Отель с поведением

ОТЕЛЬ С ПОВЕДЕНИЕМ

У каждого большого московского здания есть прошлое, которое стараются не показывать на рекламных фотографиях.

У отеля «Резиденция» таким прошлым был частный сектор.

Ещё несколько лет назад на его месте стояли старые дома с палисадниками, сараями, яблонями и заборами разной степени убеждённости. За одним забором выращивали смородину, за другим — внуков, за третьим ничего уже не выращивали, но продавать всё равно не собирались.

Потом появился застройщик.

Сначала он купил два крайних участка. Потом ещё один. Владелец следующего заявил, что родовое гнездо не продаётся ни за какие деньги, а через неделю позвонил сам и спросил, входит ли в предложенную сумму переезд.

Дома исчезали один за другим. Где недавно стояли теплицы, появились строительные вагончики. За забором начали работать экскаваторы. Будущий отель уже существовал на красивых картинках, имел четыре звезды, подземную парковку, ресторан и довольных людей в халатах.

В действительности пока имелись котлован, бетонные блоки и несколько собственников, которых ещё предстояло убедить в преимуществах гостиничного бизнеса.

Одним из последних оставался дом Аглаи Матвеевны Останцевой.

Дом был небольшой, одноэтажный, с верандой, сиренью у калитки и старой печью, которую давно не топили, но разобрать почему-то считали почти предательством. Сам по себе он не представлял для крупного строительства особой ценности. Зато участок стоял именно там, где застройщику особенно хотелось, чтобы его не было.

В недвижимости это обстоятельство иногда ценится дороже кирпича.

Аглае Матвеевне предложили деньги.

Деньги были хорошие.

Она выслушала сумму, пригласила представителя компании Льва Григорьевича Мещерякова на кухню, налила ему чаю и сообщила, что в свои годы не намерена переезжать неизвестно куда только затем, чтобы её дом снесли, участок превратили в часть строительной площадки, а через несколько лет на всей этой территории торжественно открыли гостиницу.

Мещеряков объяснил значение проекта для развития территории.

Аглая Матвеевна спросила, нельзя ли развивать территорию немного левее.

Лев Григорьевич ответил, что немного левее уже выкуплено.

— Тогда развивайте там.

— Нам необходим и ваш участок.

— Вот видите. А говорите — территория.

Мещеряков увеличил предложение.

Останцева увеличивать ничего не стала.

На третьей встрече ей предложили квартиру.

На четвёртой — квартиру побольше.

На пятой Лев Григорьевич приехал уже без папки, потому что понял: папка производит на Аглаю Матвеевну впечатление человека, который заранее решил, чем закончится разговор.

Разговор всякий раз заканчивался чаем.

Застройщик начинал нервничать. Проект существовал, инвесторы ждали, строительная площадка почти сложилась, и только небольшой дом с сиренью продолжал стоять там, где по генеральному плану ему давно полагалось уступить место более рентабельным формам жизни.

Решение предложила сама Останцева.

— Построите гостиницу?

— Построим, — осторожно сказал Мещеряков.

— Хорошую?

— Очень хорошую.

— С уборкой?

— Разумеется.

— С рестораном?

— Конечно.

— Тогда я переезжаю к вам.

Мещеряков сначала решил, что ослышался. Потом — что шутят. К концу разговора выяснилось, что Аглая Матвеевна не делала ни того ни другого.

Она передавала компании дом и участок — один из последних, необходимых для завершения формирования строительной площадки. Взамен ей предоставлялось право пожизненно и безвозмездно проживать в определённом номере будущего отеля.

Юристы несколько недель превращали эту мысль в договор. Предусмотрели номер. Услуги. Мебель. Порядок проживания. Расходы. Даже возможность держать домашнее животное.

Мещеряков счёл сделку блестящей.

Компания наконец получила необходимый участок.

Аглая Матвеевна тоже считала сделку блестящей.

Она получила новый дом, в котором кто-то обязан был убирать, готовить завтраки, менять полотенца и круглосуточно отвечать на телефон.

Ни одна сторона ещё не понимала, насколько удачно устроилась другая.

Через два года «Резиденция» открылась.

Ещё через три в ней работал уже четвёртый управляющий.

Аглая Матвеевна по-прежнему жила в номере 407.

***

В апреле Валерий Иванович Смутьян, действующий управляющий «Резиденции», пришёл к выводу, что больше так продолжаться не может. К этому выводу он приходил регулярно, обычно по вторникам, но теперь обстоятельства приобрели особенную серьёзность.

В пятницу ожидались представители управляющей компании. Им собирались показывать обновлённый отель после трёхмесячного ремонта: холл, ресторан, несколько номеров и конференц-зону.

Смутьян лично следил за работами.

После ремонта холл стал светлее, мебель — строже, а два кресла возле камина приобрели настолько современный вид, что садиться в них без разрешения автора было неловко.

В среду утром Валерий Иванович осматривал результат, когда к нему подошла Марина Степановна Егорова со стойки приёма.

Марина Степановна обладала редким профессиональным качеством: неприятные новости она умела сообщать таким тоном, будто речь шла о погоде в соседнем регионе.

— Валерий Иванович, на четвёртом этаже опять бельё.

Смутьян остановился.

— Где?

— В коридоре.

— Почему?

— Сушится.

— Я спрашиваю, почему в коридоре.

Марина Степановна подумала.

— Там солнце.

Управляющий закрыл глаза.

— Верёвка?

— Верёвка.

— Она?

— Она.

Последний вопрос можно было не задавать.

На четвёртом этаже проживало сорок два гостя. Верёвки натягивал один.

Смутьян поднялся наверх.

Верёвка шла от ручки окна к декоративной колонне. На ней висели две наволочки, полотенце, пара носков и розовая ночная рубашка с видом вещи, которой совершенно безразлична судьба гостиничного бизнеса.

Из номера 407 доносилось радио.

