягался. Отпусти себя, будь собой, ошибайся, глупи! И если что-то не понимаешь или забыла, или упустила из виду — так и скажи об этом, ничего страшного в этом нет! Это мне легко на компьютере прогнать историю переписки и освежить все в памяти, не имея срочных дел. А в телефоне это сделать труднее, да еще при постоянных делах и занятиях. И я почти уверен, что напрягаешься ты только со мной. Но я знаю, что ты умная, сообразительная и любознательная и доказывать это постоянно нет никакой необходимости, даже, наоборот, видя, как ты напрягаешься, я иногда улыбаюсь! Улыбаюсь по-доброму, конечно! А стервозность это не выход. Тем более, если это статус и привычка. Но иногда и это качество необходимо, так как некоторые люди только такое обращение и воспринимают серьезно, что поделать… многогранность и непредсказуемость — наше все! И я думаю, что с тобой «всё так»! Просто, ты всегда готова помочь и позитивно реагируешь. И людям это нравится. И они этим пользуются. И привыкают к этому. И считают само собой разумеющимся. И это нормально: таково большинство человеков. Аристотель не так давно сказал ведь очень правильные слова, которые я записал еще в юности: «Идеальный человек испытывает радость от того, что делает благодеяния другим; но ему стыдно принимать их от других. Возвышенные натуры творят добро, низшие натуры принимают его». Так он сказал. И это очень полезные слова. И они стали одним из моих девизов на протяжении всей моей жизни, — завершил Март любимой цитатой, в очередной раз сам себя этим и подбодрив.

  — Спасибо, — поблагодарила Ирсен. — А можно… я сейчас не буду ничего отвечать, а просто пойду спать… в шкафу?

  Март не возражал. В животе стало еще теплее.