Как генерал реформу печатную учинял

Сатирическая комедия в трёх действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Генерал Извёстков Василий Евграфович — полицмейстер города Петровска. Самоуверен, мнит себя реформатором.

Эльза Тихоновна — его супруга. Кичлива, любит сплетни и модные журналы с гравюрами.

Луиза — их дочь. Глуповата, но мнит себя образованной.

Служанка Фрося — простодушна, говорит прямо.

Вывертов Степан Игнатьевич — Корреспондент «Московских ведомостей». Остр на язык, хитёр, притворяется льстецом.

Абзацев Илья Модестович — главный редактор газеты «Петровский вестник». Старый газетчик, принципиален.

Мадам Жоржета (Жоржета Карловна) — новый главный редактор. Из бывших модисток. Командует. Ничего не понимает в газетном деле.

Кокошкина Пелагея Захаровна (Пиляша) — её подружка, «корреспондентка». Прежде торговала лентами.

Мурзыгина Фаина Саввишна (Фая) — другая подружка, «корреспондентка». Прежде содержала модную мастерскую.

Тишкин Прокопий Филатыч — Корреспондент старой школы. Беден, робок, но упрям.


ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
Сцена первая

На сцене два дорогих кресла. В одном из них восседает полицмейстер города Петровска, генерал Извёстков. Между креслами резной журнальный столик, на котором стоит роскошный телефонный аппарат. Рядом стол с одним единственным стулом. На этом стуле Корреспондент Вывертов. Перед корреспондентом на столе разложены листы бумаги, стоит чернильница с воткнутым в неё гусиным пером.

Полицмейстер. Нуте-с, любезный, слышал я, что не только в Москве, из коей вы прибыть изволили, а и в самой столице, Петербурге, весьма заинтересованы в беседах со мной.

Вывертов. Не скрою, Ваше превосходительство, потому и первым поездом к вам-с. Интерес, следует сказать, у нашей газетной братии один.

Полицмейстер. Извольте ответствовать: какой же?

Вывертов. Весьма, можно сказать, щекотливый.

Полицмейстер. Интрига… Понимаю… Чаю отведать не желаете? Мне тут с оказией, знаете ли, пряник с самой Тулы привезли, буду вас потчевать, а вы, стало быть, расспрашивать.

Вывертов. Премного благодарен, Ваше превосходительство, не смею отказаться.

Полицмейстер. (Делает некий жест рукой над головой и протяжно кричит)
Ефросииинь-я!!!

Через секунду влетает полнотелая баба с тряпкой в руке. Это служанка Фрося.

Служанка. Полноте, батюшка, туточки я. Чаво изволите?

Полицмейстер. Чаю нам подай. Видала? Корреспондент ко мне из самой Москвы пожаловал.

Служанка. (смотрит на Вывертова. Поднимает указательный палец вверх). Неужто прям оттудова? Ну, и как там? Правда, красотища, наверное?

Полицмейстер. Окстись, баба. Не мешай светской беседе. Выгоню!

Служанка. Не извольте беспокоиться. Бегу, бегу. (исчезает)

Полицмейстер. Прости, любезный. Прислуга нынче пошла дерзкая. Ни манер, ни понятия о чинах. Но я, знаешь ли, порядок-то навожу. Не токмо в доме — в цельной газете!

Вывертов. (подняв бровь). Не ослышался? В газете Ваше превосходительство?

Полицмейстер. Именно. В «Петровском вестнике». Слыхал, поди?

Вывертов. Разумеется, слыхал-с. Газета славная. Старая. Ещё при покойном градоначальнике заведена.

Полицмейстер. Старая — оно точно. А Потому скучная. Я, любезный, решил её реформировать.

Вывертов. Как же, позвольте полюбопытствовать?

Полицмейстер. (с гордостью, будто изобрёл порох) А-а-а-а. Чую интерес. Да картинки.

Вывертов. Позвольте-с. Что сие значит?

Полицмейстер. Картинки, говорю. Гравюры. Рисунки. Чтобы житель городской, газету развернув, не буквы трудные разбирал, а глазом провёл — и всё понял. Эдакое новшество, что и в столице, смею думать, ахнут.

Вывертов. (помолчав) А… новости? Они как же?

Полицмейстер. Тьфу ты. Какие новости?

Вывертов. Ну, то есть… происшествия, события, распоряжения начальствующие…

Полицмейстер. (машет рукой). А! Это всё — частности. Главное, чтоб картинка была. Нарисован, скажем, пожар — значит, был пожар. Нарисован суд — значит, суд был. Зачем читать, коли посмотреть можно?

Вывертов. (осторожно) Но, Ваше превосходительство, ежели на картинке, положим, три дома горят, а на самом деле один, то читателем масштаб может быть ведь неверно истолкован?

Полицмейстер. (не моргнув) Тем хуже для жителя. Пущай зрительский навык развивает. Я, знаешь ли, не для ленивых стараюсь.

Вывертов. (записывая) Мудро…

Полицмейстер. А как вы хотели, милейший? Я, брат, в Петербурге, в осьмнадцатом годе, при графе одном состоял адъютантом. Граф тот читать не любил — он на рисунки, да схемы глядел. Взглянет — и весь рапорт ему ясен. Я тогда и смекнул: ежели графу картинок довольно — то и обывателю подавно. Потому картинка — она доходчивей всякой грамоты. Я и решил: пущай «Петровский вестник» станет газетой картинной. Иллюстрированной. Зримой.

Вывертов. А как же главный редактор, господин Абзацев? Он-то, надо полагать, не в восторге?

Полицмейстер. (морщась) Вот-те нате. Абзацев? Абзацев — человек старого покроя.
Пишет и пишет… Буквами! Я ему: «Илья Модестович, нарисуйте!» — а он: «Ваше превосходительство, я редактор, а не рисовальщик». Тьфу! Какая разница? Газета — она что? Лист бумаги. На нём можно писать, а можно ведь и рисовать. Можно же просто — только рисовать.