Валерий Иванович постучал.

— Открыто!

Смутьян вошёл.

Аглая Матвеевна сидела возле окна в домашнем халате и курила.

На столе стояла пепельница.

В кресле лежал крупный рыжий кот.

Кот посмотрел на управляющего без интереса. За годы жизни в отеле кот по кличке «Сын» научился отличать человека, который принёс еду, от человека, который пришёл с правилами.

Валерий Иванович относился ко второй категории.

— Аглая Матвеевна, доброе утро.

— Уже было.

— Что?

— Доброе утро. Час назад. Сейчас обычное.

Смутьян решил не уточнять.

— Вы опять курите в номере.

— Вижу.

— У нас это запрещено.

— Знаю.

— Тогда почему вы курите?

Останцева посмотрела на открытую форточку.

— На улице холодно.

— При чём здесь улица?

— Вы предлагаете мне там курить.

Логика Аглаи Матвеевны обладала одной особенностью: она всегда приводила к месту, которое заранее выбрала сама.

Смутьян указал на сигарету.

— Есть специально отведённая зона.

— На первом этаже.

— Да.

— А я на четвёртом.

— Лифт работает.

— Вот и ездите.

Кот открыл глаза.

Аглая Матвеевна стряхнула пепел.

— И дверь прикройте. Сквозит.

Смутьян прикрыл дверь.

Твёрдый разговор начался с первой уступки.

— Кроме того, нужно убрать бельё из коридора.

— Оно мокрое.

— В отеле есть прачечная.

— Я знаю.

— Тогда в чём проблема?

— Она сушит без воздуха.

Валерий Иванович посмотрел на неё.

— Простите?

— Вещи после неё неживые.

— Аглая Матвеевна, это прачечная. От неё другого и не требуется.

— Вам не требуется.

Смутьян молча сосчитал до пяти. На трёх обычно помогало. Сегодня не помогло.

— В пятницу к нам приезжает руководство.

— Поздравляю.

— Я прошу вас до пятницы не устраивать никаких… самодеятельных изменений в общих зонах.

— Каких изменений?

— Никаких.

— Очень удобно.

— Что именно?

— Обвинить человека заранее. Он ещё ничего не сделал, а уже виноват во всём, что сделает.

Сын тем временем слез с кресла.

Это был большой рыжий кот с тяжёлым взглядом и походкой домовладельца, который вынужден лично проверять арендаторов.

Он подошёл к Смутьяну, обнюхал его брюки и направился к двери.

— Куда он?

— По делам.

— Каким?

— У него свои.

— Аглая Матвеевна, вчера его нашли возле кухни.

— Значит, дела были там.

— Животным нельзя находиться на кухне.

Останцева посмотрела на кота.

— Сын, тебе нельзя на кухню.

Сын сел.

— Вот, — сказала она. — Я предупредила.

— Вы должны следить, чтобы он туда не ходил.

— Валера, ему четырнадцать лет. В таком возрасте поздно ломать человека.

— Это кот.

— Вот именно. С человеком ещё можно поговорить.

Сын вышел в коридор.

Смутьян проводил его взглядом.

— И всё-таки мы с вами сегодня поговорим серьёзно.

Аглая Матвеевна затушила сигарету.

— Сегодня не могу.

— Почему?

— У меня парикмахер.

— Когда?

— В три.

Валерий Иванович посмотрел на часы.

Было без четверти десять.

— До трёх почти пять часов.

— Вот поэтому и не начинайте.

***

Ардатов оказался в «Резиденции» благодаря Пустовалову.

Роберт Семёнович позвонил ему около полудня и сообщил, что имеется небольшое дело.

— Насколько небольшое? — спросил Константин.

— Чистая формальность.

— После этих слов обычно начинаются неприятности.

— Костя, там пожилая женщина.

— И что?

— Её нужно выселить.

— Из квартиры?

— Из отеля.

Ардатов замолчал.

— Роберт, начни сначала.

Пустовалов объяснил, что знает управляющего хорошего московского отеля, где одна женщина живёт по старому договору и категорически отказывается соблюдать правила.

— Какая женщина?

— Очень деятельная.

— Это не юридическая характеристика.

— Другой у меня пока нет.

Константин попросил прислать документы.

Роберт ответил, что уже договорился о встрече.

— Когда?

— Через час.

— Со мной?

— Ну разумеется.

Ардатов посмотрел на часы.

В горле неприятно першило. Утром он проснулся с лёгким насморком и уже успел убедить себя, что дело в апрельской погоде.

— Я собирался домой.

— Тем более. Отель почти по дороге.

— Ты не знаешь, где я нахожусь.

— Зато знаю, где отель.

Этого Пустовалову показалось достаточно.

Когда Ардатов приехал, Роберт уже стоял в холле, разговаривая с мужчиной, которого видел впервые. За десять минут Пустовалов успел узнать, что тот сегодня улетает в Рим через Стамбул, пожаловаться на современную авиацию и сообщить:

— Проблема нашего времени. Чтобы прилететь из третьего Рима в первый, нужно сделать пересадку во втором.

Мужчина некоторое время смотрел на него.

— Простите?

— Москва, Рим, Константинополь, — пояснил Пустовалов. — География с богословием. Очень неудобное сочетание для авиапассажира.

Ардатов подошёл.

— Роберт.

— Костя! Как хорошо, что приехал.

Незнакомец воспользовался случаем и ушёл.

Константин посмотрел ему вслед.

— Кто это?

— Не знаю.

— Вы только что обсуждали его перелёт.

— Поэтому и обсуждали. Если бы знал, пришлось бы спрашивать о семье.

Роберт повёл его к стойке регистрации.

У входа Ардатову измерили температуру.

— Тридцать шесть и девять, — сообщил сотрудник.

— Это хорошо? — спросил Константин.

— Проходите.

— Убедительно.

