Кока

эскиз сценария

 




Александр Кокурин, он же Кока, был человек хоть и молодой, но нервный, раздражительный, нелюдимый.

Работал на стройке, вкалывал.

Приехал в город из глухомани и первое время был счастлив увиденным разнообразием.

Теперь — не так. Во-первых, глаз подзамылился, во-вторых, от этой работы света божьего не увидишь.

Одно и то же: работа — койка, утром идти на смену, вечером — в изнеможении возвращаться в общагу.

А когда вкушать прелести? Когда трепетно наслаждаться?


Жил в общаге. А это вам не курортные номера. Вонь внутреннего происхождения, царившая здесь, была совокупностью нескольких источников возникновения: прокуренность помещений, перегар, несвежесть исподнего и острый запах нечистых ног и носков. Сопровождал этот запах Коку, даже когда он выходил на улицу. Этот запах почти постоянно пребывал в его рецепторах.

Единственно, на стройке вонь ненадолго поглощалась адским духом расплавленной смолы, мыловара и штукатурной смеси.


Коке хотелось роскоши.

Да, именно роскоши! Приятных, общительных женщин, тёплого внимания, неспешно вкушаемой изысканной пищи и фортепианной музыки.
Ему хотелось лёгкой беззаботности и наслаждения в просторных будуарах.
Сладких встреч с прекрасными незнакомками и умных светских бесед за бокалом у камина с пожилыми джентльменами.


«Почему так всё плохо?» — задавался он гневным вопросом.

Отчего жизнь так груба и безжалостна?!

Лёжа на кровати, он нехотя прислушивался к отвратительным пустым разговорам соседей, иногда — перебранкам, порой — обсуждениям интимных сцен, женских половых органов или футбольных соревнований.

Кока явственно различал, когда кто-нибудь лгал, приписывал себе подвиги, обсуждал отсутствующего соседа. Это бесило!

При этом он прекрасно понимал, что в светских салонах тоже лгут, сплетничают и обсуждают. Но у них там это всё происходило, как он полагал, по-иному — изысканно, благородно, деликатно.

Любо-дорого посмотреть!

Как попасть в этот лучезарный мир, Кока не знал.
Как к нему даже приблизиться, не знал. Где он находится?


Однажды, бездумно бродя по новогодней ярмарке, он столкнулся лоб в лоб с интеллигентным старичком. Нелепо, как это всегда бывает, не могли друг с другом разойтись, то в одну, то в другую сторону поворачиваясь одновременно.

Старичок совершенно по-простому предложил Коке выпить чаю с пирогами прямо тут, у лотков треста столовых и ресторанов.

Разговорились.

Валерий Геннадьевич — так звали интеллигента — после чаепития пригласил Коку к себе домой, а жил он в роскошной сталинке.

Налив коньячку, обманным способом завладел рукой гостя, быстро её поцеловал и защёлкнул наручниками к батарее.

— Посидите тут, молодой человек, где-то через час за вами придут, — добродушно сказал Валерий Геннадьевич и затворил за собой высокую массивную дверь кабинета.

Коке стало спокойно от счастья. Во-первых, он никогда в жизни не бывал в подобных апартаментах и с самого начала был подавлен. В то же время происшедшее его не сильно пугало по некоторым причинам.

Вернее, пугало, но не чтобы прям так.

Кока давно уже решил, что именно он предназначен для какой-то другой, утончённой, прелестной жизни. Что он в шкуре деревенского строителя временно, случайно, по невероятно нелепому стечению обстоятельств.

Что когда-нибудь наступит час и произойдёт величайшее фантастическое событие. Чудесное преображение!

Поэтому он не роптал. Сидел тихо, даже торжественно, в предвкушении острого просветления своего истинного образа.

Единственное — мелко дрожал где-то глубоко внутри, но это скорее от предчувствия необычайного, чем от страха.


Ровно через час в квартиру совершенно свободно вошли два здоровяка и, отстегнув от батареи, повели Коку в ванную комнату.

Здесь они его прямо в одежде, легко приподняв, уложили лицом вниз в ванну. Навалились на спину и поясницу своими мощными ногами и перерезали горло.

От острого лезвия по кадыку Кока очнулся.

Он задремал, разомлев в тёплой квартире.

Узник по-прежнему сидел на диване, пристёгнутый к батарее.

— Снимите с него наручники, — распорядился Валерий Геннадьевич.

Только теперь ясным взором Кока увидел вокруг себя несколько хорошо одетых мужчин и женщин. У одного, лысоватого, поблескивала на лацкане пиджака звезда Героя Советского Союза.

