Деревенский дом

По выходным я стал ездить со своим взрослым сыном на дачу. Поначалу изредка просил его, сугубо городского человека, помочь. Он сперва нехотя соглашался, но постепенно увлекся совместной мужской работой: что-то отремонтировать, покрасить, покосить. А я начал очень ценить эти поездки за неспешные разговоры по душам, тишину и спокойствие.
В такие минуты мне вспоминалось далекое детство, когда мы с отцом бывали в нашем деревенском доме. Он всегда встречал нас запахом сырости и скрипом половиц. Целый день мы работали на огороде, а вечером, уставшие, растапливали печь-грубку, варили картошку и жарили яичницу. Осенью темнеет рано; отец быстро засыпал, а я еще долго лежал и смотрел на причудливое мигание угольков, слушал, как шуршит мышь в углу, и думал свои нехитрые детские думы.
С годами начинаешь ценить всё, что связано с историей семьи, с родом. Воспоминания бережно складываешь в шкатулку памяти, часто перелистываешь их, и, если очень повезет, они превращаются в небольшие любительские тексты.
Наш старый дом в деревне Бобры стоял в низине, у самого болотца. Когда в семидесятые годы неподалеку построили ферму, водосточные канавы перекопали, и вода стала подходить к самому фундаменту. Сруб стоял на камнях — так было принято строить в старину. В дождливую погоду заливало весь огород, ведь грунтовые воды и без того залегали близко. Из-за этого вымерзали плодовые деревья и ягодные кустарники, зато на удивление хорошо росли овощи: бабушка выращивала огромные огурцы и лук размером с кулак.
В Бобры этот дом перевезли в 1933 году и поставили прямо у дороги. Как выяснилось позже, срубили его в 1929-м в трех километрах отсюда, в небольшой деревушке Мочулище, названной так, вероятно, из-за сырого, мокрого места. Одно из окон выходило на проезжую часть: можно было часами сидеть на подоконнике и смотреть, когда пройдет автобус и кто к кому приехал. Местные жители тогда ждали рейса как важного события и подстраивали под него весь свой распорядок дня.
Изначально дом был четырехстенным, но позже к нему пристроили трехстенок. Возводил его мой дед Змитрок — плотник он был знатный. Сам срубил и сарай для хранения картошки. А в начале семидесятых смастерил дощатую неотапливаемую веранду, где разместились небольшая кухня и кладовка. На кухне стояла плита, подключенная к газовому баллону.
Чтобы войти с веранды в дом, приходилось низко пригибаться — уж сколько шишек я набил об этот косяк, и не счесть! В само жилище вела тяжелая деревянная дверь. Изнутри она запиралась на крюк, а снаружи открывалась массивной металлической клямкой. Механизм был особый: нажимаешь пальцем на наружную лопатку — скоба изнутри поднимается со стопора, и дверь поддается. Над притолокой прадед сделал небольшое застекленное окошко для света.
Напротив входа высилась большая русская печь. Сама кухня казалась темной, ее освещали лишь маленькое оконце да одинокая лампочка Ильича без плафона. Слева тянулся дубовый стол, окруженный деревянными лавками, а в углу темнел окованный металлом бабушкин куфар — сундук. Там хранилось все ее нехитрое богатство. Для нас, детей, куфар таил в себе загадку, ведь открывали его очень редко. На его полукруглой крышке иногда отдыхала бабушка, хотя сидеть там было жутко неудобно. С этим сундуком в семье была связана особая история военных лет.
Рядом со входной дверью темнела вешалка. Среди старого тряпья на ней выделялся отцовский черный морской бушлат. Мальчишкой я иногда натягивал его на себя, но потом он куда-то затерялся.