Пустовалов уже вызвал лифт, когда мимо них прошёл молодой сотрудник с тележкой чемоданов. Пиджак на нём был рассчитан на человека несколько иной конструкции, и юноша шёл, стараясь одновременно удержать тележку, плечи и служебное достоинство.

Из-за поворота появилась Аглая Матвеевна.

— Паша, не сутулься, ты не виноват.

Молодой человек немедленно выпрямился.

— Спасибо, Аглая Матвеевна.

— И левое колесо подтяни. Оно у тебя с утра болтается.

Паша остановился и проверил.

Колесо действительно болталось.

Ардатов посмотрел вслед Останцевой.

— Это она?

— Да, — сказал Пустовалов.

— Откуда ты понял?

— Костя, она за десять секунд исправила осанку сотрудника и техническое состояние гостиничного имущества. Конечно, она.

***

Валерий Иванович Смутьян оказался человеком вполне приятной наружности и совершенно неприятного положения.

Он умел улыбаться гостям, разговаривать с персоналом и одновременно решать несколько вопросов, не создавая впечатления, что хотя бы один из них хочется бросить в окно. За годы гостиничной работы Смутьян сталкивался с людьми самых разнообразных убеждений. Гости теряли ключи, забывали чемоданы, жаловались на вид из окна и однажды потребовали вернуть часть стоимости номера из-за дождя. Другой постоялец просил переселить его этажом ниже, поскольку в нынешнем номере слишком хорошо слышно, как он сам ходит. Со всем этим Валерий Иванович справлялся.

Но Аглая Матвеевна не была обычной гостьей. Она не заселялась, не продлевала проживание, не спрашивала стоимость номера и не планировала дату отъезда. У неё было договорное право жить в номере 407 до непосредственно личной встречи с Франсиско Франко.

Смутьян считал это обстоятельство личным недостатком российского договорного права.

Он разложил перед Ардатовым бумаги.

— Исходное соглашение. Дополнительные соглашения. Правила проживания. Акты нарушений.

Константин посмотрел на последнюю папку.

— Сколько их?

— Двадцать семь.

— За всё время?

— За последние полгода.

Пустовалов присвистнул.

— Валерий Иванович, у вас готовая книга.

— Я бы предпочёл закрыть её на первой главе.

Ардатов начал читать.

Сделка была оформлена подробно.

Останцева передала компании свой дом и участок. Этот участок вошёл в общую территорию, сформированную под строительство гостиничного комплекса. Взамен компания приняла на себя обязательство предоставить ей пожизненное безвозмездное проживание в конкретном номере будущего отеля. Отдельно регулировались услуги, мебель, расходы и правила пользования общими помещениями. Особое приложение касалось домашнего животного.

Константин поднял глаза.

— Здесь прямо написано: «Проживание с домашним животным допускается».

— Да.

— Значит, сам кот нарушением не является.

— Если бы он просто проживал.

— А что он делает?

Смутьян открыл папку.

Сын дважды проникал в служебные помещения, регулярно занимал тележки с чистым бельём, один раз заснул в кресле управляющего и был замечен возле кухни.

— Это всё? — спросил Ардатов.

— Он ещё украл рыбу.

— Из ресторана?

— С кухни.

— Вы его поймали?

— Нет.

— Тогда откуда уверенность?

Валерий Иванович молча подвинул к нему распечатанный снимок с камеры наблюдения. На фотографии Сын уверенно нёс в зубах кусок рыбы. За ним бежал повар.

Пустовалов долго разглядывал снимок.

— У кота хорошая техника.

Смутьян посмотрел на него.

— Роберт Семёнович, мы обсуждаем серьёзную проблему.

— Я и говорю. Серьёзный кот.

Ардатов вернулся к документам.

Простого административного способа выставить Останцеву за дверь здесь не было. Она жила в гостинице не на основании бронирования, которое можно было не продлить, а в силу отдельного соглашения, заключённого в обмен на недвижимость.

С другой стороны, право пожизненного проживания не превращало номер 407 в суверенную территорию. Курить там, где это запрещено, натягивать верёвки в общих коридорах и распоряжаться гостиничным персоналом договор ей не позволял.

— Требовать прекращения нарушений можно, — сказал Ардатов. — Но из этих бумаг пока не следует, что вы можете просто объявить её право проживания законченным.

Смутьян заметно помрачнел.

— То есть выселить её невозможно?

— Я этого не сказал.

— А что вы сказали?

— Что мне нужно дочитать документы.

Пустовалов одобрительно кивнул.

— Вот. Юридический язык. Человек вроде ответил, а надежда осталась.

Ардатов не отреагировал.

Через несколько минут он отложил последнюю бумагу.

— Вы уже предлагали ей добровольно прекратить право проживания?

— Предлагали компенсацию.

— И?

— Отказалась.

— Другой номер?

— Дважды.

— В этом же отеле?

— Конечно.

Ардатов посмотрел на него.

— Валерий Иванович, вы хотите, чтобы она перестала жить в отеле, и предлагаете ей жить в отеле чуть левее.

— Номер лучше.

— Она просила лучше?

Смутьян помолчал.

— Нет.

— Тогда начнём с того, чего она вообще хочет.

Пустовалов оживился.

— Именно это я и говорил.

Константин повернулся к нему.

— Когда?

— Не этими словами.

— Какими?

— Более общими.

— Настолько общими, что никто не услышал?

— Костя, не цепляйся к форме.

***

Номер 407 мало напоминал гостиничный.

Гостиница начиналась у двери и почти сразу заканчивалась.

Внутри стоял старый комод, круглый стол под клеёнкой, кресло с потёртыми подлокотниками и деревянная этажерка. На стене висела фотография прежнего дома Останцевой: веранда, два окна, сирень у забора.

Перед дверью лежал собственный половик. На нём было написано «Добро пожаловать». Надпись давно утратила рекомендательный характер.

Аглая Матвеевна встретила их в халате.

