Иваново детство-8. Рождение новой жизни

Иваново детство
Часть 2. Три ветви одного дерева
Глава 8. Рождение новой жизни

Золотая осень
Сентябрь в тот год выдался на удивление щедрым — дни стояли тёплые, тихие, будто лето не хотело уходить, а лишь притворялось осенью. Солнце грело мягко, по-доброму, и даже утренний иней, который иногда серебрил траву к рассвету, к полудню таял без следа, уступая место прозрачному, медовому свету.
В доме Соловьёвых с самого утра чувствовалось что-то особенное. Ольга Терентьевна ещё до рассвета поставила тесто на пироги — не обычные, а с капустой и яйцом, любимые пироги Анны. Бабушка Меланья достала из сундука чистое льняное полотенце, расшитое красными и чёрными нитями, и аккуратно положила его на стол — не просто так, а с умыслом: сегодня был день рождения Анны, и не просто день рождения, а особый — Нюре исполнялось восемнадцать.
Ваня проснулся от запаха пирогов и тихого женского смеха на кухне. Он выглянул в дверь: Евдокия и Мария уже возились у печи, а посреди избы стояла сама именинница — Анна или просто Нюра, как звали её все с детства, — и смущённо улыбалась, пока сёстры повязывали ей на плечо вышитый платок.
— Ну чего ты лыбишься? — подтолкнула её Евдокия. — Сегодня твой день, сиди смирно, дай повязать!
— Да я и не лыбюсь, — отмахнулась Нюра, но улыбка никуда не делась.
Ваня подошёл поближе и тоже заулыбался — не потому, что понял, в чём дело, а потому, что радость в доме была заразительной, как запах хлеба.
— Нюра, а ты теперь совсем взрослая? — спросил он, дёргая сестру за рукав.
— Совсем, — кивнула та и легонько щёлкнула его по носу. — Теперь могу и тебя за вихор таскать, если будешь плохо себя вести.
— А ты и так таскаешь, — буркнул Ваня, но без обиды.

Мужской характер
Нюра в семье Соловьёвых была особенной. Не потому, что старшая — Мария ведь ещё старше — и не потому, что красивее других. А потому, что в ней удивительным образом уживались мягкость и несгибаемость, женская ласка и мужская хватка. С самого детства она не признавала дел «не для девчонок». Когда другие девочки играли в куклы, Нюра бегала за отцом по двору, таскала дрова, помогала запрягать лошадь, а однажды, когда ей было и вовсе семь лет, одна вывела корову из хлева, привязала к телеге и гордо заявила: «Я запрягла!» Василий Никитич тогда долго смеялся, а потом серьёзно сказал: «Из тебя, дочка, получится толк».
И получился. В колхозе «Социализм» Нюра работала так, что мужики удивлялись. Она косила — не хуже любого косаря, взмах за взмахом, ровно, без суеты. Пасла стадо — уходила с рассветом, возвращалась в сумерках, загорелая, с травой в волосах, но с глазами, полными тихой гордости. Боронила, ухаживала за телятами, таскала снопы — не гнушалась никакой работы. И при этом никогда не жаловалась, не ной, не хныкала. Просто делала — молча, крепко, по-соловьёвски.
За это её уважали в деревне. Старики говорили: «В Соловьёвых порода крепкая — не ломается».