Вывертов. (с улыбкой) И как он воспринял?

Полицмейстер. Супротивился. Я ему трижды приказ передал, а он трижды — вынь да положь текст. Ну, я его и того… (чиркает пальцем по горлу)

Вывертов. Сняли?

Полицмейстер. Именно. Поставил вместо него Жоржету Карловну.

Вывертов. А Жоржета Карловна — кто же такова?

Полицмейстер.(расплывшись в улыбке) Дама сия, хоть печатному делу и не обучена, но деловая. Из модисток. А характер! У-у! Командует так, что генералы завидуют. Я ей говорю: «Жоржета, сделай мне газету, чтоб одни рисунки, а всякий понял». Она: «Сделаю-с». И сделала. Правда, корреспонденты жалуются… Но я жалобы не читаю. В них картинок нет.

Вывертов. (записывая, тихо) Ценное признание…

Полицмейстер. Чего говоришь?

Вывертов (невозмутимо) Ценная реформа, говорю, Ваше превосходительство. В Москве, слышал, про вас уже глаголят. И в Петербурге, полагать надо, скоро заговорят.

Полицмейстер. (сияя) Вот-вот! Я и жду! Говорят, что повышение светит. В Петербург. Статским генералом, глядишь, поставят. А там и всю столичную прессу переустрою. Чтоб с картинками!

Вывертов. (скрывая усмешку). Это уж безусловно.

Входит Эльза Тихоновна — в пеньюаре, с модным журналом в руке.

Эльза Тихоновна. Василий, опять ты гостей потчуешь, а меня к столу не зовёшь?
Полицмейстер. Золотце моё, мы тут по делу. Корреспондент из Москвы Вывертов Степан Игнатьевич, а это, позвольте представить, супруга моя, Эльза Тихоновна.

Вывертов. Весьма польщён вашим присутствием, уважаемая Эльза Тихоновна.

Эльза Тихоновна. Полноте (осматривая Вывертова). Из Москвы? Степан Игнатьевич, будьте добры, передайте в Москве, что я трагически отстала от моды. Вот — (показывает журнал) — в этом лондонском журнале все картинки. Ни единого слова. Одни гравюры. А у нас в Петровске — буквы. Буквы! Куда ни глянь — буквы!

Вывертов. (учтиво) Мадам, вашему мужу, кажется, удалось опередить даже Лондон.

Эльза Тихоновна. (в восторге). Вот видишь, Василий! Даже москвич confirms!

Полицмейстер. (довольно) Конфирмс… Это, стало быть, что?

Вывертов. Это, Ваше превосходительство слово аглицкое, в значении, стало быть, «подтверждает».

Полицмейстер. А-а. Ну вот. Подтверждает.

Входит Луиза, с книгой в руках.

Луиза. Папа;, я давеча прочла в «Вестнике» статью про наводнение, но ничего не поняла.

Полицмейстер. А ты на картинку смотрела?

Луиза. Там на картинке вода. Только вода. И больше ничего.

Полицмейстер. (торжественно) Вот видишь — ты всё поняла!

Луиза. Но где же дома;? Где люди?

Полицмейстер. (нетерпеливо) Как где? Под водой. Картинка что показала? Вода. Значит — наводнение. Чего тут не понятного?

Луиза. (обиженно) Я подумала, что это пруд.

Полицмейстер. (возмущённо) Пруд?! В газете?! Какой пруд?! Это — стихия!

Вывертов. (записывая) Стихия… Весьма образно.

Фрося вносит поднос с чайником и пряниками, ставит на столик.

Служанка. Кушайте на здоровье. А я, между прочим, тоже газету видала. Новую. Там нарисована баба с вёдрами. И всё. Я и думаю: про что та картинка? Неужто про меня?

Полицмейстер. (взрываясь) Фрося!

Служанка. Ну, а чаво? Похожа. Я так тоже полная, тоже с вёдрами ходила, пока водопровод не провели. И я, батюшка, в той газете себя узнала. Это, считай, портрет.

Эльза Тихоновна. (схватив журнал) Василий! Фрося в газете! Это прекрасно!

Полицмейстер. (растерянно) Какая Фрося в газете?!

Вывертов. (поспешно, спасая ситуацию) Ваше превосходительство, хотел испросить вашего позволения посетить мне редакцию. Своими глазами узреть чаю плоды вашей реформы. Для статьи.

Полицмейстер. (осчастливлено) Извольте! Я и пропуск выпишу. Жоржета тебе всё покажет. Только, чур, в статье напиши, что реформа — моя. Идея — моя. Исполнение — тоже, стало быть, моё.

Вывертов. (вставая и кланяясь) Всенепременно, Ваше превосходительство. До мельчайших штрихов.

Полицмейстер. (довольно) Штрихов… Ха! Хорошее слово. Газетное.

Занавес.

Сцена вторая

Редакция «Петровского вестника». Длинный стол, заваленный бумагами, гравюрными досками, банками с тушью. На стенах — прежние номера газеты, аккуратные, с колонками текста. На полу — груда сваленных в кучу старых гранок. У окна сидит Корреспондент Тишкин, худой, в потёртом сюртуке, перебирает листы.
Входит Вывертов.

Вывертов. (осматриваясь) Боже праведный… Это редакция или склад?

Тишкин. (не поднимая головы) Была редакция. Стала — галерея картинная. По распоряжению господина полицмейстера.

Вывертов. (подходя, протягивая руку) Степан Игнатьевич Вывертов, «Московския ведомости».

Тишкин. (вставая, пожимая руку) Тишкин Прокопий Филатыч. Корреспондент. Бывший, смею сказать. Нонче — иллюстратор-недоучка.

Вывертов. Как так, позвольте спросить?