Особенно жадно взирали на Коку дамы. Они были разного возраста, но все какие-то прекрасные.

— Кока, — громко сказал лысый герой, — ты хочешь стать одним из нас? Ты же мечтаешь попасть в светское общество?

— Да, — пролепетал Кока, растирая освобождённое запястье.

— Ты должен торжественно убить ритуальным ножом коменданта вашего общежития товарища Жарикова Василия Владимировича, — продолжил Валерий Геннадьевич. — Это будет твой взнос в нашу тайную ложу.

Одна из дам в меховой накидке подошла и пощекотала тоненькими пальчиками за ушком у Коки. А потом больно щипнула его за мочку.

От неожиданности и острой боли Кока мгновенно поклялся убить Жарикова.

 

Ночь. Общага.

Сосед по койке попытался бесшумно пукнуть, но ему это не удалось.

Тонкий газовый сигнал нежно прорезал тишину.

Кока взял папиросы и направился на кухню уединиться и отдышаться.

Там он заметил на столе забытый кем-то кухонный нож.

Нож был самодельный, с перемотанной синей изолентой рукоятью.

«Ритуальный», — промелькнуло у Коки.

Забрав нож, он пошёл спать.

Рано утром Кока совершенно непринуждённо отправился убивать коменданта.

Василия Владимировича уже дожидались два жильца неприятного вида, сидящие на стульях.

— Василий Владимирович у себя? — спросил у них Кока. — Я только спросить.

Жильцы ничего не ответили, бессмысленно прокручивая глаза, как рептилии.

Кокурин вошёл в кабинет и увидел вместо Жарикова какого-то скромного подростка в фиолетовых очках.

— Кто вы? — гневно спросил подросток.

— Я Кокурин Александр. А где хозяин?

Подросток от такой наглости вскочил с места и, схватив бухгалтерские счёты, бросился на Коку.

Кока достал нож, но вместо того чтобы защищаться, размахивая холодным оружием, выбежал на улицу, где его благополучно и быстро сбил проезжающий грузовик.

Когда Кока открыл глаза, то понял, что лежит не под грузовиком, а под огромной пачкой сухой штукатурки на стройке, и над ним тужится комендант — скромный подросток, некогда бывший Василием Владимировичем. Он истово пытался сдвинуть кучу строительного материала с тела несчастного.

Кока крепко зажмурил глаза несколько раз подряд, намереваясь окончательно проснуться.

В следующее мгновение он увидел лицо матери с деланно-печальным выражением:

— Вставай, сынок, пора. Надо собираться и ехать.

Кока судорожно оглядел деревенскую комнату.

Тусклый полумрак утра сгруппировался в дальних углах, но казалось, что, случись какое-то незначительное действие, оно тут же разгонит эту тьму прочь.

— А батя где? — спросил Кока дрожащим голосом.

— Да ужо во дворе, машину заводит. На поезд опоздаете. Вставай.

— Мам, скажи бате, я никуда не еду. Передумал. Ну его, этот город. Плохо там мне будет... без вас. В совхозе устроюсь.

— И правильно, сынок, — подхватил вошедший отец, уловивший обрывок сыновней фразы. — Тут и женишься. Девок вон сколько! Даже приезжие есть. Свадебку сыграем. Детишки у вас пойдут. Нам с матерью забота и радость.


Кока даже всплакнул от умиления.

Единственное, что он с неприязнью отметил, — это свою двухдневную небритость, чего в деревне с ним не случалось практически никогда. И ещё — рубаху, пахнущую общагой.

В дверь настойчиво постучали.

Все трое вздрогнули.

— Кого это там в такую рань? — удивился отец и открыл дверь.

В зыбком свете веранды стоял комендант общежития Жариков — настоящий, не подросток.

Он напомнил:

— Теперь мой выход. Не задерживайтесь.


Кока побледнел и вспомнил про ритуальный нож. Комната вместе с иконами пошатнулась влево.


Кока бежал через лес по затвердевшему снегу.

Он бежал в одной рубахе и босиком, видимо, в общагу.

Лес потемнел.

Птицы, сидящие на деревьях, его видели, но делали вид, что не замечают.

Было и холодно, и тепло одновременно.

Пагубно шумели над головой сосны.

Пространство поворачивало вспять. От этого было трудно дышать.

Добежав до строительной площадки, Кока яростно стал зачерпывать мастерком раствор и кидать его в мерцающую плоскость рассвета. Рассвет от этих усилий никак не выравнивался и не загорался.

На фоне этого мерцания тускнели тени.

Они опускались и вмерзали в Россию.