Сын лежал в кресле.

Увидев посетителей, кот приоткрыл один глаз. Поняв, что никто не принёс еды, закрыл его обратно.

— Аглая Матвеевна, — начал Смутьян, — это Константин Львович Ардатов. Юрист.

Она осмотрела Константина.

— Молодой.

— Достаточно взрослый, чтобы прочитать договор, — сказал Ардатов.

— Ну и хорошо. Читайте. Мне только интересное рассказывайте.

Смутьян сел.

Пустовалов остался стоять у окна и немедленно заинтересовался фотографией старого дома.

— Ваш?

— Был мой.

— Очень уютный.

— Поэтому и снесли.

Роберт решил больше не помогать.

Ардатов положил документы на стол.

— Аглая Матвеевна, я хотел бы понять вашу позицию.

— Я живу.

— Это я уже понял.

— Тогда хорошее начало.

— Вы передали компании участок и дом в обмен на право пожизненного проживания здесь.

— Да.

— Но сам номер вам в собственность не передавался.

— Молодой человек, я здесь жила, когда вашей гостиницы ещё не было.

— Это правда.

— Значит, я здесь хозяйка.

— А вот это уже не следует.

— Вы хотите сказать, что я не знаю, где живу?

Ардатов посмотрел на неё.

— Я хочу сказать, что вы настолько уверены в себе, что фактам просто не удобно.

Останцева несколько секунд молчала.

Потом улыбнулась.

— Ничего. Здесь всем сначала неудобно. Потом привыкают.

Пустовалов отвернулся к окну.

Смутьян не улыбнулся.

Ему приходилось жить с последствиями подобных реплик.

— Вы готовы рассмотреть добровольный выезд при достойной компенсации? — спросил Ардатов.

— Нет.

— Даже обсудить?

— Обсуждайте. Я послушаю.

— Вам уже предлагали деньги.

— Предлагали.

— И другой номер.

— Предлагали.

— Почему отказались?

— Потому что мне не нужен другой номер.

— Хорошо. Что вам нужно?

— Чтобы меня оставили в покое.

Смутьян не выдержал.

— Аглая Матвеевна, мы пытаемся оставить вас в покое уже три года. Но вы ежедневно приходите к нам сами.

— Потому что у вас постоянно что-то происходит.

— Это отель!

— Вот и я говорю.

Сын поднялся, прошёл по столу и сел прямо на один из документов.

— Сын, уйди.

Кот не ушёл.

— Видите? — сказала Останцева. — Он тоже против.

Ардатов осторожно вытянул лист из-под кота.

— У него есть замечания к договору?

— К людям.

Разговор закончился ничем.

У самой двери Аглая Матвеевна окликнула Константина:

— А вы чего носом шмыгаете?

— Простыл немного.

— Носки тёплые есть?

— Есть.

— Носите.

— Спасибо.

— Не благодарите раньше времени. Вы ещё не выздоровели.

***

К вечеру Ардатов действительно почувствовал себя хуже.

Насморк усилился. Горло болело. Голова приобрела ту особую тяжесть, при которой человек начинает подозревать в собственном черепе лишнюю комнату.

Уехать домой он собирался сразу после встречи, но документы требовали дополнительного разбора, а сам Константин уже не был уверен, что поездка через весь город является хорошей идеей.

Смутьян предложил свободный номер.

Ардатов согласился, предупредив, что чувствует себя заболевшим и намерен минимизировать любые контакты. В постковидный год слова «я немного простыл» уже не обладали прежней бытовой безмятежностью. Константин связался с врачом, организовал тестирование и закрылся в номере.

На следующее утро температура поднялась.

Отрицательный результат теста его обрадовал, но выздороветь от самого факта медицинского оправдания организм не пожелал.

Пустовалов позвонил сразу.

— Костя, главное — не нервничай. У меня есть хороший врач.

— У меня тоже.

— Мой очень хороший.

— Мой лечащий.

— Я просто хотел помочь.

— Помоги — не приезжай.

Роберт выдержал паузу.

— Могу прислать чай.

— Здесь отель.

— Лимон?

— Роберт.

— Понял.

Через сорок минут возле двери номера оказался пакет.

Внутри лежали лимоны, мёд, две упаковки салфеток и записка:

«При первых признаках счастья не паниковать».

Ардатов прочитал её дважды.

— Это ещё что? — спросил он по телефону.

— Ой.

— Что «ой»?

— Не та записка.

— А та была кому?

— Неважно.

— Роберт.

— Костя, у человека тоже сложный период.

Пустовалов предложил считать фразу универсальной.

Константин согласился хотя бы потому, что спорить было больно горлу.

***

Тем временем «Резиденция» продолжала жить обычной жизнью.

То есть готовилась к чрезвычайно важному визиту руководства и делала всё возможное, чтобы никто не увидел, как она живёт обычно.

В пятницу представители управляющей компании решили приехать раньше.

Об этом Смутьян узнал за двадцать минут до их появления.

В девять утра Аглая Матвеевна уже стояла возле стойки регистрации с пустой стеклянной банкой. Она выясняла, почему на завтраке перестали подавать варенье в маленьких розетках.

— Теперь другая сервировка, — объясняла Марина Степановна.

— Варенье стало лучше?

— Не могу сказать.

— Тогда зачем меняли?

— Так решили.

— Кто?

Марина Степановна задумалась.

Ответить на этот вопрос в гостиничном хозяйстве было значительно сложнее, чем казалось.

В этот момент открылись двери.

Вошли первые представители управляющей компании.

Всё, что могло пойти не так, пришло первым.

Аглая Матвеевна заметила незнакомых мужчин в костюмах, увидела, как сотрудники мгновенно изменили выражения лиц, и заинтересовалась.

— Вы к кому?

Один из мужчин остановился.

— Мы по рабочим вопросам.

— Валеру проверять?

Он посмотрел на Марину Степановну.

— Простите?