Тишкин. А вот так. Прежде писал заметки о судах, пожарах, о ярмарках, городских делах. Теперь сказано мне: «Не пиши. Рисуй». А я рисовать не мастак. Гусиное перо бы в руку, а мне карандаш суют.

Вывертов. А новый редактор?

Тишкин. (понижая голос) Жоржета Карловна. Из модисток. Командует, как полководец, а в газетах понимает, как свинья в апельсинах. Зато — не спорит с генералом. Генерал сказал «картинки» — она и рада стараться. Только вот… (указывает на стол). Видите эти доски? Ею заказано. Шестьдесят гравюр. К одному нумеру. А текста — две строчки. И те — с орфографическими ошибками.

Вывертов. (берёт свежий номер, рассматривает). А это что? Здесь на картинке — всадник скачет куда-то…

Тишкин. Это заметка о ремонте моста.

Вывертов. А всадник причём?

Тишкин. А ни причём. Жоржета Карловна сказала: «Нарисуйте что-нибудь живое. Чтобы красиво». Ну и нарисовали. Всадника… Мост не успели нарисовать. Он рухнул. Вот только всадник цел и остался.

Вывертов. (тихо свистя). А сведения о ремонте? Кто проводил, когда, на что?

Тишкин. (разводя руками) Нету. Картинка же. Читатель сам должен догадаться. Если он не догадался — значица, у читателя воображение слабое.

Вывертов. (записывая) Остроумно…

Тишкин. (горько) Остроумно-то остроумно, да только мне, Степан Игнатьич, за такую газету стыдно перед горожанами. Прежде читатель мой скажет: «Тишкин, ты написал — я всё понял». А теперь читатель скажет: «Тишкин, что за чёрта ты нарисовал?»

Вывертов. А сама мадам Жоржета? Тут ли она?

Тишкин. Ушла. Сказала «по делам». А дело, по-моему, у неё — одно: в гости ходить к подружкам. Она вместо нас теперь их ставит. «Корреспондентками».

Вывертов. И как они?

Тишкин. (со вздохом) Кокошкина Пелагея Захаровна прежде лентами торговала на базаре. Теперь «освещает события». Фаина Саввишна Мурзыгина — модную мастерскую держала. Теперь «обозреватель». Одна пишет с ошибками, другая — с тремя. Притом обе уверяют, что газета при них «расцвела». А я…

Вывертов. А вы?

Тишкин. Сижу и жду, когда меня уволят. Потому что Жоржета Карловна сказала: «Кто писать умеет — тому не доверяю. Писатель — он врёт. А рисунок — никогда не соврёт».

Вывертов. (невольно улыбаясь) Резонно…

Тишкин. (вздрагивая) Вы и впрямь так думаете?

Вывертов. (быстро) Нет-нет, уважаемый, я записываю — для контекста.

Входит Жоржета Карловна — дама в пёстром платье, в перчатках, с веером, в зубах папироса. За ней — две её подружки Пелагея Захаровна (Пиляша) и Фаина Саввишна (Фая).

Жоржета. (осматривая редакцию, как генерал — поле боя). Ну-с! Что тут у нас? Тишкин, ты опять сидишь? Я тебе что говорила?

Тишкин. Рисовать, Жоржета Карловна.

Жоржета. Вот! А ты сидишь! Рисовать надо! Карандаш — в руки — и шпарь!

Тишкин. Но я рисовать не умею…

Жоржета. (величественно) Не умеешь — научись. Не научишься — уволю. Мне, Прокопий Филатыч, не нужны сотрудники, которые не умеют. Мне нужны сотрудники, которые стараются. Это — принцип.

Тишкин. (шёпотом, Вывертову) Слышали?

Вывертов. (тихо) Слышал. И записал.

Жоржета. (заметив Вывертова). А это кто таков? Как посторонние здесь? Откель?

Тишкин. Это Степан Игнатьевич Вывертов, Корреспондент из Москвы.

Вывертов. Имею пропуск от генерала Извёсткова Василия Евграфовича на посещение редакции.

Жоржета. (сменив гнев на милость). Из Москвы?! О! Из самой Москвы! Ну, наконец-то! Небось, приехали насладиться нашей газетой? Слыхали, поди, какую мы красоту навели?

Вывертов. (кланяясь) Именно так. Прибыл, дабы лицезреть и — по возможности — восхититься.

Жоржета. (потирая руки). Вот! Слышите, дамы? Москвич восхищается! А Тишкин говорит — плохо. Кому верить? Москвичу — или Тишкину?

Пиляша. (вставая) Москвичу, канешна! Москва — она завсегда правду скажет!

Фая. (кивая) Москва не обманет. Москва — она культурная.

Вывертов. (вкрадчиво) Позвольте, госпожа Жоржета, полюбопытствовать: как вы определяете, что напечатать, а что — нет?

Жоржета. (важно) Элементарно. Если картинку можно нарисовать — печатаем. Если нельзя — не печатаем.

Вывертов. А ежели событие важное, а нарисовать нельзя?

Жоржета. (с сожалением). Тогда, стало быть, событие, не такое и важное. Важное событие — оно всегда нарисовать можно. Пожар — нарисуем. Ярмарку — нарисуем. Суды — нарисуем. А ежели там речи, да протоколы, да цифры — кому это нужно? Скука одна.

Вывертов. (записывая) Скука…

Жоржета. Вот! Прежние редакторы — Абзацев, да прочие — всё писать да писать.

Буквами. Тьфу! У меня — чисто. Картинка — и готово. Генерал доволен, а значит, и газета правильная.

Вывертов. А корреспонденты ваши? Вот, скажем, Пелагея Захаровна — чем она занимается?

Пиляша. (гордо) Я помощница главного редактора и корреспондентка! События освещаю.

Вывертов. А что, например, освещали вы на прошлой неделе?

