Тьма египетская

Из книги "Корреспондентские застольные".

Она пала на город не сразу. И ничто даже не предвещало такого развития событий. А до Египта, откровенно говоря, было далековато.
 
Я неторопливо хромал с очередной перевязки. Как вот уже целую неделю каждый день с тех пор, как попал в городскую ашхабадскую больницу, поскольку в окружном госпитале специалистов нужного профиля не оказалось. Вот меня и отправили на гражданские хлеба. «Для опытов»: на мне опробовали новый метод лечения с помощью лазеров. Одним лазером выжигали болячку, а другим - неоново-гелиевым - потом ожог заживляли.

…До «моего» двухэтажного корпуса оставалось пройти метров тридцать, как вдруг на улице начало стремительно желтеть. Именно желтеть. Стало как-то не по себе, поскольку было непонятно, что происходит. Пока доковылял до крыльца, наступили отвратительные и тревожные жёлто-коричневые сумерки, задул-зашелестел горячий ветер, больно секущий лицо колючими песчинками. Когда поднялся на второй этаж и посмотрел в окно, — вокруг уже простиралась та самая тьма. Ашхабадская, если хотите. И за считанные минуты яркий солнечный день превратился в глухую ночь с воющей во мраке пыльной бурей. Тусклую, висящую на коротком витом шнуре стоваттную лампочку на столбе у входа в корпус, мотало во все стороны. В живом стонущем мраке она казалась невезучим светлячком, который беспорядочно мечется из последних сил, стараясь увернуться от ловких липких языков гигантских хамелеонов-невидимок.

Напротив крыльца высился старый, с большой кроной карагач. С могучим, перекрученным стволом в три обхвата. И там, в бушующей свистопляске песка и ветра, к этому стволу жались люди. В основном пожилые туркмены и туркменки из числа больных и обслуживающего персонала. Закутанные с головой во что придётся, они в рваном, мельтешащем свете жёлтой лампочки-светлячка, являли собой странное, апокалиптическое зрелище. Их чёрные, непроницаемые тени метались по всему двору в причудливых изломах. А главное, было непонятно, почему эти люди не идут в корпус. Неожиданно вспомнил, как они спешили мне навстречу, когда я ковылял к крыльцу. Ну и не выдержал:

— А чего это народ там делает, а? Чего не заходит-то? — спросил, ни к кому в палате конкретно не обращаясь.

Ответил какой-то очень не молодой пациент:

— Просто в 1948 году точно так же было перед землетрясением. А оно полностью разрушило Ашхабад. Одна только русская полковая церковь уцелела дореволюционной постройки. Вот люди и опасаются…

Всё-таки сама по себе пыльная буря не так страшна, как мне показалось поначалу. Да ещё в городе.

Но, как выяснилось позже, она натворила дел в столице Туркмении. Было много поломанных и даже упавших деревьев, порванных проводов, унесённых с крыш телевизионных антенн, повреждённых машин. Хорошо хоть, что обошлось без жертв.

А вот наш редакционный фотограф Саша Козлов пострадал. Относительно, конечно, но тем не менее. Он как раз возвращался из Дома печати, куда ходил забирать готовые клише. Ну и был настигнут по пути на таком участке привычного маршрута, где вообще некуда укрыться от стихии. В редакции с нетерпением ждали старшего прапорщика, а пришёл фактически песочный человечек. Плюющийся, изъясняющийся витиевато и заковыристо, потрясающий стареньким «дипломатом», в котором громыхали цинком пластины клише. Шерстяная ткань формы и зелёной фуражки забилась пылью до такой степени, что щётка мало что смогла исправила. Так что пришлось потом Сашиной жене устраивать грандиозную стирку с предварительным отпарыванием погон и петлиц. А фуражку Саня "через завсклад, товаровед" новую себе приобрёл.

Продолжалось вышеописанное стихийное бедствие где-то чуть больше двух часов, а казалось, что гораздо дольше. Вскоре начало понемногу светлеть, а затем, как ни в чём не бывало, вновь показалось солнышко. Только светило оно не слишком ярко, не в силах пробиться сквозь висящий над городом бледно-рыжий пылевой смог. При установившемся полном безветрии он ещё долго оседал вниз.

В нашем корпусе на подоконниках, на тумбочках, на кроватях, в углах помещений — везде был песок. Даже в обеденных блюдах. Общими усилиями порядок навели. И сами помылись-освежились.
Потом я валялся на больничной койке и пытался представить, как эта же буря вы-глядела бы в пустыне, где вокруг только громадные песчаные барханы и больше ничего. Получалось жутко.

В кино это раньше видеть, конечно, доводилось, но воспринималось как-то абстрактно и отстранённо, как какое-то экзотическое приключение, к которому ты не имеешь никакого отношения. А теперь личными впечатлениями обзавёлся, понимая при этом, что они всё же далеко не полные. Учебные, что ли, облегчённо-ознакомительные.

Поскольку не лежал я на раскалённом песке бок о бок с верным верблюдом или конём, укрытый… ну чем… да вот хоть толстым стёганым полосатым халатом. Или там попоной. Не обливался потом, не глох от воя ветра, не задыхался, мучительно выплёвывая сухие, шершавые сгустки песка… не чесал горячим стволом маузера взопревший лоб… и наших что-то долго нет… должны бы уже быть, а - их всё нет… только ящерица юркая и весёлая норовит за шиворот залезть… Да что за бред? Какой ещё маузер?! Какая-такая ящерица?!

А просто заснул я на чистом белье в палате. Светлой, тихой, безопасной. И большой стеклянный графин со свежей прохладной водой на тумбочке стоит — только руку про-тяни.