Невеста пустыни. Первый бой 5

Сорок дней и сорок ночей шли женщины по пустыне.

Они шли не как воины — воины идут строем, с барабанами и знамёнами. Они шли как тени, как те, кто знает, что их ищут, и кто сам ищет. Они шли по тропам, которые знала Энната, жена пастуха, — тропам, по которым ходили только верблюды и скорпионы. Они шли днём, когда солнце палило так, что камни трескались, и ночью, когда луна превращала песок в серебро.

Сначала было трудно. Так трудно, что некоторые падали на песок и не могли встать. Их ноги, привыкшие к мягким циновкам и прохладной глине домов, покрылись пузырями, которые лопались и кровоточили. Их руки, привыкшие к веретену и глиняным кувшинам, не умели держать меч — он выскальзывал, тяжёлый, чужой, как живое существо, которое не хочет быть оружием.

Аталья шла впереди. Она несла меч Джерба, и этот меч был для неё не обузой, а памятью. Каждый раз, когда ей хотелось упасть, она думала о том, как Джераб падал за неё, как он закрывал её своим телом, как его широкая спина стала последнее, что увидел их сын. И она шла дальше.

Ниса, старая жена старейшины, шла позади. Она была слаба, её колени дрожали, но она не отставала. Она несла не меч, а мешочек с травами — она знала, как лечить раны, как останавливать кровь, как варить горький отвар, который даёт силы идти, когда тело говорит: «хватит».

Лалита, та, что умела стрелять из лука, несла свой лук — маленький, сделанный её отцом из рога горного козла и жил антилопы. Она несла его, как несут ребёнка, и каждый вечер, когда они останавливались у скудного источника, она чистила тетиву и проверяла стрелы.

Атур, вдова кузнеца, несла маленький горн — тяжёлый, неудобный, но она не расставалась с ним. Потому что она знала: мечи тупятся, наконечники стрел ломаются, и если они не смогут чинить оружие сами, они умрут в пустыне, как умирают все, кто идёт в неё без ремесла.

На десятый день они нашли воду. Не родник, не колодец — а скрытый источник, о котором знала только Энната. Вода была тёплой, с привкусом железа, но они пили её, как пьют вино на пиру, и смеялись впервые за много дней. Смех был странным — хриплым, непривычным, как будто они забыли, как смеяться. Но они вспомнили.

На пятнадцатый день они нашли кровь.

Они вышли на след каравана — того самого каравана, который шёл за ханаанскими воинами. Торговцы, везущие ткани, благовония, рабов. Они не знали, что идут за войной. Они шли, потому что так было заведено. И ханаанеи напали на них на рассвете, и убили всех, кто сопротивлялся, и забрали всё, что можно было унести.

Женщины нашли тела. Десять мужчин, две женщины, трое детей. Все они лежали в песке, и песок был красным вокруг них. Песок пил кровь, как пьёт воду, и не мог напиться.

Аталья подошла к телу старика. У него была седая борода и добрые морщины вокруг глаз. В его руке был зажат мешочек с благовониями — он торговал ладаном, тем самым ладаном, который горел в храме Бэла, тем самым ладаном, под запах которого жрецы резали детей.

Аталья взяла мешочек. Она открыла его, и запах ладана ударил ей в лицо — сладкий, густой, знакомый до тошноты. Она вспомнила храм. Вспомнила канал. Вспомнила свою дочь, которую унесли под белым покрывалом, и которая плакала, пока звук не растворился в шёпоте пустыни.

Она бросила мешочек в песок.

— Они убивают всех, — сказала она. — И торговцев, и детей, и тех, кто идёт с миром. Они не различают. Для них все — либо жертва, либо враг.

Ниса подошла к ней.

— Значит, мы тоже не будем различать, — сказала она. — Мы будем убивать их всех. Всех, кто носит их знак. Аталья посмотрела на неё. В глазах старой женщины не было жалости. Там была только сталь — та самая сталь, которой они учились владеть.

В этот день они начали учиться по-настоящему.

Лалита учила их стрелять из лука. Она ставила мишени — камни, обмотанные тряпками, — и заставляла женщин стрелять снова и снова, пока их пальцы не начинали кровоточить, пока тетива не врезалась в предплечья до синяков.

— Лук — это не палка со струной, — говорила она. — Это продолжение вашей руки. Ваша рука — это продолжение вашего сердца. Когда вы стреляете, вы не целитесь глазами. Вы целитесь болью. Вы стреляете тем, что у вас отняли. И тогда стрела не промахнётся.

Атурия учила их точить мечи. Она развела маленький костёр, поставила горн, и одна за другой женщины приносили ей оружие — мечи, отнятые у убитых торговцев, наконечники копий, ножи. Атурия клала их в огонь, и огонь делал их мягкими, а потом клал в воду, и вода делала их твёрдыми.

— Меч — это не просто сталь, — говорила она. — Это характер. Сначала его нужно сломать огнём, чтобы он стал послушным. А потом закалить водой, чтобы он стал твёрдым. Так и мы. Нас сломала боль. Теперь нас закалит месть.