Пиляша. (задумавшись) На прошлой неделе… ну… Жоржета Карловна сказала — сходи на ярмарку, нарисуй, как тётка капусту продаёт. Я пошла. Нарисовала. Ну, то есть — мне нарисовали. Я-то сама не очень рисую, но я supervize.

Вывертов. Супервайз?

Жоржета. (перебивая) Это, Степан Игнатьич, новое слово. Я его в модном журнале вычитала. Означает оное — «наблюдаю». Пиляша наблюдает, чтоб картинка была красивая.

Вывертов. (кивая) Понятно. А Фаина Саввишна?

Фая. (жеманно) Я — по светской хронике. Бал-маскарад, крестины, свадьбы — всё я. Рисунки платьев, кавалеров, букеты — всё рисуем. Потому что я модную мастерскую тридцать лет держала, в платьях понимаю.

Вывертов. А текст к рисункам?

Фая. (машет рукой) Текст — это лишнее. Вот, скажем, был бал у исправника. Рисуем: дама в голубом, кавалер при ордене, сервировка на столе — и всё. Читатель посмотрел — и понял: был бал.

Вывертов. А что играли? Кто был? Что подавали?

Фая. (удивлённо) А зачем? Нарисуем поднос — и понятно, что подавали.
Вывертов. А ежели на подносе непонятно что?

Фая. (уверенно) Значит, у читателя глаз нет. То не наша беда.

Вывертов. (тихо, Тишкину) Прокопий Филатыч, вы не одиноки в своём горе?

Тишкин. (кивая на дверь) Нет. Абзацев ещё дома сидит. Его уволили, но он приходить сюда не перестал. Сидит, бывало, на кухне, читает старые номера и плачет.

Жоржета. (резко) Тишкин! Хватит болтать! Иди рисуй! Мне к завтрашнему нумеру нужны три картинки: базар, пожарная каланча и… (задумывается)… и храм. Чтобы красиво!

Тишкин. Но храм-то при чём? Ничего же не случилось с храмом!
Жоржета. (снисходительно) А пусть и ничего. Просто — красиво. Газета должна быть красивая. Генерал сказал.

Тишкин, вздохнув, берёт карандаш и уходит к столу.

Вывертов. (Жоржете) Госпожа Жоржета, а как же жалобы читателей? Говорят, жители недовольны — новостей не узнаю;т…

Жоржета. (непринуждённо) Жители вечно недовольны. Прежде были недовольны, что много читать. Теперь недовольны, что мало. Им всё мало! Я же не для них стараюсь. Я для генерала. Генерал доволен — значит, газета идеальная. А прежние редакторы — все бестолковые были. Ничего не понимали в красоте. Писали, писали… Кому это надо?

Пиляша. (поддакивая) Никому!

Фая. (кивая) Вот именно!

Жоржета. (величественно) Я, Степан Игнатьич, может, в газетах ентих не очень… но я управляю. А управлять — это, я вам скажу, поважнее всякого писания. Вот у меня в мастерской — пятнадцать девок сидели. Ни одна не умела шить, пока я не показала как. А ведь я тоже никогда не шила. Я управляла. И ведь работали!
Вывертов. (тихо) И как же — работали?

Жоржета. (с гордостью) Плохо. Но работали.

Пауза. Вывертов закрывает блокнот.

Вывертов. Благодарю вас, дамы. Я, кажется, набрал достаточно материала.
Жоржета. (с заботой) Степан Игнатьич, напишите в Москве, что у нас — передовая газета! Картинки — лучше, чем аж в Лондоне али в Париже!

Вывертов. (откланиваясь) Непременно.

Занавес.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Сцена первая

Кабинет генерала. Тот же интерьер. Генерал сидит в кресле, пересматривает свежий номер «Петровского вестника» — сплошь картинки. Вывертов — напротив.

Полицмейстер. Ну как? Смотри;те? Какова газета?

Вывертов. (осторожно) Ваше превосходительство, я ознакомился. И… признаюсь, поражён.

Полицмейстер. (сияя) Вот! Поражён! Я так и знал! В Москве, небось, такого нет?

Вывертов. (сдерживая улыбку). В Москве, Ваше превосходительство, такого, нет, безусловно.

Полицмейстер. (торжествуя) Ха! А я сделал! Я, Василий Евграфович Извёстков, первый в Российской империи ввёл газету картинную! В Петербурге, слышь ты, — ахнут!

Вывертов. (лукаво) Безусловно ахнут. Позвольте, однако, полюбопытствовать: а вот эта картинка ... Она что означает?

Показывает номер: на гравюре — что-то аморфное, напоминающее то ли воз сена, то ли свору собак.

Полицмейстер. (вглядываясь) Это… хм… А что там подписано?

Вывертов. Ничего. Подписей-то ведь нет.

Полицмейстер. (уверенно) А-а. Ну, значит ярмарка.

Вывертов. А может, покос?

Полицмейстер. (раздражённо) Покос?! Зачем покос в городской газете? Это ярмарка. Жоржета так мне говорила.

Вывертов. А вот здесь — здание. Какое?

Полицмейстер. (моргая) Здание… Какое-то… Ну, здание. Жилое. Может и нет. Какая разница?

Вывертов. Разница, Ваше превосходительство, может быть существенная. Ежели это тюрьма — житель подумает, что его хотят посадить. Ежели это больница — помыслит, что мор пошёл. Ежели это почта — что, может, письмо потеряли.

Полицмейстер. (отмахиваясь) Эвона! Житель — он поймёт. У него глаз есть.

Вывертов. (мягко) А ежели глаза есть, а знаний — нет? Ежели человек грамоты не знает, а и рисунок разобрать не может?

Полицмейстер. (задумавшись на секунду, потом — решительно) Тогда он пусть идёт к соседу. У соседа спросит. Это, брат, и есть взаимодействие общественное. Газета — она ведь не для того, чтобы молчать. Она для того, чтобы говорить. Картинками.

Вывертов. (скрывая улыбку) Мудро. А скажите, Ваше превосходительство: вы сами-то газету читаете?

