Внутри меня

Внутри меня — не сознание. Внутри меня — коммуналка. Коридор, где никогда не выключают свет, кухня, где кто-то постоянно оставляет грязную чашку, и шесть комнат, в которых живут те, кого я не приглашал. Они не уходят. Они не могут. У них прописка.

В первой комнате — отец. Он не умер. Он просто переехал внутрь, той осенью. Курит в форточку и говорит: «Ты всё делаешь не так». Я прощаю его. Не потому что он хороший. А потому что стены тонкие. Если я начну кричать, проснутся остальные.

Во второй — первая любовь. Она не постарела. Внутри никто не стареет. Это снаружи ты лысеешь, учишься пить кофе без сахара и говорить «нормально», когда всё вокруг горит. А внутри ей всё ещё семнадцать, и она всё ещё уходит, не оборачиваясь. Я прощаю её за то, что она не обернулась. Если бы обернулась, я бы не стал тем, кто сейчас это пишет. Возможно, стал бы счастливее. Но кто говорит о счастье в коммуналке?

В третьей — я. Не тот, кем я стал. Тот, кем я мог бы стать. Он сидит на подоконнике, болтает ногами и смотрит на меня, как на ошибку в диктанте. У него всё получилось. У него нет долгов, бессонницы и привычки проверять дверь в четыре утра. Я прощаю его каждое утро. Каждое утро он отвечает: «А я тебя — нет». Это честно. Внутри вообще всё честно. Врать умеют только снаружи.

В четвёртой — странный человек, которого я не знаю. Он похож на налогового инспектора. Говорит: «Ты ничтожество». Я прощаю его. Без него я бы забыл, что такое ирония. Он мой личный редактор. Вычёркивает всё лишнее. Иногда вместе с людьми.

В пятой — лучший друг. Он спился. У него дрожат руки, и неряшливая когда-то дорогая одежда. Он говорит: «Я устал». Я прощаю его. Он единственный, кто не требует от меня чудес. Просит только не включать свет.

В шестой — никого нет. Комната пуста. Но дверь открыта. Иногда оттуда пахнет чужими духами. Иногда — больницей. Иногда — морем, которого я никогда не видел. Я редко туда захожу, просто для того, чтобы оставить там чашку чая. На всякий случай. Вдруг тот, кого я ещё не знаю, появится там.

Как я прощаю их всех? Я не выселяю. Это и есть прощение. Не «я тебя отпускаю». Отпустить можно того, кто снаружи. Эти — внутри. Их не отпустишь. Их можно только прописать. Выдать внутренний паспорт. Поставить на довольствие. Объяснить: ты можешь жить здесь, но не имеешь права управлять моими руками. Ты можешь говорить, но не моим голосом. Ты можешь плакать, но не в моей постели.

Иногда я устраиваю общее собрание. Мы садимся на кухне, пьём чай с дешёвым вафельным тортом и решаем, кто сломал кран с горячей водой. Все молчат. Потом отец говорит: «Ты сам виноват». Первая любовь говорит: «Ты слишком много думаешь». Мой лучший «я» говорит: «Ты мог бы быть счастлив». Незнакомец кивает. Друг молчит. И тогда я говорю: «Ладно. Прощаю. Но в следующий раз»...

Ирония в том, что простить тех, кто внутри, легче, чем простить себя. Себя я держу на лестничной площадке. Без комнаты. Он стоит там, прислонившись к стене, и ждёт, когда я открою дверь. Но я не открываю. Потому что если впущу — он займёт весь дом. А у меня там и так не хватает места.

Мистика? Нет. Архитектура. Сознание — это не храм, это общежитие. И если ты научился жить с теми, кто внутри, ты уже почти святой. Или почти сумасшедший.

28.09.2026