Глава 13 Хранитель Подземелий

Вий стоял на поляне, где когда-то был цирк. Но теперь здесь не было ни шатров, ни огней, ни теней. Только он. Высокий. Худой. С глазами, как два колодца, — тёмными, бездонными, в которых отражались не звёзды, а что-то другое. Что-то, что было старше звёзд.
Его борода — седая, спутанная — волочилась по земле. Веками. Тысячелетиями. Она цеплялась за корни, за камни, за кости тех, кто когда-то осмелился встать у него на пути. А он шёл. Медленно. Неотвратимо. Как время. Как смерть. Как всё, что нельзя остановить.
— Пришли, — сказал он. Голос был как скрежет камня о камень. Как обвал в подземелье. — Наконец-то. Я ждал... так долго.
Данделион шагнул вперёд. Кинжалы — чёрные лезвия, серебро и метеорит — были в его руках. Тёплые. Живые. Голодные. Но сейчас они молчали. Как будто чувствовали: здесь они — не оружие. Здесь они — игрушки.
— Вий, — сказал он. — Хранитель Подземелий. Предводитель гномов. Тот, кто послал вампира. Тот, кто взбаламутил нечисть.
— Да. — Вий улыбнулся. Улыбка была как трещина в могильной плите. — Я. Всё я. Вампир — мой. Нечисть — моя. Сектанты — мои. Война — моя. Всё — моё. Кроме... — он посмотрел на Присциллу. На её живот. — Кроме того, что внутри неё.
Присцилла не отступила. Серебряные глаза. Бледное лицо. Рука на животе. Но не страх. Что-то другое. Что-то, что было глубже страха. Что-то, что было... виной.
— Дзикус, — прошептала она. — Он... он умер. Из-за нас.
— Конь? — Вий пожал плечами. — Конь — это конь. Дух — это дух. Он был никем. И стал ничем. Как все, кто пытается встать между мной и моей целью.
— Чего ты хочешь? — спросил Данделион. — Зачем всё это? Вампир? Нечисть? Война?
— Война? — Вий засмеялся. Смех был как камнепад. — Мальчик. Я не хочу войны. Я хочу покоя. Но гномы... — он покачал головой. — Гномы стали против меня бунтовать. Они забыли, кто я. Они забыли, что я — их предводитель. Их бог. Их... всё.
Он шагнул вперёд. Борода волочилась. Цеплялась. Тянула за собой что-то. Что-то, что было тёмным. Что-то, что было живым.
— Они придумали вампиров. Они взбаламутили нечисть. Они хотели, чтобы ведьмаки — эти... убийцы чудовищ — отвлеклись. Чтобы они лезли в подземелья. Чтобы они мешали мне... — он замолчал. — Мне нужна дудочка.
— Дудочка? — Данделион нахмурился.
— Дудочка парализования воли. — Вий посмотрел на него. Глаза-колодцы. Тёмные. Бездонные. — Та, что сейчас у тебя.
Данделион почувствовал, как что-то холодное скользнуло по спине. Дудочка. Та самая. Та, что лежала в его сумке. Та, что он забыл.
— Зачем она тебе?
— Чтобы гномы слушались. — Вий шагнул ещё ближе. — Чтобы они не бунтовали. Чтобы они помнили, кто здесь хозяин. Отдай её. И я отпущу вас. Обоих. Обещаю.
— Ты уже обещал, — сказала Присцилла. Тихий голос. Но в нём была сталь. — Болотный Дед обещал. И что вышло?
— Болотный Дед — глупец. — Вий посмотрел на неё. — Он взял коня. Хороший обмен. Конь — за двоих. Но я... я не глупец. Я возьму дудочку. И оставлю вас. Живыми.
— А если мы откажемся? — спросил Данделион.
— Тогда, — сказал Вий, — я заберу то, что внутри неё. И то, что внутри тебя. И то, что... — он замолчал. Посмотрел на лес. На тени, которые уже собирались между деревьями. — И то, что придёт за вами.
Присцилла закрыла глаза. И запела.
Голос был тихий. Сначала. Просто шёпот. Просто дыхание. Но потом — он стал громче. Чище. Светлее. Слова были простые. О коне. О друге. О том, кто ушёл. О том, кто остался.