Полицмейстер. (бодро) Конечно!

Вывертов. А что в последнем номере?

Полицмейстер. (уверенно) Картинки.

Вывертов. Полагаю, что и в предпоследнем тоже?

Полицмейстер. Так точно!

Вывертов. А новости?

Полицмейстер. (выжидающе) Какие новости?

Вывертов. Ну, события городские. Пожар на Миллионной. Заседание думы. Распоряжение ваше о чистоте тротуаров…

Полицмейстер. (морщась) А-а-а… Это — детали. Картинка важнее. Нарисовали пожар — значит было. Нарисовали пожарного — значит тушили. Нарисовали метлу — значит убирали. Чего ещё?

Вывертов. (записывая) А ежели метлу нарисовали, а подмести забыли?

Полицмейстер. (не улавливая). Ну… значит, метла есть. А мести; — это уже, стало быть, по обстоятельствам.

Вывертов. (тихо, про себя). Господи, он и впрямь не понимает…

Полицмейстер. Что? Вы что-то сказали?

Вывертов. (немедля) Говорю: Господи, как всё продумано!

Полицмейстер. (довольно) Вот именно! Я, знаешь ли, не первый день служу. Реформа — она не с наскоку. Я её, брат, три недели обдумывал.

Вывертов. (поражённо) Аж три недели?..

Полицмейстер. Ага! Три! Первую неделю — думал. Вторую — решал. Третью — приказывал. И вот результат. Листай! Картинки на каждой странице. Текста нет нигде. Идеал!

Вывертов. (взволнованно) Ваше превосходительство, а не боитесь ли вы, что читатель сочтёт это… ну… пустой тратой бумаги?

Полицмейстер. (возмущённо) Пустой?! Это полезная трата! Читатель видит и радуется! Текст ведь он глаза ломает. А картинка — она глазу приятна. Я, вот, сам, глядя на картинку — отдыхаю. А на текст гляжу — голова болит. И я не один такой, я знаю. В России — полстраны таких.

Вывертов. (тихо) Полстраны…

Полицмейстер. А то и больше!

Входят Эльза Тихоновна с Луизой.

Эльза Тихоновна. Василий, Луиза говорит, что по «Вестнику» ничего нельзя понять. Ни погоды, ни ярмарки, ни кто кого обвенчал.

Полицмейстер. (терпеливо) Эльза, я уже объяснял: на картинке всё нарисовано.
Луиза. Папенька, на картинке нарисован чёрный квадрат. Что это?

Полицмейстер. (заглядывая в номер). Это… (пауза) Это ночь.

Луиза. А что было ночью?

Полицмейстер. (уверенно) Ночное происшествие.

Луиза. А какое?

Полицмейстер. (твёрдо) Как какое? Ночное! Картинка же показывает, что ночь. Значит ночью. Чего ещё?

Луиза. (в отчаянии). Но я же хочу знать — что именно!

Полицмейстер. (ласково, но непреклонно) Доченька, если ты будешь всё знать — тебе скучно станет жить. Я вот мало знаю. И ничего. Счастлив.

Вывертов. (в сторону). А ведь и впрямь…

Полицмейстер. (Вывертову) А ну-ка, друг, расскажи-ка: в Москве, правда, что мою реформу хвалят? Мне тут доносят, да и сам ты, голубчик, говорил, что будто в столице уже поговаривают про меня.

Вывертов. (лукаво) Ваше превосходительство, я не могу раскрывать источники. Но… скажу так: в Москве ваше имя уже на устах.

Полицмейстер. (в восторге). На устах! Слышите, Эльза? На устах!

Эльза Тихоновна. (холодно) Василий, и на моих устах оно постоянно. Потому что я не могу понять, когда меня перестанут позорить.

Полицмейстер. (шутя) Эльза, ты как Тишкин. Всё понимаешь буквально. А я творец! Творцов не понимают, ими восхищаются.

Вывертов. (быстро) Ваше превосходительство, осмелюсь просить: позвольте мне переговоры провести с прежним редактором, господином Абзацевым. Для полноты картины. Так сказать, для контраста.

Полицмейстер. (мрачно) С Абзацевым? Изволь. Только он бестолочь. Всё пишет да жалуется. Я ему говорю: «Илья Модестович, ведь красиво же!» — а он: «Василий Евграфович, а читать-то что?» Тьфу! Читать… Что за слово?
Вывертов. (вставая) Премного благодарен. Я незамедлительно пойду к нему.
Полицмейстер. (провожая) И не забудь в статье указать, что реформа моя! Идея моя! Картинки — мои!

Вывертов. (кланяясь) Имя ваше, Ваше превосходительство, будет первым.

Занавес.

Сцена вторая

Квартира Абзацева. Скромная обстановка: стол, шкаф с книгами, портрет Пушкина на стене. Абзацев сидит за столом, перед ним — старые номера «Петровского вестника». Он перебирает их, вздыхая.
Входит Вывертов.

Вывертов. Илья Модестович?

Абзацев. (поднимая голову) Степан Игнатьич? Слыхал, слыхал. Москвич. Про газету, стало быть, расспрашивать?

Вывертов. Именно. Присяду?

Абзацев. Садитесь, садитесь. Чаем угощу. Чай — единственное, что осталось от прежней редакции. Чайник — свой, бумага — своя, перо — своё. Всё своё. Кроме газеты — газету отняли.

Вывертов. Расскажите, как было.

Абзацев. (подавая чай). А что рассказывать? Служил я редактором двадцать лет. Все двадцать «Петровский вестник» был настоящей газетой: с новостями, с корреспонденциями, с судом, с погодой, с ярмаркой, с происшествиями, лучшими людьми города. Житель развернёт — и видит: что, где, когда, почём. Один номер — и вся жизнь города как на ладони.

Вывертов. А потом?

