Золото и багрянец уходящих дней...

 Воздух пах прелой листвой и близким морозом. Алина медленно шла по центральной аллее парка, и каждый её шаг сопровождался тихим, хрупким хрустом — это золото и багрянец уходящих дней ломались под подошвами ботинок. Она специально шла не спеша, хотя вечерний холод уже настойчиво пробовал догнать её, забирался под пальто и трепал шерстяной шарф, пытаясь сорвать его с шеи. Ей казалось, что этот ветер — единственное живое существо, которому есть до неё дело.

 «Мне себя немножко жалко», — пронеслось в голове, и от этой мысли стало одновременно и смешно, и горько. Алина была одна в этом огромном, расширяющемся к сумеркам мире. Широкие парковые дорожки казались пустыми артериями замершего города. Расстались они с Игорем неделю назад. Не было ни скандалов, ни битья посуды. Просто однажды утром она посмотрела на него, спящего, и поняла, что «мы» больше нет. Они не удержали свою стайку журавлей — общих планов на лето, дурацких прозвищ, привычки пить чай в молчании на кухне. Птицы вырвались из рук и улетели в чужое небо, и нечего было махать им вслед.

 Она остановилась под старым фонарём. Его свет был неярким, желтоватым, почти седым. В этом круге света танец листьев казался медленным и прощальным. Алина подняла воротник, пытаясь спрятаться от ветра, но вдруг замерла. Внутри, там, где, казалось, всё оледенело от осенней тоски, зародилось что-то иное. Холод, от которого она куталась, не только замораживал. Он обжигал.

 «Становлюсь чуть-чуть смелее, чтоб самой себе не лгать». Она больше не будет делать вид, что всё в порядке. Расставание — это больно. Одиночество — это страшно. Но лгать себе, притворяясь, что скучает по тому, что уже умерло, — ещё хуже. Эта мысль была как глоток ледяного воздуха. Она выпрямилась, отпустила шарф, позволив ветру свободно играть с ним.

 Подняв голову, Алина посмотрела на фонарь, а потом на тёмное, наливающееся чернильной синевой небо над ним. Её внутренний мир больше не был тихой, увядающей осенью. Там, под покровом внешнего спокойствия, под слоем «хруста печали», бушевала совсем другая стихия. «Как во мне горит январь», — прошептала она, и в её глазах блеснул холодный, ясный огонь. Это был не огонь отчаяния. Это было чистое, звенящее пламя зимы — время спячки для всего живого, но время ясности и твёрдости для неё. Пусть летят журавли. У неё остался этот парк, этот фонарь и целая зима, чтобы понять, кто она теперь, когда «мы» превратилось в одинокое, но честное «я». Она улыбнулась темноте и пошла дальше, уже не пытаясь укрыться от ветра.