Тени на террасе

Дождь начался еще в Милане и преследовал нас до самого озера Комо. Он был мелким, нудным, похожим на серую пыль, которая оседала на воротниках пальто и не смывалась даже вином. Мы сидели на веранде маленького пансиона, где когда-то останавливались английские леди с зонтиками, а теперь жили мы — трое мужчин, у которых не было ни прошлого, ни будущего, только это промозглое «сегодня».

Готтфрид молчал уже час. Он смотрел на воду, где рябь разбивала отражения гор, и вертел в пальцах пустую рюмку. Его руки слегка дрожали — не от холода, а от того, что в них слишком долго держали тяжесть. Он был архитектором до войны. Теперь он строил только планы на завтра, которые никогда не сбывались.

— Еще одна бутылка? — спросил я.

Он не ответил. Только кивнул, словно это движение стоило ему усилий.

Я подозвал официанта. Мальчишка лет семнадцати, с лицом, на котором еще не высохла детская припухлость, но глаза уже были стариковскими. Он принес вино и стаканы, поставил их на мокрый столик и исчез, словно тень.

— Он похож на Эриха, — вдруг сказал Готтфрид.

— Кто?

— Официант. Тот же взгляд. Помнишь Эриха? Он всегда смотрел так, будто извинялся за то, что еще жив.

Я помнил. Эрих был сапером. Он погиб за неделю до конца, разбирая мину, которая оказалась старше него самого. Мы тогда напились впервые за месяц. Не от горя — от усталости. Горе пришло позже, когда мы поняли, что больше не умеем плакать.

— Перестань, — сказал я. — Это просто мальчик. Он не виноват.

— Никто не виноват, — Готтфрид горько усмехнулся. — В этом и проблема. Мы все не виноваты. И все же мы здесь. Пьем кислое вино на берегу красивого озера и не знаем, что делать с руками.

Слева от нас сидел третий — Ленц. Он был врачом. Настоящим врачом, который штопал людей, как старые носки, и верил, что смерть — это просто болезнь, которую когда-нибудь научатся лечить. Война убила в нем эту веру. Теперь он пил коньяк стаканами и смотрел на всех так, будто ставил диагноз.

— Я видел сегодня женщину, — сказал Ленц, не поворачивая головы. — Она продавала цветы на набережной. У нее были руки, как у моей матери. Те же вены, та же сухая кожа. Я хотел купить букет, но не знал, кому его отдать.

— Себе, — сказал я.

— Себе не дарят цветы. Это как писать письмо без адреса.

Мы замолчали. Дождь усилился. Вода в озере стала темной, как чернила. Где-то далеко, за поворотом дороги, зажегся фонарь. Он мигнул дважды и погас — то ли от ветра, то ли от старости.

Готтфрид налил вино. Его движения были механическими, как у заводной куклы. Он налил до краев, хотя обычно наливал на треть. Вино перелилось через край и растеклось по столу красной лужицей. Никто не вытер.

— Знаешь, что я вспоминаю чаще всего? — спросил он. — Не бои. Не кровь. Я вспоминаю, как мы сидели в окопе, и кто-то — не помню кто — начал напевать «Лили Марлен». Тихо так, почти шепотом. И мы все подхватили. И на минуту стало не страшно. Всего на минуту. А потом снаряд упал в двадцати метрах, и мы снова стали зверями.

— Я помню, — сказал Ленц. — Это был Пауль. Он умер на следующий день.

— Пауль, — повторил Готтфрид. — Точно. Пауль. У него были рыжие волосы и веснушки, как у девочки. Он боялся темноты. А умер днем. В солнечный день. Ирония.

Мы снова замолчали. Молчание было густым, как сироп. Оно заполнило все пространство между нами, и в нем не было места для слов. Мы были чужими друг другу и в то же время ближе, чем братья. Нас связывало то, о чем нельзя говорить вслух. То, что мы носили в себе, как осколок, который слишком глубоко засел, чтобы его можно было вытащить без боли.

Официант снова появился. Он принес счет. Готтфрид посмотрел на цифры и рассмеялся — коротко, безрадостно.

— Семь лир, — сказал он. — За вино, которое мы даже не почувствовали. За вечер, которого не было. За жизнь, которую мы не выбрали.

Он бросил на стол смятую купюру и встал. Его фигура в полумраке казалась слишком худой, слишком хрупкой. Он посмотрел на озеро, на горы, на дождь.

— Я пойду, — сказал он. — Мне нужно пройтись.

— Ты вернешься? — спросил я.

Он не ответил. Просто пошел вниз по каменным ступеням, к воде. Его шаги были ровными, но какими-то неживыми, словно он шел не по земле, а по тонкому льду.

Ленц налил себе еще коньяка. Выпил залпом. Поморщился.

— Он не вернется, — сказал он.

— Знаю.

— Мы все не вернемся. Не в том смысле, что умрем. А в том, что нас больше нет. Есть тела, есть имена, есть привычки. Но нас — тех, кто смеялся, кто верил, кто хотел жить — нас больше нет. Мы — тени. Тени на террасе.

Он встал, покачнулся, но удержался. Посмотрел на меня долгим взглядом.

— Ты знаешь, что самое страшное? — спросил он.

— Что?

— То, что мы привыкнем. К тишине. К вину. К тому, что больше не больно. Мы станем нормальными. И это будет конец.

Он ушел. Я остался один. Дождь стучал по крыше, как чужие шаги. Я смотрел на озеро, на огни на противоположном берегу, на темную воду, которая не отражала ничего.

Я налил себе последний стакан. Вино было теплым и безвкусным. Я выпил его медленно, думая о том, что завтра мы уедем. Готтфрид — в Гамбург, к сестре, которая не узнает его. Ленц — в Берлин, в клинику, где он снова начнет лечить людей, которые не хотят жить. А я — в никуда. У меня не было адреса. У меня не было дома. У меня была только эта терраса, этот дождь и это вино.

Я встал. Ноги были ватными. Я подошел к краю веранды и посмотрел вниз. Готтфрид стоял у самой воды. Он не двигался. Просто стоял и смотрел на озеро. Его тень расплывалась по мокрому песку, как чернильное пятно.

Я не стал его окликать. Я знал, что он не обернется. Мы все смотрели в одну сторону — в прошлое, которого нельзя вернуть, и в будущее, которого не будет.

Дождь продолжал идти. Он смывал все: наши следы, наши надежды, нашу боль. И в этом было что-то похожее на милосердие.

Я закурил. Сигарета была сырой и не тянулась. Я бросил ее в воду и пошел к выходу. Завтра будет новый день. Такой же серый, как этот. Но мы будем жить. Потому что у нас не осталось ничего другого.

Мы будем жить. Даже если это не имеет никакого смысла.