Абзацев. А потом пришёл генерал. Не в редакцию — он в редакцию один раз заглянул. Он приказ прислал. «Ввести картинки». Я ответил: «Ваше превосходительство, картинки — можно. Но как дополнение к тексту. Не вместо». Он ответил: «Именно вместо. Текст — убрать. Картинки — поставить». Я ответил: «Так нельзя. Житель не поймёт». Он ответил: «Житель — поймёт. Я приказываю». Я ответил: «Ваше превосходительство, я не могу». Он ответил: «Можете-с. Или — не можете-с». И снял меня.

Вывертов. (качая головой) И поставил Жоржету Карловну…

Абзацев. (горько усмехаясь) Жоржету! Из модисток! Она, Степан Игнатьич, ни одной заметки в жизни не написала. Зато — командует! «Ты — рисуй! Ты не рассуждай! Ты иди куда я хочу!» А корреспондентам никаких заданий. «Ищите сами!» — говорит. «А не найдёте — уволю». А чего искать и где искать — она не говорит. Потому что сама не знает. Потому что она не редактор. Она командир.
Вывертов. А подружки её?

Абзацев. Пелагея ленты продавала. Теперь — «корреспондентка по событиям». Какие события — не знает. Но ходит, смотрит, и говорит: «О! Это можно нарисовать!» А Фаина — «по светской хронике». Она, по крайней мере, в платьях разбирается. Но для газеты ли это? Газета не модный журнал!

Вывертов. (записывая) А вы не пробовали жаловаться? Выше?

Абзацев. (с грустной улыбкой) Кому? Генералу на генерала? Губернатору на генерала? Губернатор генералу — друг. Всё по кругу. Один пишет, а другой рисует.
Третий не читает. Четвёртый хвалит. А житель молчит. Потому что нечего читать.

Вывертов. (помолчав) Илья Модестович, а ежели бы я сказал вам, что в Москве газета, издаваемая вами, ценится выше новой?

Абзацев. (вскинувшись) Правда?!

Вывертов. (лукаво) Я этого не говорил. Но — не отвергаю.

Абзацев. (тихо) Значит ещё не всё потеряно…

Вывертов. (вставая) Илья Модестович, благодарю. Вы мне очень помогли.

Абзацев. (провожая) Степан Игнатьич… напишите правду. Только осторожно. Генерал он не злой. Он — глупый. А глупость страшнее злобы. Злоба знает, что делает. А глупость уверена, что творит благо.

Занавес.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

Сцена первая

Редакция «Петровского вестника». На стенах — новые номера, сплошь картинки. Тишкин сидит за столом, перед ним — чистый лист и карандаш. Он смотрит в потолок.
Входит Жоржета с Пиляшей и Фаей.

Жоржета. (возбуждённо) Девочки! Москва пишет про нас!

Пиляша. Неужто?!

Жоржета. Москвич. Тот самый, Вывертов, статью написал. Хвалит! Говорит — «передовая газета»!

Фая. (хлопая в ладоши). Ой! Ой! А что он конкретно хвалит?
Жоржета. (листая бумагу) «Редакция «Петровского вестника», под мудрым руководством госпожи Жоржеты Карловны, совершила переворот в газетном деле, заменив текст картинками…»

Тишкин. (тихо) Это он, кажется, с иронией…

Жоржета. (не слушая) «…и доказав, что слово — лишнее, а рисунок — всё». Вот!
Тишкин. (робко) Жоржета Карловна, а дальше?

Жоржета. (продолжая) «Жители города Петровска, не отягощённые излишней грамотностью, в восторге…»

Тишкин. (вставая) Позвольте! Это же насмешка!

Жоржета. (непонимающе) Какая насмешка? «В восторге» написано. Чего тебе ещё?

Тишкин. Но… «не отягощённые грамотностью» — это же…

Жоржета. (величественно) Это значит у них грамоты немного. Ну, и что? Зато картинки! Доступно! Генерал сказал доступно. Стало быть доступно. Всё правильно.

Пиляша. (кивая) Канешна! Если москвич хвалит, значит, мы правильно делаем!

Фая. (вставляя) Я всегда говорила: мы передовые!

Тишкин. (в отчаянии). Господи…

Жоржета. (Тишкину) А ты, Прокопий Филатыч, чем недоволен? У тебя в номере — три картинки. Базар, каланча, храм. Что ещё?

Тишкин. Но при чём тут храм? Ничего же не произошло с храмом!

Жоржета. (терпеливо) Я же говорила, что красиво. Газета должна быть красивая.
 
Генерал любит когда красиво. Если генерал любит, то значит, правильно.

Тишкин. (тихо) А если читатель не любит?

Жоржета. (непоколебимо) Читатель полюбит. К нему привычка придёт. Сначала не поймёт. Потом привыкнет. Потом скажет: «А что, и правда красиво! Картинки — и голова не болит!»

Пиляша. (поддакивая) Вот-вот! У меня тётка — она читать не умеет, а газету теперь сама покупает. Говорит: «Хоть посмотрю!»

Фая. (гордо) Это наш успех!

Тишкин. (встаёт, кладёт карандаш) Жоржета Карловна, я проработал в этой газете тридцать лет. Тридцать лет я писал о судах, о пожарах, о ярмарках, о школах. Жители знали меня по имени. Мне доверяли. Мне приносили вести. А теперь — мне говорят: «Рисуй». Я не умею рисовать. Я умею писать. Но мне запрещают.

Жоржета. (холодно) Привыкнешь.

Тишкин. (с достоинством). Не привыкну. Я корреспондент, а не маляр.

Жоржета. (вспыхнув) Тогда — увольняйся! У меня очередь! Хочешь  я Пиляшу на твоё место поставлю?

Пиляша. (радостно) А можно? Я, между прочим, рисую неплохо! Козу могу нарисовать!

Тишкин. (шёпотом, Вывертову, который вдруг появляется в редакции) Степан Игнатьич… вы слышали?