— Не бойтесь. Он человек неплохой. Только мебель выбрасывает.

Марина Степановна вмешалась:

— Аглая Матвеевна, давайте я вам помогу с вареньем.

— Уже помогли. Убрали.

В холле появился Смутьян.

Он увидел руководство.

Потом Останцеву.

Потом пустую банку у неё в руке.

И понял, что утверждённая программа визита утратила актуальность.

***

Ардатов участвовал в последовавшем совещании по видеосвязи из номера.

На экране помещались Смутьян, Мещеряков и Пустовалов, который каким-то образом тоже оказался участником встречи, хотя никто уже не мог вспомнить, кто именно его пригласил.

Лев Григорьевич Мещеряков сообщил, что первоначальное соглашение было составлено безупречно.

— Прекрасно, — сказал Ардатов. — Тогда объясните, как вы предполагали исполнять его несколько десятилетий.

Мещеряков поправил очки.

— Мы исходили из разумного поведения сторон.

— Это было смелое предположение.

Смутьян подвинул к камере ещё один акт.

— Вчера она опять отказалась убрать бельё.

— Знаю.

— Сегодня потребовала вернуть старое кресло в холл.

— Зачем?

— Говорит, новое неудобное.

Пустовалов пожал плечами.

— Оно действительно неудобное.

Валерий Иванович повернулся к нему.

— Роберт Семёнович, вы не помогаете.

— Я стараюсь быть объективным.

— Не надо.

— Хорошо.

Через две минуты Роберт снова вмешался.

— У меня вообще есть правило трёх не: не начинать, не продолжать, не останавливаться.

На экране возникла пауза.

Ардатов первым нарушил её.

— Роберт, это правило чего?

— Сложных переговоров.

— Как им пользоваться?

— По ситуации.

— То есть никак.

— Костя, ты сейчас болеешь и поэтому всё воспринимаешь слишком буквально.

Мещеряков вернулся к первоначальной сделке.

— Нужно понимать, что её участок тогда был приобретён на очень выгодных условиях.

Смутьян медленно повернул голову.

— Лев Григорьевич, я каждый день вижу эти условия в халате.

— Валерий Иванович, юридически всё было оформлено правильно.

— Это особенно обидно.

В этот момент у Смутьяна зазвонил телефон.

Он ответил.

Послушал.

Закрыл глаза.

— Что ещё? — спросил Ардатов.

— Сын в конференц-зале.

— Один?

— Уже нет. Там руководство.

Пустовалов оживился.

— Может, познакомятся.

— Роберт! — одновременно сказали Ардатов и Смутьян.

***

К вечеру простуда достигла расцвета.

Пик простуды, как и одноимённый московский застройщик, ничего хорошего не обещал. Ардатов представлял собой весьма ненадёжную конструкцию: нос протекал, в голове гуляли сквозняки, звукоизоляция отсутствовала, а отопление работало исключительно в режиме перегрева. Единственный жилец этого сооружения уже собирался подавать жалобу.

Константин измерил температуру. Посмотрел на градусник. Положил обратно. Застройщик явно сдавал объект с нарушениями.

Телефон зазвонил.

На экране высветился внутренний номер.

— Да?

— Константин Львович?

Он узнал голос Останцевой.

— Да.

— Вы там живой?

— Пока.

— Голос плохой.

— Спасибо.

— Я попросила вам бульон сварить.

Ардатов приподнялся.

— Очень любезно.

— Только сказала без этих ресторанных украшений. Они положат сверху три листика и думают, человек уже здоров.

— Благодарю.

— Не за что. И форточку надолго не открывайте.

— Хорошо.

— И Валеру не слушайте.

— В каком вопросе?

— Ни в каком. Для профилактики.

Константин кашлянул.

Аглая Матвеевна помолчала.

— Ладно, вы не разговаривайте. Я сама скажу.

Следующие семь минут Ардатов слушал о неправильном проветривании четвёртого этажа, ухудшившихся завтраках, поведении Мещерякова и полном падении гостиничной культуры после исчезновения варенья в розетках.

Затем Останцева перешла к главному.

— И передайте им, что я никуда не уеду.

— Я понял.

— Они думают, если человек старый, его можно переставить.

— Понял.

— Я не мебель.

— Мы это уже обсуждали.

— Вот и хорошо.

— Аглая Матвеевна…

— Что?

— Вы ведь позвонили узнать, как я себя чувствую?

— Да.

— Я чувствую себя плохо.

— Тогда молчите.

Она положила трубку.

Ардатов остался смотреть в потолок.

Чёрная полоса оказалась кругом.

***

На следующий день температура начала снижаться.

Константин смог нормально читать и занялся перепиской, которую прислал Смутьян.

Отель много раз пытался договориться с Останцевой. Ей предлагали деньги, другой номер. Однажды даже квартиру.

Каждый раз переговоры заканчивались до того, как стороны успевали выяснить, о чём именно договариваются. Смутьян начинал с перечня нарушений. Аглая Матвеевна отвечала историей своего дома. Мещеряков подключался, чтобы объяснить экономическую ценность предложения. Останцева спрашивала, сколько стоила её веранда, если компания до сих пор не может закончить расчёты.

Затем стороны расходились.

На следующий день в коридоре появлялась бельевая верёвка.

Ардатов позвонил Шелестову.

Борис Эмильевич уже знал о деле.

Пустовалов успел сообщить ему всё, включая фотографию Сына с рыбой.

— Костя, как здоровье?

— Лучше.

— Голос не согласен.

— Голос отстаёт.

Шелестов выслушал историю договора.

— И что вы собираетесь делать?

— Заключить соглашение о прекращении её права проживания. С компенсацией.

— Она согласна?

— Нет.

— Почему?

— Говорит, это её дом.

— Для неё так и есть.

— Юридически нет.

— Я сейчас не о юридическом.

Константин помолчал.

— Понимаю.