Детские воспоминания
День рождения начали отмечать не с подарков, а с бани. Бабушка Меланья настояла: чтобы войти в новый год жизни, нужно сначала смыть старое. Нюра парилась долго, с берёзовым веником, а когда вышла — щёки горели, глаза блестели, и Ваня подумал, что никогда не видел сестру такой красивой.
— Ну вот, — сказала бабушка, оглядывая её, — теперь чистая, и год будет светлый.
Потом был стол. Ольга Терентьевна расстелила на столе то самое вышитое полотенце, поставила пироги, миску с кашей, кувшин с квасом. Василий Никитич, хоть и плохо видел, нашёл дочернюю руку и сжал её.
— Расти, дочка. Ты у нас молодец. Я тобой горжусь.
Нюра опустила голову, чтобы никто не видел, как у неё повлажнели глаза. Но Евдокия заметила и тихо ткнула её локтем:
— Ну будет тебе, именинница, не реви. Пироги стынут.
И все засмеялись, и напряжение ушло.
После обеда, когда сели пить чай с травами, бабушка Меланья вдруг сказала:
— А ведь Нюра с детства такая. Помнишь, Василий, как она тебя в овраг гнала?
Василий Никитич хмыкнул. Ваня навострил уши.
— Как это — гнала? — не поверил он.
— А вот так, — сказала бабушка, и глаза её заблестели от удовольствия, потому что рассказывать старые истории было её любимым делом. — Ей тогда, по-моему, лет пять было. Маленькая совсем, а характер — о-го-го. Василий пошёл в овраг камни смотреть — для хранилища, ещё тогда не начали строить, только приглядывался. Ну и Нюра за ним увязалась. А он ей говорит: «Ступай домой, тут опасно». А она ни в какую. Идёт следом, сопит, но не отстаёт. И так всю дорогу — до самого оврага и обратно.
— И что? — спросил Ваня, уже захваченный.
— А то, что когда пришли домой, она уснула прямо на пороге, — бабушка тихо засмеялась. — Ножки коротенькие, не вытянула, но не сдалась. Вот с тех пор все и поняли: эту не переспоришь.
— А ещё помнишь, — вступила Ольга Терентьевна, — как она одного телёнка из реки вытащила? Ей десять лет было, не больше. Телёнок сорвался с привязи, бросился в ручей — а вода весной высокая, быстрая. Нюра как увидела — прямо в воду, в одежде, ухватила его за рога и тянула, пока не вытащила. Домой пришла мокрая с головы до ног, дрожит, но молчит. Только и сказала: «Он бы утонул».
Ваня посмотрел на сестру с новым восхищением. Нюра сидела, красная от смущения, и отмахивалась.
— Ну хватит вам, было дело… Я маленькая была, глупая…
— Не глупая, — возразил Василий Никитич. — Смелая. Это разные вещи.

Память детства
И тут бабушка Меланья встала, пошла к сундуку и достала оттуда что-то завёрнутое в тряпицу. Развернула — и все увидели маленькие детские валенки, потёртые, с выцветшим узором на голенищах.
— Это Нюрины, — сказала бабушка. — Первые. Она в них ходила, когда только-только стала на ножки вставать. Я хранила — теперь тебе, Нюра, возвращаю. Чтобы помнила, с чего начинала.
Нюра взяла валенки, повертела в руках, и вдруг прижала к груди — так же, как когда-то маленький Ваня прижимал букварь, который дал ему отец.
— Бабушка… — прошептала она. — Спасибо.
А потом произошло то, чего Ваня совсем не ожидал. Нюра встала, подошла к нему, присела перед ним на корточки — так, чтобы их глаза были на одном уровне — и сказала:
— Ванюша, я хочу тебе кое-что сказать. Ты, может, думаешь, что я всегда такая — строгая, шумная, хлопаю всех по рукам. Но я хочу, чтобы ты знал: я так не потому, что злая. А потому, что за тебя боюсь. Ты — мой младший брат, и я за тебя отвечаю. Понял?
Ваня кивнул, не в силах вымолвить ни слова.
— Вот и хорошо, — Нюра встала, отряхнула колени. — А теперь давайте есть пироги, а то я с вами тут совсем расчувствовалась, а желудок пустой.
И все снова засмеялись, и Ваня подумал, что Нюра — она как тот камень из отцовского хранилища: снаружи жёсткая, шершавая, а внутри — тёплая, и если хорошенько прислушаться, можно услышать, как бьётся её большое, крепкое сердце.