Вывертов. (входя, тихо) Слышал, Прокопий Филатыч. Слышал и записал.

Занавес.

Сцена вторая

Кабинет генерала. Извёстков в кресле, на коленях — свежий номер «Московских ведомостей». Он читает, шевеля губами. Вывертов — напротив.

Полицмейстер. (в восторге) Степан Игнатьич! Степан Игнатьич! Ты гений!

Вывертов. (скромно) Полноте. Помилуйте, Ваше превосходительство…

Полицмейстер. (размахивая газетой). Вот! Читай! «Генерал Извёстков — реформатор газетного дела! Его нововведение — газета без текста, с одними картинками, — произвело фурор в Москве!»

Вывертов. (тихо) Ваше превосходительство, позвольте заметить…

Полицмейстер. (не слушая) «Жители Петровска, не отягощённые…» А! Вот это, пожалуй, можно было и не писать. Но, ладно, мелочь! Главное — фурор! В Москве — фурор! Значит в Петербурге ахнут!

Вывертов. (осторожно) Ваше превосходительство, осмелюсь спросить: а вы статью всю прочитали?

Полицмейстер. (морщась) Ну, не всю. Букв там много. Я картинки посмотрел. Тут, вот, карикатура — генерал с газетой. Похоже?

Вывертов. Похоже, Ваше превосходительство. Очень похоже.

Полицмейстер. (довольно) Вот видишь! И карикатуры уже рисуют! Стало быть — знаменит!

Вывертов. (собираясь с духом) Ваше превосходительство, я должен быть с вами откровенен. Статья в «Московских ведомостях» не совсем… хвалебная.

Полицмейстер. (удивлённо) Как так? «Фурор» же написано!

Вывертов. «Фурор» написано. Но в ином смысле. Жители Петровска, как пишет автор… то есть, как я написал… «не отягощённые излишней грамотностью» — это, с позволения сказать, не комплимент.

Полицмейстер. (моргая) А что?

Вывертов. Это значит — неграмотные.

Полицмейстер. (вспыхнув) Неграмотные?! Я?!

Вывертов. Не вы, Ваше превосходительство. Жители.

Полицмейстер. (не унимаясь). А я причём?!

Вывертов. При том, что газета, которую вы реформировали, лишила жителей возможности получать новости. Вместо новостей — картинки. Вместо сведений — силуэты. Вместо суда, пожара и ярмарки — базар, каланча и храм. Не связанные между собой. Без подписей. Без пояснений. Житель смотрит и не понимает.

Полицмейстер. (возмущённо) Понимает! Я же сам понимаю!

Вывертов. Вы понимаете, потому что вы полицмейстер. Вы знаете, что было. А житель не знает. Житель видит чёрный квадрат и думает: «Пожар». А на самом деле ночь. Житель видит всадника и думает: «Скачки». А на самом деле ремонт моста. Житель видит храм и думает: «Освящение». А на самом деле просто «красиво».

Полицмейстер. (садясь, обескураженный) Но… Жоржета говорила…

Вывертов. (мягко) Жоржета Карловна — не редактор, Ваше превосходительство. Она командир. Командир не спрашивает он приказывает. А газета она не армия. Она зеркало. В зеркале должно быть видно. А у вас в зеркале только рама.

Полицмейстер. (тихо) Рама?

Вывертов. Картинки — это рама. А текст это стекло. Без стекла рама пустая. Вы убрали стекло и оставили раму. И говорите: «Красиво». Красиво — да. Но — ничего не видно.

Полицмейстер. (помолчав) А в Петербурге — что скажут?

Вывертов. (прямо). В Петербурге, Ваше превосходительство, скажут то, что я написал. Что реформа провалилась. Что газета испорчена. Что редактор не компетентен. И что полицмейстер, затеявший реформу, в газетном деле абсолютно ничего не понимает.

Полицмейстер. (бледнея) Ничего… не понимает?

Вывертов. (с сожалением, но твёрдо) Ничего, Ваше превосходительство.
Долгая пауза.

Полицмейстер. (тихо) А… повышение?

Вывертов. (качая головой) Повышения, Ваше превосходительство, не будет. По крайней мере за газету.

Полицмейстер. (вставая, медленно) Степан Игнатьич… Ты… ты приехал и всё испортил.

Вывертов. (спокойно) Нет, Ваше превосходительство. Я приехал и всё описал. Испорчено здесь было до меня.

Полицмейстер. (садясь обратно, тяжело) Жоржета…

Вывертов. Жоржета Карловна, с позволения сказать, не редактор. Она модистка. Она умеет шить платье. Но не газету.

Полицмейстер. (тихо) А Абзацев?

Вывертов. Абзацев — редактор. Настоящий. Единственный в вашем городе.

Полицмейстер. (ещё тише) И Тишкин?

Вывертов. Тишкин — корреспондент. Лучший в уезде. Он умеет писать. Дайте ему перо, а не карандаш.

Полицмейстер. (после паузы). А… картинки?

Вывертов. (улыбаясь) Картинки — можно. Как дополнение. После текста. Не вместо.

Полицмейстер. (задумавшись) После… текста…

Вывертов. Именно. Сначала — слово. Потом — рисунок. Не наоборот.

Входит Фрося с подносом.

Служанка. Чайку, батюшка?

Полицмейстер. (вздрогнув, смотрит на неё) Фрося… А ты газету читаешь?

Служанка. (просто) Бывало, что читала. Когда буквы были. Теперь не читаю. Теперь смотрю. Но не понимаю. Вчера нарисовали избу. Я и думаю: изба как изба. А оказалось заседание Городской думы. А я-то про избу думала!

Полицмейстер. (тихо, Вывертову) Вот…

Вывертов. (кивая) Вот.

Полицмейстер. (тяжело вздыхая). Значит — вернуть Абзацева?

