Метель - Как же мне не хватает тебя, родная!

Их поступь была медленной, беззвучной. Он ступал босиком — и земля принимала его, словно старого друга. Ступни тонули в прохладной влаге травы, напитанной вечерней росой, но тело не знало озноба. Напротив, из самой груди, от сердца, расходилось ровное, умиротворяющее тепло, смешиваясь с терпким, щекочущим ноздри ароматом свежескошенной зелени. Этот запах был единственной нитью, державшей его в реальности, в воспоминании.
Поле, похожее на изумрудный шёлк, уходило за горизонт, и не было на нём ни единого изъяна. Абсолютная, совершенная гладь, какой не бывает в живом мире. Не деревенский луг, искромсанный лезвиями роторной косилки, а драгоценное поле, над которым поработал мастер-ювелир. Настолько идеальное, что казалось обманом, миражом. И если бы не этот запах — густой, пьянящий, впитавший в себя все летние дни детства, — можно было бы поверить, что они попали в безжизненный, стерильный рай.
— Я так рад тебя видеть, — выдохнул он, и голос сорвался, дрогнул, рассыпавшись тихим шёпотом.
Он не просто смотрел — он пил её глазами, и не мог напиться. В каждом её движении, в том, как она ставила лапы, вновь проступила та переливчатая, звериная грация, по которой он тосковал целую вечность — или одну прошлую жизнь. Время здесь потекло вспять: стёрло благородную седину, тронувшую её морду, и вернуло графику, выполненную углем и мелом. Густая, антрацитово-черная «накидка» покрывает спину, словно мантия полярной ночи, простираясь от загривка до основания пушистого хвоста и белоснежной кисточки на конце. Эта тьма спускается на бока, но не резко, а перетекая в белоснежные «штаны» на ляжках и ослепительную белизну груди и живота.
А глаза… эти два омута — умные, голубые, с янтарными искорками на дне, — хранили всё то же молчаливое знание. Они понимали его без слов. Всегда понимали.
— Я тоже очень рада, — ответила она.
Голос её был эхом этого места — странный, глубокий, сотканный не из воздуха, а из самой сути любви. Казалось, он рождался не в гортани, а в пространстве между ними, как чистая вибрация, находящая отклик в его душе. Низкий, виолончельный, бархатный звук. И эта лёгкая, едва заметная картавость, эти мягкие рычащие нотки… Они были тем самым драгоценным изъяном, который превращает безупречный алмаз в единственный и неповторимый бриллиант. Именно они делали её голос самым родным во вселенной.
Их разговор был такой же неспешной прогулкой по полю памяти.
— Помнишь наш первый день? — спросил он, и прошлое тут же поднялось вокруг них запахом старой квартиры и пыли в солнечном луче. — Тот гулкий коридор. Ты была такая спокойная, такая степенная… А я ведь хотел не тебя. — Горькая усмешка тронула его губы. — Ты стояла у стенки, и тебя била мелкая дрожь.
Она покосилась на него, не поднимая головы — давний, знакомый жест, полный невысказанного сомнения.
— Я дрожала не от холода, — в её бархатном голосе послышалась тихая улыбка. — Я дрожала от страха. Что ты выберешь другую. Но ты взял меня. И в тот миг я уже знала, что мы будем вместе до самого-самого конца.
— До самого конца, — эхом отозвалось в нём. — Двенадцать лет. Ты научила меня большему, чем все люди вместе взятые. А выбрала тебя тогда, если честно, Ольга. Это была её воля, не моя.
— Я знаю, кто меня выбрал, — она вскинула острую мордочку, и в её позе читалась тихая, незыблемая гордость.
— Прости меня, — прошептал он, падая на колени прямо в изумрудную траву. — Прости, что я ничего не смог сделать. Прости, что заставил тебя мучиться эти часы. Но я не мог усыпить тебя! Я просто не мог. Прости, что я не мог смотреть тебе в глаза, когда ты засыпала. Прости, что я трус. Я держал твою лапу, но я отвернулся. Я предал тебя.
Он рыдал, уткнувшись лицом в ладони, а идеальное поле вокруг звенело тишиной. Шестнадцать лет вины, тоски и незаживающей боли разъедали его изнутри даже здесь, даже сейчас.
И тогда она подошла ближе. Он почувствовал знакомое, чуть влажное прикосновение носа к щеке. Толчок.
— Посмотри на меня.
Он поднял глаза. Она стояла перед ним — чёрно-белая, юная, сильная, какой была в свои лучшие годы. Пушистый хвост с белой кисточкой на конце дрогнул и заходил из стороны в сторону — медленно, неуверенно, но с нарастающей радостью.
— Ты думал, что отправил меня в темноту. А ты отправил меня сюда, — она обвела взглядом бескрайний зелёный простор. — Ты был со мной до самого конца. Мне не было больно. Ты просто взял мою боль себе, глупый мой человек. И плакал обо мне каждый день.
Она сделала шаг вперёд, и её голова легла ему на грудь — прямо туда, где бешено, на разрыв, колотилось его сердце.
— Я ждала тебя здесь. Каждый твой вздох, каждую твою слезу, каждый твой шаг по земле без меня. Я ждала, когда ты наконец поймёшь: смерти нет. Есть только это поле, где мы снова вдвоём.
Он обнял её за шею, уткнулся лицом в тёплую, пахнущую домом, лёгкой пылью и солнцем шерсть и зарыдал в полный голос. Это были слёзы не горя. Это было чудовищное, космическое облегчение. Они падали на скошенную траву, и в том месте, куда они падали, трава становилась ещё зеленее.
— Я больше никогда тебя не оставлю, — прохрипел он.
— А я никогда и не уходила, — ответила она своим непривычным, странным, но таким любимым голосом. — Я просто ждала тебя дома. Тех, кого мы любим, не удержать в теле. Но и потерять — невозможно.
Они поднялись и пошли дальше — в закат, которого на самом деле не существовало. Просто вокруг становилось светлее и теплее.
Впереди, насколько хватало глаз, простиралось идеальное поле для гольфа, на котором никто никогда не будет играть. По нему шли, прижавшись друг к другу, человек и собака. Две потерянные половинки одной души.
И они шли не навстречу смерти.
Они шли домой.