Домашний очаг
Вечер выдался на удивление тихим. Солнце уже село, но небо ещё горело — неярким, тёплым светом, будто угли в хорошо протопленной печи. В избе Соловьёвых было тепло и уютно: лампа на столе бросала мягкий круг света, из печи тянуло запахом остывающих пирогов, а за окном тихо шелестел сентябрьский ветер, словно перебирал страницы старой книги.
Ольга Терентьевна убрала со стола, вытерла руки и вдруг тихо, без предупреждения, села рядом с Нюрой, обняла её за плечи и прижала к себе — так, как обнимают маленьких, когда хочется защитить, удержать, не отпустить.
— Нюра… дочка моя… — начала она, и голос её чуть дрогнул. — Восемнадцать лет тебе сегодня. А я будто вчера тебя ждала.
Нюра молчала, только чуть наклонила голову, прижавшись щекой к материнскому плечу. Ваня сидел на лавке у печи, притих, делал вид, что перебирает что-то в углу, но слушал каждое слово.
— Я тогда все дни считала, — продолжила Ольга Терентьевна, глядя куда-то поверх лампы, будто видела там то самое время. — Лето было жаркое, работы — невпроворот. Колхоз гнал на поля, покос, жатва, всё разом. А я ходила с животом, тяжёлая, как телёнка на себе тащила, но молчала — стыдно было жаловаться. Все работали, и я работала.

Рождение новой жизни
Она помолчала, и в глазах её заблестело что-то тёплое и далёкое.
— А ты не дождалась положенного срока. Как будто и сама не могла усидеть на месте. Помню, стою я на поле, серпом машу, и вдруг — схватило. Да так сильно, что я прямо в борозду и села. Женщины вокруг ахнули, забегали. А я сижу в грязи, между снопов, и чувствую: вот она, идёт. Моя Нюра.
Ваня замер. Он слышал эту историю и раньше, но каждый раз она звучала по-новому — будто мать заново проживала тот день.
— Повитуху позвали — бабу Дарью из соседнего двора, она всех в деревне принимала. Доставили её на телеге, прямо на поле. И ты родилась. Прямо там, меж колосьев, на льняном полотне, которое кто-то из женщин скинул с плеч. Баба Дарья приняла тебя на свой подол, как положено, и сказала: «Крепкая. Вся в мать».
Ольга Терентьевна тихо засмеялась — не от веселья, а от переполнявшего её чувства.
— Я потом лежала на телеге, тебя к груди прижала, а надо мной небо — синее-синее, высокое, и жаворонок поёт. И я подумала: вот так и должно быть — ребёнок рождается под открытым небом, между колосьев, с запахом хлеба. Это к добру.
Нюра молча вытерла глаза краем платка. Евдокия и Мария, стоявшие у печи, притихли. Даже Ваня не шевелился.
— Я тебя назвала Анной, — сказала Ольга Терентьевна. — Потому что в тот день, когда ты родлась, в церкви был праздник — день святой Анны. Но для всех ты сразу стала Нюрой. Маленькая, кричавшая на весь дом, с кулачками такими крепкими, что баба Дарья сказала: «Эта будет боец».