— Что ей предлагают?

— Деньги. Другой номер. Предлагали квартиру.

— А что она просит?

— Ничего.

— Совсем?

— Говорит, хочет остаться.

Шелестов немного подумал.

— Стабильность харизматична.

— Борис Эмильевич, это сейчас о ней?

— И о ней. И о тех, кто третий год не может решить, что с ней делать.

— Мне всё-таки нужно решить.

— Тогда спроси не куда она готова переехать, а что она не готова оставить.

Ардатов замолчал.

— В каком смысле?

— В обычном. Вы всё время предлагаете ей новое. Возможно, проблема в старом.

Шелестов не стал объяснять дальше. Он вообще предпочитал хорошие мысли без инструкции по применению.

 ***

В тот же день Ардатов попросил соединить его с Останцевой.

— Поправились? — спросила она.

— Почти.

— «Почти» — плохое слово. Особенно у врачей и строителей.

— Аглая Матвеевна, я хотел спросить о вашем старом доме.

На другом конце наступила тишина.

— Что именно?

— Что от него осталось?

— Ничего.

— Совсем?

— Почему совсем. Фотография. Мебель кое-какая.

— Что-нибудь ещё?

Останцева подумала.

— Звонок.

— Какой?

— Дверной. Латунный. Хороший был. Строители сняли, потом перевесили.

Ардатов вспомнил небольшой старый звонок возле входа в ресторан.

— Он сейчас в отеле?

— Висит возле ресторана.

— Вы хотели бы его забрать?

— Он мой.

— Я понял.

— Я на него сорок лет дверь открывала.

— Хорошо. Это можно включить в условия.

— Какие ещё условия?

— Вашего выезда.

— Опять вы за своё.

— Я за то, ради чего меня пригласили.

— Молодой человек, вам платят за настойчивость?

— Иногда именно за неё.

— Тогда продолжайте.

Ардатов продолжил.

На этот раз Останцева слушала.

Когда он дошёл до компенсации, она не перебила. Когда назвал возможность перевозки мебели за счёт компании, спросила:

— Всей?

— Если договоримся — всей.

— И комода?

— И комода.

— Он тяжёлый.

— Я не собирался нести его лично.

— Правильно. Вы ещё болеете.

Константин сделал пометку.

— Аглая Матвеевна, если мы согласуем деньги, перевозку, мебель и звонок — вы готовы уехать?

Она долго молчала.

— Мне есть где подумать.

— Что это значит?

— Это значит, я подумаю.

— Где?

— Константин Львович, выздоровейте сначала.

И положила трубку.

***

На следующий день Пустовалов приехал в гостиницу.

До Ардатова его не пустили, чему Константин был благодарен.

Поэтому Роберт устроился в переговорной вместе со Смутьяном и Мещеряковым.

Управляющий устал.

Мещеряков устал от расходов.

Пустовалов не устал ни от чего.

— Пойдём против правил. По ним уже ходили.

Смутьян посмотрел на него.

— Каких правил?

— Ваших. Вы три года рассказываете ей, чего она не должна делать.

— И она три года делает.

— Значит, метод проверен.

Мещеряков открыл расчёты.

Компания была готова увеличить компенсацию за добровольное прекращение права проживания.

Роберт посмотрел на сумму.

— Маловато.

— Почему?

— Потому что вы хотите купить не номер.

— А что?

— Отсутствие Аглаи Матвеевны.

Смутьян не стал спорить.

Пустовалов продолжил:

— Номер у вас и так есть. Просто пользоваться им нельзя.

— Именно.

— Значит, платите за возможность пользоваться.

Мещеряков задумался.

— Вы юрист?

— Нет.

— Экономист?

— Тоже нет.

— Тогда почему вы…

— Лев Григорьевич, не портите впечатление. Пока всё хорошо шло.

Смутьян предложил увеличить сумму.

Мещеряков согласился не сразу. Потом вспомнил двадцать семь актов. Согласился быстрее.

— И звонок, — добавил Пустовалов.

— Какой ещё звонок?

— Латунный.

Мещеряков посмотрел на него.

— Вы серьёзно?

— Более чем.

— Да забирайте.

— Вот видите. Переговоры уже идут.

***

К воскресенью Ардатову стало значительно лучше.

Температура прошла. Голова прояснилась. Вернулся аппетит.

Константин впервые за несколько дней нормально позавтракал и неожиданно обнаружил, что кухня «Резиденции» действительно неплоха.

Останцева позвонила после десяти.

— Вы когда домой?

— Сегодня, надеюсь.

— Вот и я собираюсь.

Ардатов отставил чашку.

— Простите?

— Документы ваши приносите.

— Вы готовы подписать соглашение?

— Обсудить готова. Подписать — посмотрим.

Через час все собрались в небольшой переговорной.

Ардатов, уже чувствуя себя лучше, спустился в маске и сел отдельно.

Смутьян пришёл первым.

Мещеряков привёз бумаги.

Пустовалов находился рядом исключительно для моральной поддержки. Кому именно она предназначалась, Роберт не уточнял.

Аглая Матвеевна вошла последней.

На ней было тёмное платье и старый кардиган.

Сын дошёл с ней до двери, увидел в коридоре тележку с чистым бельём и изменил планы.

Останцева села.

Прочитала первую страницу. Потом вторую.

— Значит, я уезжаю.

— Да, — сказал Ардатов.

— Право проживания прекращается.

— После выполнения всех согласованных условий и освобождения номера.

— Деньги переводят мне.

— Да.

— Вещи перевозите.

Смутьян кивнул.

— За наш счёт.

— Звонок отдаёте.

— Уже сняли, — сказал Мещеряков.

Аглая Матвеевна посмотрела на него.

— Быстро вы, Лев Григорьевич.

— Стараемся.

— Пять лет собирались.

Потом она дошла до пункта о домашнем животном.

— Здесь написано «домашнее животное».

