Вермеера убили, т. е. разгадали

Важное предисловие к этой заметке. Вермеера я очень люблю. В моей личной табели о рангах он входит в число «трех В» (Ватто, Веласкес, Вермеер), которые идут сразу после божественных и гениальных «двух Р» (Рубенс и Рембрандт). Я обожаю, как и Дали, его миниатюрную «Кружевницу» из Лувра с ее кроваво красными нитями и некоторым даже оскалом. Я люблю и ценю его способность к цвету и свету. Лично я не все картины из без того скудного вермееровского канона отношу к его руке. Но Вермеера я правда очень люблю, хотя совершенно не считаю его загадочным и таинственным. Вермеер как раз предельно прост и прозрачен как слеза. И он очень голландский, хотя ему уже полтора века настойчиво пытаются навязать какую-то странную интернациональность и всемирность, как телевизионный английский деревенщине, реднеку, хиллбилли из Кентукки.
Вермеер очень голландский художник, но создавали его, как сегодняшнего Вермеера, в середине 19 века. Он должен был стать эдаким анти-Рембрандтом со своей нотой недосказанности, таинственности и жирной такой «загадошности». 19 век как-то особенно начал любить тайны, ну а 20 век с такой вымученной таинственностью порезвился на славу.
Строго говоря. вермеер появился до Вермеера, как идея, как запрос. Затем случился очень странный кастинг на его картинный канон, который первоначально составлял чуть более 70 картин. Что-то определили по подписи (сегодня лишь 25 из 34-35 картин Вермеера имеют подпись художника, хотя и с его подписью оооооооочень много вопросов и неясностей), что-то подогнали сугубо стилистически и по принципу загадочности и художественного качества, благо очень многие малые голландцы ничуть, ни на каплю не уступали в живописном ремесле тому Франкенштейну, которого мы сегодня именуем кличкой Вермеер Делфтский.
Тогда несколько картин стырили из наследия Хоха и Метсю, Эллинги и Вреля, Стена и Терборха, Сорга и Корнелиса де Мана, Эммануэля де Витте и Юстуса ван Геела, Яна ван дер Лана и даже Мельхиора де Хондекутера, этого птичьего Рафаэля, разумеется и Вермеера из Харлема. Сама многолюдность такой вермеерообразной малоголландской массовки показательна. Затем украденное вернули, но не все. Все же я считаю «Уличку», эту кирпичную, урбанистическую симфонию, работой не менее великого Питера де Хоха.
Вермеер – это сугубо искусствоведческий конструкт, созданный по принципу эдакого монтажа, или если угодно вырезки. Его канон постоянно подгоняется под некую изначальную установку, он постоянно дышит и пульсирует, как это сейчас происходит с Босхом и Рембрандтом, Леонардо и Микеланджело, Брейгелем и Дюрером, Ван Эйком и Караваджо. Однако некие остатки реальности, некая художническая натура, живописная плоть. память живописного тела вермееровского постоянно сопротивляется такой вырезке. Вермеер постоянно проговаривается. Вермееровский сопромат выражается в том, что он постоянно норовит оказаться слишком голландским и слишком витальным, слишком живым, чем это было задумано демиургами вермееровского канона. В реальном Вермеере часто не достает вермеера.
Стоит уже говорить о вермеере, как о неком духе, неком над-качестве, которое живет в работах других художников – вроде грандиозного дублинского диптиха Метсю. Черт, вермеера можно обнаружить даже в ряде работ Мириса, кто бы мог подумать. Он живет в до-амстердамском де Хохе, его часто можно встретить в таких тихих малоголладских жанристах, как Я. Врель и Э. Бурсе, Эллинге и де Мане. Много вермеера в Терборхе и иногда даже шумном и трикстерском Яне Стене, который на самом деле был виртуознейшим живописцем.
А вот в железобетонном вермееровском каноне, на удивление, часто обнаруживается недостаточность вермеера, как, например, в аномальной «Аллегории веры», причем веры католической, из Метрополитен-музея, которая, кстати, в 19 веке успела некоторое время пожить в российской частной коллекции. Наверное, это самая невермееровская картина во всем Вермеере. Ее так и тянет сравнить с точно такой же аллегорией фламандца Тенирса Младшего из Эрмитажа. Но, к сожалению искусствоведов, эта картина снабжена железобетонной подписью и неоспоримым провенансом. Она точно была в списке имущества художника.
Или дрезденские аномалии в вермееровском каноне. Во-первых, совершенно аномально проста и слишком голландская ранняя «Сваха», чувственная, жирная, по-голландски витальная и даже немного пошловатая. Но она, к досаде искусствоведов, подписана и, что еще хуже, датирована, а это огромная редкость в вермееровском каноне. И никак ее игнорировать невозможно, хотя и случаются время от времени попытки ее из этого пресловутого канона изганть.
Во-вторых, реставрация 2021 года дрезденской «Девушки, читающей письмо у окна» обнаружила огроменного, на четверть картины Амура, который…ну слишком голландский, слишком пошлый. И самое страшное – он сотворяет эдакое убиение Вермеера, он способствует его «разгадке», что для вермеера  сущая смерть. Теперь очевидно, что девушка у окна читает любовное письмо. И собственно все. Занавес. Цирк из интерпретаторов, толкователей, гурманов тайн и загадок может разъезжаться, свернув свои аляповатые и пошловатые интеллектуальные декорации.
Вермеер оказывается всего лишь голландцем, конкретным, малым, делфтским, как и десятки других. Амур к тому же пожирает столь ценимые публикой и искусствоведами вермееровские пустоты. Оказывается, этого огромного, наглого и пошлого пупса Амура кто-то закрасил. Абсолютно точно не сам Вермеер. Под красочным слоем обнаружился и старый лак, и копоть. Кто-то, кто конструировал вермеера, отчетливо понимал, что Амур тут лишний. А сейчас дрезденская девушка с письмом висит, как оплеванная, потому что разгаданная.
Если уж играть в загадки, тайны и «загадошность», то скорее всего главной тайной Вермеера является не его редкость, скудность и малокартинье. Скорее всего настоящего и подлинного Вермеера гораздо больше, чем мы сейчас думаем. Просто скорее всего это тот Вермеер, который не опален придуманным вермеером, в котором или слишком мало или нет вовсе этого пресловутого вермеера. Из Вермеера реального была сделана вырезка вермеера. Кстати, такого вермеера из пары-тройки десятков картин можно вырезать из многих малых голландцев, и тоже получится нечто особенное и «загадошное-презагадошное», приглашающее к многочисленным интерпретациям и предельной искусствоведческой пристальности. И речь не только о таких гениях как Хох, Терборх, Метсю, Стен...
Вермеер – это идеальный пример сотворения художника, проектирования имени в истории старого, уже случившегося искусства. Вермееровский кейс можно считать модельным. Поверьте, таких примеров сотворения гения в истории искусства огромное множество. И прямо сейчас то же самое происходит с Леонардо. Происходит нагло, пошло, часто бездарно, прилюдно, но происходит и будет происходить еще очень долго.