Глава 12 Лес Утопленников

Белая Сирена не соврала. Но и правды в её словах было не больше, чем жалости в сердце утопленника.
Катакомбы вывели их не к дому Ламберта, а в сырую низину, где камень сменялся чёрной жижей, а воздух становился тяжёлым, как могильная земля. Лес Утопленников начинался сразу за порогом — кривые ивы, опустившие ветви в воду, как волосы утопленниц, и туман, стелющийся по колено, липкий и холодный.
Дзикус шёл впереди. Копыта чмокали по мху, и каждый шаг отдавался в голове Данделиона глухим стуком. Присцилла держалась за его руку. Её пальцы были ледяными.
— Ламберт, — прошептала она. — Мы его бросили.
— Он ведьмак, — ответил Данделион, хотя сам в это не верил. — Он справится.
— Все так говорят. Пока не перестают.
Дзикус остановился. Уши его дёрнулись, ноздри раздулись, втягивая воздух, который пах не тиной, а чем-то похуже. Чем-то, что было старым. Очень старым. И голодным.
— Тише, — сказал конь. — Мы не одни.
Из тумана вышел он.
Болотный Дед.
Он был не высок. Но широк — как пень, обросший мхом. Кожа его напоминала кору, покрытую слизью, а борода — спутанные водоросли — свисала до колен. Глаза, глубоко посаженные, светились тусклым зелёным светом, как гнилушки в дупле. В руке он держал посох — не деревянный, а скрученный из костей. Детских. Женских. И ещё чьих-то, кого лучше не называть.
— Куда спешите, кони-люди? — Голос его был как бульканье воды в трясине. — В гости к Вию? Так он вас не ждёт. Он ждёт только её. — Костяной посох указал на живот Присциллы.
Данделион шагнул вперёд, заслоняя её.
— Ты — Болотный Дед. Хозяин этого места.
— Хозяин? — Дед усмехнулся, и с его губ сорвалась капля чёрной слизи. — Нет, малец. Я — сторож. Служу Вию. И топи мои — его топи.
— Тогда пропусти нас, — сказал Дзикус. — Или уйди с дороги.
— Пропустить? — Дед покачал головой. — Вий приказал забрать женщину. А ты, конь, — он прищурился, — ты пахнешь... знакомо. Как Ламберт. Как водка. Как предательство.
Дзикус фыркнул.
— Я не предатель. Я — Дзикус. Несостоявшийся жених Плотвы. Говорящий конь. И я не отдам их.
— Тогда отгадай мои загадки, — сказал Болотный Дед. — Три загадки. Отгадаешь — уговорю Вия пощадить вас. Хотя бы на время. Не отгадаешь — все трое останетесь в моей топи. Навсегда.
Данделион хотел возразить, но Дзикус уже кивнул.
— Загадывай.
Дед улыбнулся. Улыбка была как трещина в могильной плите.
— Слушай первая. Кто ходит по воде, но не оставляет следов? Кто плачет, но слёз не видно? Кто зовёт, но голоса не слышно?
Дзикус замер. Глаза его, человеческие, слишком человеческие, сузились. Он думал. Долго. А потом сказал:
— Утопленница. Та, что умерла в топи и осталась здесь. Она ходит по воде, но следов нет — вода смыкается. Она плачет, но слёз не видно — они смешались с водой. Она зовёт, но голоса не слышно — только бульканье. Это — утопленница.
Дед кивнул. Медленно.
— Верно. Слушай вторая. Что растёт без корней, цветёт без солнца, плодоносит без семян?
— Это... — Дзикус нахмурился. — Это... отчаяние. Оно растёт в сердце без корней. Цветёт в темноте без солнца. Плодоносит болью без семян. Это — отчаяние.
Дед снова кивнул. Но улыбка его стала шире. И страшнее.
— И третья. Кто умирает, но не может умереть? Кто живёт, но не может жить? Кто помнит, но не может вспомнить?
Дзикус молчал. Долго. Данделион видел, как дрожат его бока. Как напрягаются мышцы. Как в глазах — человеческих, слишком человеческих — что-то борется. Что-то, что было памятью. Не своей.
— Это... — начал он.
— Это ты, — сказал Болотный Дед. — Ты, конь. Ты умер, но не можешь умереть. Ты живёшь, но не можешь жить. Ты помнишь, но не можешь вспомнить. Ты — дух. Дух в теле лошади. Дух того, кто когда-то был человеком. И ты... ты — предатель.
— Нет, — прошептал Дзикус.
— Да. — Дед шагнул вперёд. — Ты был человеком. Ты был... ведьмаком? Нет. Ты был... бардом? Нет. Ты был... — он засмеялся, и смех был как хрип умирающего. — Ты был никем. Просто мальчиком. Мальчиком, который предал своего друга. Своего брата. Своего... Вия.