— Да, — ответил Ардатов.

— Сын не домашнее животное.

Смутьян закрыл глаза.

Мещеряков посмотрел на Константина.

— А кто? — спросил Ардатов.

— Сын.

Наступила пауза.

— Аглая Матвеевна, можем написать «кот по кличке Сын».

— Вот. Уже похоже на документ.

Исправили.

Потом обсуждали комод.

Останцева категорически не хотела, чтобы в соглашении он назывался «движимым имуществом».

— Он сорок лет на одном месте стоял.

Мещеряков попытался объяснить юридический термин.

— Это классификация имущества.

— Неправильная.

— Почему?

— Потому что вы его не двигали.

Ардатов объяснил, что способность вещи быть перемещённой не зависит от частоты её перемещения.

Аглая Матвеевна ответила, что в таком случае многих людей тоже следует записать в движимое имущество.

На третьем круге обсуждения Ардатова понесло. Без пересадок.

— Давайте определимся. Компания выплачивает согласованную сумму, возвращает звонок, обеспечивает перевозку мебели и вещей. Вы прекращаете право проживания и освобождаете номер. Если мы ещё раз вернёмся к вопросу, движим ли комод, я предложу ему самому дать показания.

Пустовалов довольно посмотрел на него.

— Вот теперь выздоровел.

Останцева рассмеялась.

— Хорошо. Комод отдельно запишите.

Записали.

Оставался последний вопрос.

— Когда вы готовы выехать? — спросил Смутьян.

Аглая Матвеевна назвала среду.

Валерий Иванович неожиданно растерялся.

Он слишком долго мечтал услышать конкретную дату, чтобы сразу понять, что с ней делать.

— Среду?

— Среду.

— Эту?

— Валера, если вы хотите другую, могу остаться.

— Эта прекрасная.

— Я так и думала.

Соглашение подписали.

Смутьян ещё несколько секунд смотрел на подпись Останцевой, словно документ мог одуматься.

— Всё? — спросила она.

— Всё.

— Ну наконец-то.

Управляющий поднял глаза.

— Аглая Матвеевна, это вы говорите?

— А что?

— Ничего.

Ему впервые пришло в голову, что какая-то часть переговоров всё это время происходила без него.

***

Сборы заняли два дня.

Номер 407 оказался вместительнее, чем предполагала гостиничная документация. Из-под кровати извлекли три коробки книг. Из шкафа — две старые шляпы, пальто, сервиз и набор инструментов, назначение половины которых никто не смог определить. Из ванной вынесли таз, не принадлежавший гостинице. Из ящика комода достали ещё одну пепельницу.

— Аглая Матвеевна, у вас же одна была, — сказала старшая горничная Тамара Ильинична Климова.

— Одна стояла.

— А эта?

— Запасная.

— Зачем запасная пепельница?

Останцева посмотрела на неё.

— Тамара, а запасные полотенца зачем?

Климова решила не продолжать.

Они знали друг друга несколько лет и давно достигли той степени близости, когда спорить можно было без предварительной вежливости.

— Чашки отдельно заверните.

— Уже завернула.

— Блюдца тоже.

— Тоже.

— Не кладите вместе.

— Аглая Матвеевна, я двадцать лет посуду упаковываю.

— А мне семьдесят с лишним. Я двадцать лет наблюдала, как её разбивают.

Тамара Ильинична протянула ей газету.

— Тогда помогайте.

Останцева помогала.

Через час они выпили чай. Ещё через десять минут поссорились из-за сахарницы.

Сын наблюдал за происходящим с кресла.

Перемены ему не нравились.

Исчезли книги. Потом коробки. Потом плед. Наконец возле двери появилась переноска.

Кот подошёл к ней, понюхал и отошёл.

Он имел право не одобрять решения, в подготовке которых не участвовал.

Во вторник вечером номер почти опустел.

Остались кровать, кресло и фотография прежнего дома.

Аглая Матвеевна сняла фотографию со стены сама.

Смутьян стоял в дверях.

— Помочь?

— Нет.

Она протёрла рамку рукавом.

— Это я сама понесу.

Валерий Иванович кивнул.

На этот раз он не стал ничего запрещать.

***

В среду утром к «Резиденции» подъехал небольшой грузовик.

За ним остановилась легковая машина.

Аглая Матвеевна вышла из лифта в своём привычном халате, поверх которого было надето пальто. В одной руке она держала сумку. В другой — переноску.

Сын сидел внутри с выражением человека, которого поставили перед фактом продажи семейного предприятия.

Марина Степановна принесла бумаги.

Смутьян проверил исполнение соглашения.

Деньги переведены. Мебель погружена. Латунный звонок лежал в отдельной коробке.

Останцева расписалась.

Потом достала ключ-карту.

— Ваше.

Смутьян взял её.

Карта была потёртой.

За годы жизни Аглая Матвеевна сменила несколько таких карт и однажды потребовала вернуть старую, потому что «эта хотя бы знала дверь».

— Спасибо, Аглая Матвеевна.

— За что?

Валерий Иванович задумался.

— За сотрудничество.

Она рассмеялась.

— Валера, если это у вас сотрудничество, представляю, как вы ссоритесь.

Паша взял последнюю сумку.

— До свидания, Аглая Матвеевна.

— Не сутулься.

Он немедленно выпрямился.

— И колесо у тележки подтянули?

— Подтянул.

— Молодец. Видите, Валера? Человеку один раз нормально сказать надо.

Смутьян промолчал.

Останцева прошла через холл.

Возле ресторана она остановилась.

Там, где раньше висел старый латунный звонок, остался более светлый прямоугольник стены.

Она внимательно его осмотрела.

— Покрасьте.

— Покрасим.

— А то некрасиво.

И вышла.

Машина тронулась.

За стеклом переноски на мгновение показалась рыжая морда Сына.

Валерий Иванович стоял у дверей, пока автомобили не скрылись.