За двустворчатой дверью скрывалась вторая комната — спальня. Она была просторнее и намного светлее: солнце заглядывало туда сразу через три окна. В сильную грозу бабушка плотно завешивала их одеялами, чтобы «дицятко» не боялось. Помню рассказ о том, как однажды, когда отец был еще подростком, в дом через слуховое окно под крышей влетела шаровая молния. Она прожгла потолок и плавно вплыла в комнату. Все завороженно замерли, глядя на огненный шар. Покружив, молния юркнула в щель между половицами, оставив после себя подпалины на потолке и в полу.
Окна в спальне были двойными, на лето вторые рамы снимали. Комнату обогревала грубка с лежанкой — она была пониже и побольше кухонной. Над ней на подвешенной палке вечно сушился лук, а в печной нише хранились свертки с гвоздями, мотки старой веревки и прочие нужные в хозяйстве вещи. Вдоль стен стояли три кровати. Две металлические, с блестящими набалдашниками, были моей любимой забавой: шары можно было откручивать, а на панцирной сетке — здорово прыгать. На третьей кровати, самодельной и выкрашенной в синий цвет, спал дед. На стене круглые сутки не умолкала радиоточка, а рядом висела деревянная рамка с семейными фотографиями. Я любил лежать и подолгу рассматривать эти старые фотграфии. В углу, прямо над круглым столом, висела бабушкина икона. Из мебели были еще два шкафа. В одном из ящиков пылилась целая стопка патефонных пластинок. Сам патефон — ржавый, сломанный и всеми забытый — я отыскал в сарае. В шкафах держали постельное белье и документы, словом — ничего интересного для ребенка.
Неокрашенный дощатый потолок пересекали массивные открытые балки. Как же приятно было лежать на спине и угадывать причудливые узоры на древесине! От многолетнего дыма и пыли дерево приобрело глубокий коричневый цвет. В одну из балок был намертво вбит старый крюк. Когда-то на него вешали деревянную люльку-колыску, в которой бабушка укачивала моего отца, а затем и его младшего брата Петра. Пол в доме был сделан из грубых, толстых плах. Летом по ним так приятно было бегать босиком!
Особой стерильности в доме не водилось: взрослые часто заходили прямо в обуви. Полы раз в неделю чисто выметались березовыми вениками, а мыли их с мылом редко. И посуда долгое время оставалась самой простой — где-то до начала семидесятых вся семья ела из одной большой миски алюминиевыми ложками. Позже мама стала привозить городскую посуду из Минска. Из «роскоши» со временем появились диван с круглыми валиками-подлокотниками и трехстворчатый шкаф с зеркалом посередине. А еще в хозяйстве имелся велосипед, купленный в начале пятидесятых. Наша семья вообще не считалась бедной: бабушка Пелагея была служащей и в послевоенное время получала зарплату деньгами, а не трудоднями. На них покупали одежду и разные нужные вещи. Тот же велосипед был не роскошью, а необходимостью — отец каждый день ездил на нем в школу в Янушковичи за девять километров.
Уже в семидесятые годы дед Змитрок срубил из свежего леса новый большой сарай и покрыл его шифером. Там обустроили хлев для коровы, сеновал и загон для свиней. Тогда же смастерили и широкие заездные ворота, в которые мягко въезжали телеги, доверху груженные душистым сеном.
После смерти бабушки Пелагеи в 1982 году дом двадцать лет стоял пустым. А когда здание не согревается человеческим теплом, оно начинает постепенно разрушаться. Однажды, будучи в командировке неподалеку, я свернул на знакомую с детства дорогу. Стояла серая поздняя осень. Во дворе высилась нескошенная трава, заржавевший замок открылся с трудом. Зайдя внутрь, я вспомнил, что не был здесь около десяти лет. Стал прислушиваться к своим чувствам и с удивлением обнаружил внутри какую-то пустоту. Дом моего детства остался лишь в моей памяти. Я снял со стены бабушкину икону и раму с семейными фотографиями. Прощай и прости, мой старый дом. Может, придут другие люди, и в этих стенах продолжится жизнь, но уже без меня.