Энната учила их ходить по песку бесшумно. Она показывала, как ставить ногу — сначала пятку, потом всю ступню, как перекатывать вес, как дышать, чтобы не сбиться. Она показывала, как прятаться в складках дюн, как сливаться с камнями, как становиться невидимой.

— Пустыня — это не враг, — говорила она. — Пустыня — это мать. Она научит вас прятаться, если вы будете слушать. Она научит вас находить воду, если вы будете терпеливы. Она научит вас убивать, если вы перестанете бояться.

И женщины учились. Их тела менялись. Их руки, которые раньше были мягкими, покрылись мозолями. Их ноги, которые раньше были нежными, стали твёрдыми, как кожа. Их лица, которые раньше были красивы той хрупкой красотой, которую ценят в невестах, стали другими — обветренными, загорелыми, с глазами, которые научились видеть в темноте.

Они перестали быть жёнами, дочерьми, матерями. Они стали сёстрами. Они стали одним телом, одной волей, одной болью, которая стала их силой.

На двадцатый день они нашли их.

Это был маленький отряд ханаанских воинов — двенадцать человек. Они шли обратно в свои земли, нагруженные добычей. С ними было трое пленников — молодые женщины, связанные верёвками, во рту кляп, чтобы не кричали. Их вели на жертву.

Аталья увидела их издалека. Она увидела связанных женщин, и что-то в её груди сжалось, как сжимается кулак перед ударом. Она вспомнила свою дочь. Она вспомнила, как её вели под белым покрывалом. Она вспомнила, как она кричала, и как никто не услышал.

Она собрала женщин. Их было тридцать семь. Против двенадцати воинов.

— Мы не будем сражаться в открытую, — сказала она. — Мы не воины. Мы — тени. Мы ударим на рассвете, когда они спят. Мы ударим быстро. Мы ударим так, чтобы никто не успел крикнуть.

Они ждали до рассвета. Они лежали в дюнах, как змеи, и песок был холодным под их телами, и холод проникал в кости, но они не шевелились. Они смотрели, как лагерь врагов засыпает, как часовые начинают клевать носом, как огонь в костре становится меньше и меньше.

А потом пришло время.

Лалита первая пустила стрелу. Тихо, почти беззвучно. Часовой упал, даже не успев понять, что произошло. Потом женщины бросились вперёд. Они бежали по песку, и их волосы развевались, и их мечи блестели в свете первых лучей солнца.

Бой был коротким. Воины ханаанеев проснулись от криков и бросились за оружием, но женщины были уже рядом. Они били не как воины — они били как те, кому нечего терять. Они били с яростью, которая страшнее любого умения. Они били, и каждый удар был за их дочь, за их мужа, за их сына, за их отца.

Девятерых они убили сразу. Трое попытались бежать. Энната догнала их первой — она бежала по песку так быстро, как бегают только те, кто вырос в пустыне. Она ударила одного в спину, и он упал лицом в песок. Другого она ударила по ногам, и он упал на колени, и тогда Ниса, старая Ниса, подошла к нему и перерезала ему горло своим маленьким ножом для трав.

Третий сдался. Он бросил меч и поднял руки, и в его глазах был такой ужас, что некоторые женщины дрогнули. Но Аталья подошла к нему, и в её глазах не было жалости.

— Ты убивал детей, — сказала она. — Ты не заслуживаешь жалости.

Она ударила его мечом Джераба, и он упал, и песок выпил его кровь, как пьёт воду.

Они стояли над телами, и их дыхание было тяжёлым, и их руки дрожали. Некоторые из них никогда раньше не убивали. Некоторые плакали — не от страха, а от того, что поняли: они перешли черту, из которой нет возврата. Они больше не были теми женщинами, которые плакали у бассейна в оазисе. Они были кем-то другим.

Аталья подошла к связанным женщинам. Она разрезала им верёвки мечом Джераба. Она сняла кляпы с их ртов.

— Вы свободны, — сказала она.

Женщины смотрели на неё с ужасом и благодарностью. Они не понимали, кто перед ними — спасительницы или новые убийцы.

— Идите в Пальмиру, — сказала Аталья — Идите к храму Аллат. Скажите им, что мы идём. Скажите им, что мы вернёмся не как жертвы. Как амазонки.

Женщины побежали, оглядываясь, и скоро исчезли за дюнами.

А Аталья обернулась к своим. Их было тридцать семь. И все они были живы. И все они были другими.

— Это была первая, — сказала она. — Но не последняя. Мы пойдём дальше. Мы найдём их всех. И мы вернём то, что они у нас отняли.

Она подняла меч Джераба, и лезвие блеснуло в свете утреннего солнца. И тридцать семь женщин подняли свои мечи в ответ.Это уже были не плачущие вдовы .Они - тени, которые научились убивать.

И пустыня, которая видела многое, на мгновение замерла. Потому что она чувствовала: что-то изменилось навсегда.