Вывертов. (просто) Вернуть Абзацева. Вернуть Тишкина. Убрать Жоржету. Оставить картинки, как дополнение. И пусть пишут. Как прежде.

Полицмейстер. (мрачно) А я?

Вывертов. А вы, Ваше превосходительство, займитесь полицией. Газета — не ваше дело. Ваше дело — порядок. В газете свой порядок. Редактор командует. Корреспондент пишет. Рисовальщик рисует. Каждый своё. А генерал не лезет.

Полицмейстер. (обиженно) Я не лезу! Я реформирую!

Вывертов. (мягко) Реформа, Ваше превосходительство, это когда после — лучше. А у вас — хуже.

Полицмейстер. (тяжело) Хуже…

Пауза.

Полицмейстер. (вдруг, с энергией). А вот в Петербурге — скажут, что лучше!

Вывертов. (спокойно). В Петербурге, Ваше превосходительство, скажут — то, что я написал.

Полицмейстер. (вскакивая) Ты! Ты написал! Так ты… ты не хвалил?! Ты — ругал?!

Вывертов. (вставая, с достоинством). Да, Ваше превосходительство. Я корреспондент. Моё дело — писать правду. Не угождать.

Полицмейстер. (багровея) Так ты… под видом-с?! Под видом москвича?! Ко мне в дом?! Чай пил?! Пряник ел?! И ругал?!

Вывертов. (спокойно) Пряник был хорош. Чай тоже. Но пряник не подкуп. А чай не договор. Я приехал узнать. Узнал и написал.

Полицмейстер. (задыхаясь) А я… я тебя… я тебя…

Вывертов. (тихо) Вы меня, Ваше превосходительство, — выслушайте. Это полезнее.

Пауза. Генерал тяжело дышит.

Полицмейстер. (садясь, тихо) Картинки… Я думал, что картинки…

Вывертов. (мягко) Картинки — это хорошо. Но не вместо слов. А со словами. Как хлеб с маслом. Хлеб без масла — сухо. Масло без хлеба — жирно. А вместе — вкусно. Текст — хлеб. Картинка — масло.

Служанка. (вставляя) Вот-вот! Я всегда говорила: маслом не насытишься!

Пауза. Генерал смотрит на Фросю. Потом на Вывертова. Потом на газету.

Полицмейстер. (тихо, с обидой). Значит, в Петербург не вызовут?

Вывертов. (с искренним сочувствием) Ваше превосходительство, в Петербург вызывают за заслуги. А заслуга это когда лучше стало. У вас хуже. Значит, не вызовут.

Полицмейстер. (тихо) Хуже…

Служанка. (подходя) Батюшка, не кручинься. Картинки — они, канешна, красиво. Но письмецо-то, оно надёжнее будет. Я вот, как письмо получу, то всё понимаю. А как картинку увижу — всё одно, непонятно. Думала про меня нарисовали. А оказалось про наводнение.

Полицмейстер. (вдруг, с тихим отчаянием) Фрося…

Служанка. Чаво?

Полицмейстер. А ты читать-то умеешь?

Служанка. (гордо) А как же! Мамка научила. По складам, но умею!

Полицмейстер. (тихо) И что? Лучше читать?

Служанка. (уверенно) Лучше, батюшка. Читать оно вернее. Картинка — она обманет. А слово — оно, бывает, и правду скажет.

Генерал молчит. Потом берёт со стола свежий номер «Петровского вестника», смотрит долго, молча. Потом медленно рвёт пополам.

Полицмейстер. (Вывертову, тихо) Степан Игнатьич…

Вывертов. Да, Ваше превосходительство?

Полицмейстер. (тяжело) Напишите… напишите в Москве… что реформа… окончена.

Вывертов. (кивая) Напишу.

Полицмейстер. И что Абзацев… возвращается.

Вывертов. Напишу.

Полицмейстер. (совсем тихо) И что Тишкину перо надо вернуть.

Служанка. (поспешно) И пряник! Пряник не забыть! Тишкин очень пряник любит!

Генерал машет рукой — «иди, мол, отсюда». Фрося подхватывает поднос, кланяется и уходит.

Генерал и Вывертов одни.

Полицмейстер. (тихо, не глядя на Вывертова) Степан Игнатьич… А я, правда… ничего не понимаю? В газетах?

Вывертов. (мягко, но прямо) Ваше превосходительство, вы понимаете в полиции. Вы понимаете в порядке. В газетах — не понимаете. И это не стыдно. Стыдно когда не понимаешь, а делаешь.

Полицмейстер. (помолчав) Абзацев, значит?

Вывертов. Абзацев.

Полицмейстер. (вздыхая) Двадцать лет — писал. Я — три недели — рисовал. Двадцать лет — лучше?

Вывертов. (кивая) Двадцать лет — лучше.

Полицмейстер. (тихо) Эх… А я-то думал — картинки…

Входит Эльза Тихоновна.

Эльза Тихоновна. Василий, я слышала, будто ты Абзацева возвращаешь?

Полицмейстер. (не глядя) Возвращаю.

Эльза Тихоновна. А Жоржету?

Полицмейстер. (мрачно) Жоржету — на её место. В модистки.

Эльза Тихоновна. (вздыхая) Жаль. Она мне шляпку обещала…

Служанка. (из-за двери, громко). А я-то, я-то! Думала — в газете! А оно наводнение!

Генерал невольно усмехается. Потом — вздыхает.

Полицмейстер. (тихо, вставая) Степан Игнатьич… Пряник-то остался?

Вывертов. (улыбаясь) Остался, Ваше превосходительство.

Полицмейстер. (чуть оживляясь). Ну, хоть что-то хорошее.


Генерал берёт пряник, грызёт. Потом смотрит на Вывертова.

Полицмейстер. А в Москве своей скажи и в статье — напиши, что пряник тоже мой. Реформа провалилась, а пряник — мой.

Вывертов. (с улыбкой) Напишу.

Занавес.