Народные традиции
И тут, словно дожидаясь своего часа, заговорила бабушка Меланья. Она сидела в своём углу, у печи, и до этого молчала, только тихо кивала. Но теперь подняла голову, и голос её зазвучал ровно, как старая песня, которую знают наизусть.
— А я вам расскажу, что по-нашему, по-чувашски, делали, когда ребёнок рождался. Не только у нас в деревне, а везде, у всех чувашей испокон. Ты, Нюра, может, и не помнишь, но всё это было.
Нюра подняла голову, и в её глазах мелькнуло любопытство — то самое, которое всегда просыпалось, когда бабушка начинала рассказывать о старине.
— Когда младенец появляется на свет, — начала бабушка Меланья, — повитуха принимает его на свой подол. Не просто так, а с особым словом, с заговором. Потому что считалось: в этот миг рядом и добро, и зло. Ангел-хранитель — Пир;шти — приносит душе ребёнка жизнь, а божество смерти Эсрель стоит тут же, ждёт, чтобы душу украсть. Вот повитуха и торопится: трёт пуповину к животу младенца, чтобы душа не ушла, потом перерезает.
— А как перерезает? — не выдержал Ваня.
— Мальчику — на топорище, — ответила бабушка. — Чтобы крепким был, как топор, чтобы руки мужские работали. А девочке — на донце прялки или на ручке серпа. Чтобы мастерицей выросла, чтобы прясть умела, жать умела. Повитуха перережет, потом льняной ниткой перевяжет и скажет: «Будь трудолюбивой, как мать».
— И Нюре — на серпе? — спросил Ваня.
— На серпе, — кивнула бабушка. — Потому что девочка. И пуповину потом прятали — в старый лапоть, а лапоть — в подпол, под нижний венец избы. Чтобы дитя к дому привязано было, чтобы не уходило, не терялось. А пупок хранили в сундуке на самом дне — считали, что он связывает душу с телом и будет оберегать всю жизнь.
Ваня смотрел на бабушку, боясь моргнуть, будто она рассказывала сказку, которая была правдой.
— Потом, — продолжала Меланья, — повитуха купала младенца. Не просто в воде, а в корытце, на дно которого клала серебряную монету, щепотку соли и какой-нибудь железный предмет. Монета — к богатству, соль — чтобы дурное не прицепилось, железо — чтобы злые духи боялись. И говорила при этом: «Будь богатой, пусть чужая злоба тебя не коснётся».
— А потом, — бабушка чуть подняла палец, — младенца пеленали. Не в новое, а в старую рубаху отца или матери. Чтобы ребёнок был к родителям привязан, чтобы любил их и был крепким. Тебя, Нюра, тоже в мою старую рубаху заворачивали — я ещё помню, как пахла она дымом и хлебом.
Нюра вздрогнула, будто почувствовала этот запах.
— А перед тем как в колыбель положить, — голос бабушки стал тише, будто она говорила о чём-то сокровенном, — бабушка или старшая в доме женщина брала младенца на руки, подносила к печи и говорила: «Будь крепким и тёплым, как очаг». А потом мазала язычок смесью сливочного масла и мёда — чтобы речь была мягкой и сладкой, чтобы слова добрые, чтобы люди слушали и радовались.
— Мёдом и маслом? — прошептала Нюра.
— Мёдом и маслом, — подтвердила бабушка. — И молилась. Сначала в доме — Тур;, чтобы ребёнок был здоров, жил долго, трудился на своей земле. Потом во дворе — духам, чтобы берегли. А потом накрывали стол — ача п;тти, «каша ребёнка». Хлеб, сыр ч;к;т, яичница, каша — и всем по кусочку выносили во двор, с молитвой: это дары духам, чтобы младенца приняли в мир.
Ольга Терентьевна тихо добавила:
— Я помню, бабушка Дарья тебе на язык масло с мёдом положила. Ты тогда не заплакала, а причмокнула — будто уже пробовала на вкус.
Все тихо засмеялись, и тяжёлость момента отступила.