Потом вернулся в холл. Посмотрел на лифт. На стойку. На коридор. Никто нигде не сушил бельё.

Марина Степановна подошла с журналом.

— Валерий Иванович, 407-й свободен.

— Знаю.

— Когда ставить в бронирование?

Смутьян подумал.

— Завтра.

— Почему не сегодня?

— Хочу один день пожить с этой мыслью.

***

Ардатов узнал о выезде вечером.

Он уже был дома и чувствовал себя почти нормально.

Простуда отступала, оставляя после себя слабость, гору использованных салфеток и несколько решений никогда больше не болеть, которые организм традиционно не принимал к сведению.

Позвонил Пустовалов.

— Костя, поздравляю.

— С чем?

— Уехала.

— Знаю.

— Валерий Иванович счастлив.

— Хорошо.

— Номер свободен.

— Роберт, я понял.

Пустовалов замолчал.

— Ты чего невесёлый?

Ардатов посмотрел в окно.

— Думаю, куда она теперь.

— Кто?

— Останцева.

— В смысле?

— В прямом. У человека был дом. Потом вместо него — право жить в отеле. Теперь и этого нет.

— Костя, ты ей выбил хорошую компенсацию.

— Знаю.

— Очень хорошую.

— Деньги — это не место, где живут.

Роберт неожиданно замолчал.

Потом сказал:

— Подожди.

В трубке послышалось шуршание.

— Что ты делаешь?

— Сейчас.

Через минуту телефон Ардатова подал сигнал.

Пришла фотография.

На ней Аглая Матвеевна сидела на деревянной веранде загородного дома. Рядом стоял мужчина средних лет. На столе был чайник. За перилами начинался сад.

Под фотографией значилось:

«Тётя Глаша доехала. Уже распоряжается».

Ардатов перечитал подпись.

— Роберт.

— Да?

— Кто это?

— Володя.

— Какой Володя?

— Племянник.

— Чей?

— Костя, ну не мой же.

Ардатов сел.

— У неё есть племянник?

— Есть.

— И дача?

— У родственников. Большая, между прочим. В Подмосковье.

— Они её знают?

Пустовалов помолчал.

— Это обычно предполагается при родстве.

— Роберт.

— Да знают, знают. И сестра у неё есть. И ещё какая-то племянница. Они несколько лет зовут её к себе.

— Несколько лет?

— Угу.

— А она?

— Не ехала.

— Почему?

— Говорила, в отеле дела.

Константин закрыл глаза.

Несколько дней они обсуждали компенсации, жильё, перевозку, мебель и дальнейшую судьбу женщины, которая всё это время располагала родственниками, загородным домом и готовой комнатой.

— Почему она никому не сказала?

— Я спросил.

— И?

— Сказала: «А меня кто-нибудь спрашивал про родственников?»

Ардатов рассмеялся.

Пустовалов продолжил:

— Ты фотографию внимательно посмотри.

Константин увеличил изображение.

За Аглаей Матвеевной, между двумя яблонями, была натянута бельевая верёвка. На ней висело полотенце.

— Уже? — спросил он.

— Володя говорит, приехала два часа назад.

Пришла вторая фотография.

Сын лежал в плетёном кресле на веранде. Занимал его целиком.

— А кот?

— Освоился быстрее всех.

— Валерий Иванович знает?

— Про дачу?

— Да.

— Пока нет.

Ардатов подумал.

— Сегодня не говори.

— Почему?

— Пусть хотя бы один вечер побудет счастливым.

***

В пятницу троица собралась у Шелестова.

Ардатов окончательно выздоровел.

Пустовалов привёз пирог.

Борис Эмильевич поставил чайник.

Историю Останцевой обсудили ещё раз — впервые без папок, договоров и человека, который требовал убрать бельё из коридора.

— Значит, всё закончилось хорошо, — сказал Роберт.

— Смотря для кого, — ответил Ардатов.

— Для всех. Отель получил номер. Аглая Матвеевна — деньги. Родственники — Аглаю Матвеевну.

Шелестов посмотрел на него поверх очков.

— Последние, возможно, ещё не оценили приобретение.

Пустовалов засмеялся.

— Володя сегодня звонил.

— Уже?

— Она отменила заказ новых садовых стульев.

— Почему? — спросил Константин.

— Старые хорошие.

— Разумно, — сказал Шелестов.

— И хочет передвинуть беседку.

— Куда?

— Пока обсуждают.

Борис Эмильевич налил чай.

— Вот теперь мне интересно, сколько времени займут переговоры.

— Надеюсь, без меня, — сказал Ардатов.

Пустовалов потянулся за пирогом.

— Кстати, Костя, тебя уже рекомендовали.

Константин медленно поднял глаза.

— Кто?

— Валерий Иванович.

— Кому?

— Одному знакомому. Там небольшая история с загородным домом.

Шелестов поставил чашку.

— Роберт, ты обещал спокойный вечер.

— Я ничего не предлагаю. Просто сообщил.

— Это у тебя самая опасная стадия.

Ардатов отрезал себе пирог.

— Я не возьмусь.

— Ты даже не знаешь, в чём дело.

— Именно поэтому.

Пустовалов задумался.

Потом достал телефон.

— Хорошо. Я только выясню подробности.

Шелестов снял очки.

— Роберт, ты способен познакомить двух людей и после этого ничего не организовывать?

— Разумеется.

— Когда?

— Как только всё устрою.

За окном шёл апрельский дождь.

Ардатов налил себе ещё чаю.

Пирог оказался хорошим, простуда прошла, а в ближайшие полчаса никто не собирался его выселять. Для приятного вечера этого было вполне достаточно.

Аглая Матвеевна в это время в Подмосковье объясняла родственникам, почему бельевую верёвку следует натянуть именно между двумя яблонями.

Сын сидел на веранде. Он пока ничего не требовал.

Впрочем, ночь только начиналась.