«Он шёл по траве, как по воде,
Не оставляя следов.
Он пел о любви, о беде,
О том, что нет оков.

Он был не конём, но душой,
Что в теле чужом жила.
Он был не собой, но мечтой,
Что нас от беды спасла.

Прощай, мой друг, прощай, мой брат,
Ты в топи нашёл покой.
Но помни: мы не спим, не спят
Те, кто шёл за тобой.

Мы будем петь, мы будем жить,
Мы будем помнить тебя.
И тень твоя будет кружить
Над нами, нас храня...»

Голос разлился. Как свет. Белоснежный. Чистый. Как полнолуние. Как роса на траве. Как что-то, что было забыто. Что-то, что было потеряно. Что-то, что было... надеждой.
И лес ответил.
Полнолуние разлилось над поляной. Но не обычное. Полупро-зрачное. Сияющее. Духи листьев — маленькие, светящиеся, как светлячки, — поднялись в воздух. Духи ночного дождя — капли, которые никогда не падали, — повисли в воздухе. Они текли. Медленно. Ласково. Как молоко. Как мёд. Как что-то, что было старше мира.
И там, где этот свет касался нечисти — обращённой, испорченной, извращённой, — зло вытравливалось. Как гной из раны. Как яд из крови. Как тьма из души. А там, где свет касался нечисти, рождённой таковой, — она растворялась. Медленно. Без крика. Без боли. В... пыльцу одуванчиков. Лёгкую. Белую. Свободную.
Вий закричал. Не от боли. От ярости. От страха. От чего-то, что было хуже и того, и другого.
— Замолчи! — крикнул он. — Замолчи, ведьма!
Присцилла не замолчала. Песня лилась. Свет лился. Нечисть растворялась. Пыльца поднималась. Всё было... чисто. Светло. Живо.
— Замолчи! — Вий шагнул вперёд. Борода волочилась. Цеплялась. Рвала траву. — Или я убью ребёнка! Твоего ребёнка! Я вырву его из тебя! Я...
Он протянул руку. К её животу. Пальцы — длинные, как корни, — тянулись. Тянулись. Тянулись.
Данделион бросился вперёд. Кинжалы — чёрные лезвия — рассекли воздух. Но Вий даже не посмотрел. Он просто махнул рукой. И Данделиона отбросило. Как щепку. Как лист. Как что-то, что было ничем.
— Глупец, — сказал Вий. — В моём царстве твои кинжалы — бесполезны. Они — просто металл. Просто камень. Просто... — он улыбнулся. — Просто игрушки.
Он щёлкнул пальцами. И воздух разорвался. Портал. Разлом. Тёмный. Глубокий. Живой. Он открылся под ногами Данделиона. И потянул. Вниз. В темноту. В что-то, что было хуже смерти.
Данделион падал. Долго. Или не долго. Он не знал. Время здесь было другим. Пространство было другим. Всё было другим.
А потом он увидел.
Сказки. Те самые. Добрые. Светлые. Те, что рассказывают детям на ночь. Те, что учат добру. Те, что... оживают.
Но не так, как должны.
Красная Шапочка — девочка с волчьими зубами и глазами, которые видели слишком много, — шла по лесу. Она несла корзинку. В корзинке была не еда. В корзинке были кости. Кости бабушки. Кости охотника. Кости всех, кто когда-то пытался её спасти.
Белоснежка — с кожей, белой, как снег, и волосами, чёрными, как ночь, — лежала в хрустальном гробу. Но не спала. Она смотрела. Глаза были открыты. И в них — пустота. А гномы — те самые, что должны были её охранять, — стояли вокруг. И ели. Ели её. Медленно. Смакуя.
Золушка — в платье из лоскутов и туфельках из стекла, которые резали ноги, — танцевала на балу. Но бал был не во дворце. Бал был на кладбище. И принц — тот самый, что должен был её найти, — был скелетом. Скелетом в короне. Скелетом, который всё ещё искал. Искал ту, что потеряла туфельку. Искал. Искал. Искал.
