Полировка мусора

Владимиру Николаевичу Солонцу

* * *

Что общего между инженером-рационализатором, заброшенным деревенской судьбой на самую обочину жизни, и законами физики? Всё. Порядок, точность, расчёт, умение видеть потенциал там, где другие видят только мусор. Для него даже в самой кривой доске был свой закон — и он его находил.

* * *

В деревне его звали Мухомором. Не знаю, откуда взялось это прозвище. Первое время я относилась к нему настороженно: он пил, и в деревне о нём говорили разное. Не помню, когда произошёл тот самый перелом — я стала приглашать его в клуб: починить что-то, смастерить реквизит или собрать декорацию.

Сразу обратила внимание на его аккуратность, дотошность и мастерство. Он напомнил мне папу — своим священнодействием, тем, как бережно и точно всё делал. Так же скрупулёзно всё замерял, заносил размеры в блокнот, а потом рассчитывал. Работал на совесть. Надо отдать должное: на работе всегда был трезв.

Я смотрела на его подробные замеры, на разметку, на сложные расчёты углов и припусков — и не понимала: всё это ради простой скамейки? Бери молоток да прибивай. Понимание пришло позже: дело было вовсе не в скамейке. Для него этот процесс был единственным доступным способом сопротивляться хаосу. Вокруг рушилась страна, пустели полки и распадались человеческие связи, а человек старой инженерной закалки создавал островки абсолютного порядка. Замерить кривую доску, рассчитать угол стыка, занести цифры в блокнот — это была его молитва против беспорядка. Он приводил к гармонии материю там, где жизнь не дала ему места в общем порядке.

Постоянного заработка у него не было. Перебивался случайными подработками: разнорабочим в колхозе, если была работа, кому-то что-то починить, грядку вскопать. Осенью, как и вся деревня, — на сортировке картошки. Жил в колхозном общежитии. Наблюдая за ним, я всё больше проникалась к нему уважением. Его немногословность подкупала. Он не жаловался.

Со временем я узнала: у него высшее образование. Инженер. Рационализатор. Когда-то жил в Риге, работал на крупном заводе — на каком именно, стёрлось из памяти. Его дочь училась в Ленинграде, и он каждый месяц высылал ей деньги — сколько получалось.

Я старалась дать ему работу. Какая работа в клубе? Работы;то как раз было непочатый край. Всё дело в оплате. Культура финансировалась по остаточному принципу. Палочкой;выручалочкой было то, что мы зарабатывали сами: дискотеки, концерты в соседних деревнях. Деньги хоть и небольшие, но свои — позволяли клубу быть на уровне. С этих заработанных денег оплачивали его труд. И не только его.

А материалы… Это отдельная глава его тихого подвига. Владимир шёл на деревенскую свалку — место социального дна, символ окончательной выброшенности вещей. Там, где другие видели гниль и рухлядь, он видел потенциал. Приносил оттуда выброшенные дверцы от шкафов, обломки чужой мебели, почерневшие доски. И начиналась алхимия.

Он не просто чинил — он преображал. Строгал, снимая слои старой жизни и грязи, полировал до проявления живого рисунка дерева, подгонял пазы так, что комар носа не подточит. Из того, что другие называли мусором, он делал конфетку. Мастер физически не способен на тяп-ляп. Если твоя профессия десятилетиями заключалась в создании точного механизма, ты перенесёшь законы сопромата и эстетику заводского цеха даже на обыкновенную лавочку. «Полировка мусора» — это высшее проявление достоинства. Он доказывал самому себе, что форма важнее материи, а смысл сильнее обстоятельств.

Я жила одна с двумя детьми. Пригласила его помочь мне обшить кухню и коридор. Договорились, что деньги я дам ему по окончании работы, а всё время, пока будет работать, буду кормить и давать продукты домой. Многие в деревне удивлялись, как я могу доверять такому человеку — бомжу, и тем более впускать в дом. Частая   ошибка людей— судить по внешности. Для людей критерием была фуфайка, а для меня — линия отреза под идеально выверенным углом в 45 градусов.

Он меня не подвёл. Ни разу не пришёл в дом нетрезвым. Был корректен, вежлив, ну и поговорить с ним было о чём. Интересный человек. Работу свою выполнил. А за то время, пока работал, сдружился с сыном. Ходили вместе в лес за грибами — бывало, и с ночёвкой, — и собирали калину. И, конечно, в ходе работы что-то подсказывал, показывал по мужской части.

Сын тянулся к нему, дети интуитивно считывают настоящую силу — не крикливую, а укоренённую. Владимир учил его слушать тишину леса, понимать древесину, отличать съедобное от ядовитого. Он передавал мальчишке ту самую связь с материальным миром, которую сам черпал из своих точных наук.

Как он оказался в таком положении — без дома, что случилось, — я не расспрашивала, а он не счёл нужным рассказывать. Девяностые набирали ход. Владимир Николаевич выручал иногда в клубе безвозмездно, но мне было неудобно и стыдно принимать его помощь, видя его бедственное положение.

Время шло. И в одно морозное утро деревню облетела печальная весть: Солонец замёрз. Поздно вечером, легко одетый, пошёл за водой, поскользнулся, ударился виском о край колодца — и всё. Хоронил сельсовет. Дочь хоронить отца не приехала. Разные слухи ходили. Я не знаю, да мне и не важно, был он выпивши или нет. Не стало человека.

Рассказ про дядю Володю я дала почитать соседке — той самой, из деревни. Она ответила: «Хорошо, что ты его вспомнила. За него и помолиться-то некому, а теперь есть память — твой рассказ». И добавила: «Он как конфетка, которую уронили в грязь. Поднимешь, развернёшь грязный фантик, а внутри — сладость. Вот так и он: внутри чистота».

Моё отношение к нему — уважение. Жизнь выворачивала его, била, он поднимался Человеком. Не важно, во что и как ты одет. Важно — какой ты.

Его нет уже много лет. Скоро четыре года, как я не работаю в клубе, но точно знаю: там по сей день стоят две скамеечки и лавочка, сделанные его руками. Они были и реквизитом, и использовались по прямому назначению — и послужат ещё долго, потому что сделаны добротно, с математической точностью и душой. Скамеечки хранят отпечаток руки Мастера.