Родовое дерево
— А ещё, — сказала бабушка Меланья, — когда рождалась девочка, отец сажал берёзу — хур;н. Белую, стройную, чтобы дочь росла такой же — красивой и гибкой.
— Папа сажал? — Ваня повернулся к отцу.
Василий Никитич, до этого молчавший, чуть кивнул.
— Сажал. У нашего гумна, у самого края. Большая уже, в три обхвата. Её до сих пор видно с дороги.
Ваня вспомнил эту берёзу — высокую, с тонкими свисающими ветвями, у которой они иногда отдыхали в жару. Он и не знал, что она посажена для Нюры.
— И ещё одно, — бабушка Меланья подняла палец. — Сорок дней после родов ребёнок считался беззащитным перед злыми духами. В колыбель клали нож или ножницы — как оберег. Мать никуда не уходила со двора, не оставляла младенца одного. И в люльку — с;пка — вешали амулеты: монетку, бусинку, ракушку. Чтобы сглаз не брал.
— Я помню, — вдруг сказала Нюра. — Ты рассказывала, что в моей колыбели ножницы лежали. Я потом, когда выросла, нашла их — старые, ржавые.
— Те самые, — кивнула бабушка. — Чтобы ты спала спокойно и злые духи не подходили.
Ваня посмотрел на Нюру — не так, как смотрел обычно, а по-новому, будто только сейчас понял, какая она на самом деле. Не просто строгая, шумная сестра, которая таскает его за ухо и гонит помогать по хозяйству. А человек, который родился в поле, между колосьев, с запахом хлеба в воздухе, которого мазали мёдом и маслом, чью пуповину перерезали на серпе, для которого сажали берёзу. Каждый из этих обрядов был как маленькая нить, которая связывала её с землёй, с домом, с родом.
— Бабушка, — тихо спросил Ваня, — а когда я родился, тоже всё это делали?
— Конечно, — улыбнулась бабушка. — Тебе пуповину на топорище перерезали. И мёд с маслом на язык положили. И нож в колыбель положили. Всё как положено.
— А мне дерево сажали?
— А тебе не берёзу, а ветлу — й;мра. Помнишь у ручья старое дерево? Вот оно твоё.
Ваня закрыл глаза и вдруг отчётливо увидел эту ветлу — раскидистую, с длинными гибкими ветвями, у которых они с ребятами летом играли. И ему вдруг стало тепло и спокойно, будто он понял: каждое дерево в деревне — это чья-то жизнь, чей-то путь, и всё здесь связано — деревья, камни, колыбели, серпы и мёд на языке.

Тепло Души
Нюра вдруг встала, подошла к бабушке, наклонилась и тихо обняла её.
— Спасибо, бабушка. За всё. За то, что помнишь.
Бабушка Меланья погладила её по волосам и прошептала:
— Это не я помню, дочка. Это земля помнит. А я только рассказываю.
В избе стало тихо. Лампа мигнула и снова разгорелась ровно. За окном темнело, и первые звёзды зажигались в небе над Старым Буяновым — одна, вторая, третья… Будто кто-то наверху тоже хотел сказать: «Я вас помню. Я вас всех помню».
 Когда во дворе стало уже совсем темно и в избе горела только лампа, Нюра сидела у окна и тихо расчёсывала волосы. Ваня подошёл, присел рядом.
— Нюра… а ты бы хотела, чтобы у тебя была своя лошадь? Как у меня Лодка?
Нюра посмотрела на него, улыбнулась — не широко, а по-своему, по-нюриному, с лёгкой усмешкой и теплом.
— Я бы хотела, Ванюша, чтобы у всех нас был свой дом. Тёплый, крепкий, чтобы зимой не зябко, летом не душно. И чтобы все были здоровы. А лошадь… Лодка-то — она и моя тоже. Она нас всех возит.
Ваня кивнул и тихо сказал:
— С днём рождения, Нюра.
Она обняла его — крепко, по-взрослому, но с той самой мягкостью, которую прятала за шумом и хлопками.
— Спасибо, братик. Иди спать, а то завтра вставать рано. Мы же с тобой обещали отцу сарай доделать.
Ваня юркнул под одеяло, закрыл глаза и подумал: «Как хорошо, что у меня такая сестра. Строгая, смелая, и всё равно — тёплая. Как печка, к которой всегда хочется прижаться».
За окном тихо шуршал сентябрьский ветер, и где-то вдалеке, на краю деревни, темнели стены картофелехранилища, построенного отцом. А в избе Соловьёвых пахло пирогами, травами и покоем.

Продолжение следует
©Весенин Сергей