Гензель и Гретель — дети, которые должны были спастись, — стояли у пряничного домика. Но домик был не из пряников. Домик был из плоти. Из плоти тех, кто когда-то был здесь. А ведьма — та самая, что должна была их съесть, — была связана. Связана теми самыми верёвками, которыми она когда-то связывала детей. И дети... дети смеялись. Смеялись, пока не плакали. Плакали, пока не смеялись. И не могли остановиться.
Данделион смотрел. И чувствовал, как что-то в нём ломается. Что-то, что было верой. Что-то, что было надеждой. Что-то, что было... детством.
А потом — свет. Белый. Чистый. Голос. Присциллы. Песня. Она пела. И свет лился. И сказки — те самые, испорченные, извращённые, — начинали таять. Медленно. Без крика. Без боли. В... пыльцу одуванчиков.
Данделион упал на траву. Настоящую траву. Настоящую. Зелёную. Пахнущую клевером. Он поднял голову. И увидел.
Вий стоял. Но не так, как раньше. Он дрожал. Борода — седая, спутанная — тряслась. Глаза-колодцы — тёмные, бездонные — были широко открыты. В них был страх. Настоящий страх.
А Присцилла... Присцилла стояла. В руке — дудочка. Та самая. Дудочка парализования воли. Она поднесла её к губам. И заиграла.
Мелодия была простая. Та же песня. О коне. О друге. О том, кто ушёл. О том, кто остался. Но теперь — без слов. Только музыка. Только дудочка. Только... магия.
И Вий закричал. Он кричал. Долго. Громко. Страшно. Его борода — седая, спутанная — рвалась. Его глаза-колодцы — тёмные, бездонные — гасли. Его тело — высокое, худое — рассыпалось. Медленно. Как песок. Как память. Как всё, что когда-то было живым.
А потом — взрыв.
Сила. Та, что была внутри Присциллы. Та, что росла. Та, что менялась. Та, что... ждала. Она вырвалась. Наружу. Как свет. Как огонь. Как что-то, что было старше мира.
Присцилла закричала. И упала.
Данделион бросился к ней. Схватил. Поднял. Она была бледная. Слишком бледная. Кровь — на губах. Кровь — на руках. Кровь — на животе. Её живот. Их ребёнок. Что-то... что-то было не так.
— Присцилла! — крикнул он. — Присцилла, держись!
Она открыла глаза. Серебряные. Мутные. Но живые.
— Я... — прошептала она. — Я слышу... его. Ребёнка. Он... он зовёт.
— Не уходи. — Данделион прижал её к себе. — Не уходи. Пожалуйста.
А потом — свет. Яркий. Белый. Портал. Тот самый. Разлом. Но теперь — не тёмный. Светлый. Чистый. Живой.
Их выбросило. Наружу. В наш мир. На траву. Настоящую. Зелёную. Пахнущую клевером.
Данделион поднялся. Осмотрелся. Луга. Бескрайние. Покрытые клевером. И цветами. И тишиной. Настоящей тишиной. Без криков. Без огня. Без смерти.
Но Присцилла... Присцилла лежала на его руках. Бледная. Слишком бледная. Кровь — на губах. Кровь — на руках. Кровь — на животе.
— Присцилла! — крикнул он. — Присцилла, держись! Я... я найду помощь! Я...
Он побежал. По лугам. По клеверу. По цветам. С ней на руках. С их ребёнком внутри неё. С надеждой. С страхом. Со всем, что было.
А позади — в портале, который закрывался, — что-то мелькнуло. Что-то, что было конём. Что-то, что было духом. Что-то, что было... Дзикусом.
И он улыбался. Мягко. По-человечески. И в его глазах — человеческих, слишком человеческих — было что-то, что было теплом. Что-то, что было прощанием.
А потом портал закрылся. И Дзикус исчез. Навсегда.