Дзикус отступил. Копыта скользнули по мху. Он покачнулся.
— Я... не помню.
— Конечно, не помнишь. — Дед поднял посох. — Ты не помнишь, потому что не хочешь. Но я помню. Вий помнит. И он ждёт. Ждёт тебя. Чтобы ты заплатил.
Он опустил посох. И топи ожили.
Болотная нечисть — утопленники с зелёными лицами и пустыми глазами, водяные с руками-ветвями, мавки с волосами-водорослями — полезли из воды. Они не кричали. Они просто шли. Молча. Медленно. Неотвратимо.
— Бегите! — крикнул Дзикус. — Я задержу!
— Нет! — Данделион выхватил кинжалы. Чёрные лезвия. Серебро и метеорит. Тёплые. Живые. Голодные. — Мы не оставим тебя!
Он бросился вперёд. Первый утопленник — с лицом, наполовину съеденным рыбами, — потянулся к нему. Данделион ударил. Кинжал вошёл в глазницу, как в гнилой плод. Утопленник зашипел — воздух вышел из лёгких, как из пробитого меха, — и рассыпался. Но на его месте уже были другие. Трое. Пятеро. Десять.
Присцилла закричала. Мавка — красивая, если бы не глаза, — схватила её за волосы. Данделион метнул кинжал. Лезвие вонзилось мавке в горло. Она упала. Но Присцилла уже была по колено в топи. Топь тянула её. Медленно. Ласково. Как любовник.
— Данделион! — крикнула она.
Он бросился к ней. Схватил за руку. Тянул. Но топь была сильнее. Она тянула. Тянула. Тянула.
А потом Данделион почувствовал, как его собственная нога уходит в воду. Холодную. Чёрную. Живую. Он пытался вырваться. Но топи не отпускают. Топи не прощают.
Он упал. Лицо в воду. Вода вошла в рот. В нос. В лёгкие. Он задыхался. Барахтался. Но топи тянули. Тянули. Тянули.
— Дзикус! — крикнул он. — Помоги!
Конь обернулся. И замер.
Болотный Дед стоял перед ним. Посох — на уровне груди коня. Глаза — зелёные, как гниль, — смотрели прямо в глаза Дзикуса.
— Выбор, — сказал Дед. — Ты можешь спасти или девку. Или мужика. Только одного.
Дзикус молчал. Долго. Очень долго. А потом посмотрел на Данделиона. На Присциллу. На их руки, сцепленные над водой. На их глаза. Серебряные. И человеческие. Слишком человеческие.
— Нет, — сказал он. — Я... я не могу. Ты отпустишь их двоих. Бери меня.
— Можно, — сказал Дед. — Ты — уже мёртв для мира нечисти почти. Ты — уже в топи. Ты — уже забыт...
— Нет! — крикнул Данделион. — Дзикус, не смей! Что мы скажем Ламберту? Что мы скажем Геральту? Что мы скажем Плотве?!
Дзикус улыбнулся. Мягко. По-человечески. И в его глазах — человеческих, слишком человеческих — что-то мелькнуло. Что-то, что было теплом. Что-то, что было прощанием.
— Скажите Плотве... — начал он. — Скажите ей, что она мне действительно понравилась, а сам я... был не самым плохим женихом. Скажите Ламберту... что водка была в подвале. За бочкой с солёными огурцами. А Геральту... — он засмеялся, и смех был как ржание, но грустное. — Геральту скажите, что он — задница. Но хорошая задница.
Он шагнул вперёд. К Болотному Деду. И мордой — тёплой, живой — коснулся щеки Данделиона. Потом — щеки Присциллы.
— Прощайте, — сказал он. — И... не забывайте меня. Хотя бы иногда.
— Дзикус! — крикнула Присцилла. — Нет!
Но было поздно.
Дзикус шагнул в топь. Добровольно. Медленно. Как будто шёл домой. Вода сомкнулась над его спиной. Над его шеей. Над его головой. И только пузыри — большие, как глаза, — поднялись на поверхность. А потом — тишина.
Болотный Дед засмеялся. И топи отпустили. Данделион и Присцилла упали на твёрдую землю. Мокрые. Грязные. Живые.
— Идите, — сказал Дед. — Вий ждёт. Идите к нему. И... не оглядывайтесь. Если оглянетесь — я заберу вас, но уже без поблажек. Обоих.
Они пошли. Не оглядываясь. Хотя ноги были как ватные. Хотя сердце разрывалось. Хотя хотелось кричать.
А позади — в топи — что-то шевельнулось. Что-то, что было конём. Что-то, что было духом. Что-то, что было Дзикусом. И что-то, что было... свободно.
Вий ждал их на поляне. Той самой, где когда-то был цирк! Только теперь — не было цирка. Не было палаток. Не было теней. Только он. 
— Пришли, — сказал он голосом из-под земли. — Наконец-то. Я ждал... так долго.