Глава 14: Пыльца Одуванчиков

Он бежал. Долго. Или не долго. Он не знал. Время здесь было другим. Пространство было другим. Всё было другим.
Луга тянулись. Бескрайние. Покрытые клевером. И цветами. И тишиной. Но тишина была обманчива. Тишина была... живой. Он чувствовал, как что-то смотрит. Как что-то ждёт. Как что-то... дышит.
Присцилла была лёгкой. Слишком лёгкой. Как будто что-то ушло. Что-то, что было её частью. Что-то, что было... их частью.
— Данделион... — прошептала она. — Я... я слышу его. Наш ребёнок. Он... он говорит.
— Что он говорит? — спросил он. Голос был хриплый. Сломанный.
— Он говорит... — она замолчала. Улыбнулась. — Он говорит, что... что мы не одни. Что... кто-то идёт.
Данделион поднял голову. И увидел.
Дом. Большой. Крепкий. С деревянными стенами и черепичной крышей. Рядом — конюшня. В конюшне — лошадь. Чёрная. Стройная. Красивая. Она смотрела на них. И в её глазах было что-то... человеческое.
— Плотва? — прошептал Данделион.
Лошадь фыркнула. И — заговорила.
— Нет, — сказала она. — Я — не Плотва. Я — Дзикус. Точнее... то, что от него осталось.
Данделион замер. Дзикус. Тот самый. Конь. Дух. Друг. Он... он вернулся?
— Как? — спросил он. — Ты... ты же умер. В топи. Ты...
— Я — дух, — сказала лошадь. — Духи не умирают. Они... меняются. Болотный Дед взял меня. Но... твоя песня. Песня Присциллы. Она... освободила меня. И я... я вернулся. В новом теле. В новом... — он замолчал. — В новом доме.
Он посмотрел на Присциллу. На её живот. На кровь.
— Она... — начал он.
— Да, — сказал Данделион. — Она... что-то случилось. Внутри. Что-то... вырвалось. Я не знаю, что это было. Я не знаю, что делать. Я...
— Иди в дом, — сказала лошадь. — Ламберт... он там. Он... он знает, что делать. Он ведьмак. Он... он поможет.
Данделион бросился к дому. Дверь открылась. Ламберт — пьяный, но не слишком, — стоял на пороге. Серые глаза. Трезвые. Злые. Но в глубине — что-то. Что-то, что было... теплом.
— Ты, — сказал он. — Явился. Наконец.
— Ламберт, — сказал Данделион. — Она... ей нужна помощь. Срочно.
Ламберт посмотрел на Присциллу. На кровь. На живот. И его лицо — пьяное, но не глупое — стало серьёзным.
— Внутрь, — сказал он. — Быстро.
Он взял её из рук Данделиона. Осторожно. Как будто она была из стекла. И понёс в дом.
— Что... что с ней? — спросил Данделион. — Что с ребёнком?
— Не знаю, — сказал Ламберт. — Но... — он замолчал. — Что-то... что-то произошло. Что-то, что... — он посмотрел на неё. На её живот. — Что-то, что изменило её. Изнутри.
— Что? — спросил Данделион. — Что изменилось?
— Я не знаю, — сказал Ламберт. — Но... — он положил её на стол. — Я вызову Йеннифэр. Она... она знает. Она... она поможет.
Он вышел. Данделион остался. С ней. С их ребёнком. С надеждой. С страхом. Со всем, что было.
А Присцилла — бледная. Слишком бледная. — открыла глаза. Серебряные. Живые. И улыбнулась.
— Данделион, — прошептала она. — Я... я слышу его. Наш ребёнок. Он... он говорит.
— Что он говорит? — спросил он. Слёзы. На глазах. Но не от боли. От чего-то другого. От чего-то, что было... надеждой.
— Он говорит... — она замолчала. Улыбнулась. — Он говорит, что... что всё будет хорошо. Что... что мы справимся. Что... что мы не одни.
Она коснулась его руки. Слабо. Но тепло.
— Мы не одни, — повторила она. — Мы никогда не были одни.
А за окном — в лугах, в клевере, в цветах — что-то мелькнуло. Что-то, что было конём. Что-то, что было духом. Что-то, что было... Дзикусом.
И он улыбался. Мягко. По-человечески. И в его глазах — человеческих, слишком человеческих — было что-то, что было теплом. Что-то, что было прощанием. Что-то, что было... надеждой.
А потом — пыльца одуванчиков. Лёгкая. Белая. Свободная. Она поднялась в воздух. И унеслась. В небо. К звёздам. К чему-то, что было старше мира. К чему-то, что было... домом.
И всё было тихо. И всё было спокойно. И всё было... живо.
На время. Всегда — на время.