Альтруистка. Потеря. Глава 1

Турин, март 1904 г.

Прекрасная Италия померкла в один миг. Древний Турин в объятиях величественных Альп, с которых неслась на город снежная прохлада, со своими строгими, но не лишенными великолепия зданиями, со своими выложенными из светлого, пропитанного солнцем камня фонтанами, которые, как грибы, вырастали прямо на мостовой, все колоннады с рассыпанными по мраморному полу весенними бликами и всеми витиеватыми решётками, которые были скорее данью итальянцев красоте и воздушности, чем охраняли чей-то покой, - всё-всё утратило свою прелесть и перестало развлекать и радовать Олимпиаду.

Она опустилась на изящный, полупрозрачный стул за столиком кафе Al Bicerin, что ещё в 1763 году приветливо распахнуло свои двери на площади Piazza della Consolata и с тех пор не закрывалось ни на день, потчуя своих гостей одноименным напитком бачерин, состав которого вроде бы был хорошо известен всем в городе, но вот пропорции… Они держались в строжайшем секрете! Рассказывали, - возможно, в качестве рекламы, а итальянцы - любители создавать вокруг себя легенды, - что этим напитком восхищались и Фридрих Ницще, и Александр Дюма. Ну как после этого было его не попробовать? Любому уважающему себя путешественнику нечего было противопоставить такого рода массированной рекламе.

Но Оля выпивала свой бачерин не ради моды и не для того, чтобы уважить туринцев, в краю которых она оказалась волею своего отца, Алексея Шишкина, и даже не из-за действительно прекрасного и необычного вкуса данного напитка. Девушка не могла дождаться, когда же красивая итальянка с полной грудью, подвязанной белоснежным передником, вынесет и поставит перед ней этот «полосатый» напиток, состоящий из кофе, какао и взбитых сливок, - потому что это было единственным средством, которое помогало девушке справляться с назойливой тошнотой.

Когда не получилось уехать в Париж вместе с Премиловыми, Олимпиада отправилась в Петербург к родителям и обо всем им рассказала, попросив не отправлять её домой к мужу. Вопреки ожиданию, никто не стал насильно возвращать её Михаилу, а отец, как будто не договаривая что-то, изрёк:

- Тебе нужно отдохнуть, это правда! Возможно, вам и полезно будет провести несколько недель врозь. Не волнуйся, я договорюсь об этом с Михаилом.

На семейном совете Оля снова почувствовала себя маленькой девочкой и вдруг преисполнилась какого-то нежного чувства, что её родители здравствуют и по-прежнему опекают свою дочь, которая, честно сказать, ни разу не поблагодарила их за заботу, принимая её как нечто само собой разумеющееся. Разве только когда бросит дежурное спасибо и побежит по своим архиважным делам. Было решено, что Олимпиада отправится в Турин. Сложно сказать, почему для её маленького путешествия был выбран именно этот итальянский город. Возможно, оттого, что Турин из всех крупных городов ближе всего подобрался к границе с Францией - второй родиной Шишкиных - и что находился он вообщем-то на юге страны, где уже тепло, солнечно, а главное, нет таких снегопадов и сугробов, как на Балтийском побережье.

Уже в дороге Оля догадалась, почему ее с такой легкостью отпустили в путешествие: никто не стал её отговаривать или журить за очередное самоуправство. 27 января без каких-либо предупреждений и выставления условий японский флот атаковал русскую эскадру на внешнем рейде Порт-Артура. Алексей Петрович, в силу своей приближенности к Принцу Ольденбугскому, быстро узнал об этой атаке тогда, когда большинство было вынуждено довольствоваться лишь слухами. Он вернулся домой крайне озабоченным и удрученным, поделился новостью с женой, - и они затужили вдвоём. Было ясно, что это завязка нового военного конфликта, и интуитивно они понимали, что все это так быстро не закончится.

Такими соображениями Алексей Петрович поделился и с Михаилом, предложив ему отправить вдогонку Олимпиаде Матвея и Машу, чем молодой священник остался крайне удивлён. Нет, они останутся в Петербурге и будут помогать фронту всеми силами. Брат и сестра уже достаточно взрослые, чтобы понимать такие вещи, - и потом, разве им может в действительности что-то угрожать, если военные действия разворачиваются практически на другом конце земного шара?

Алексей Петрович втайне устыдился за проявленное малодушие, хотя и не показал виду. Действительно, что могло случиться с Олей здесь, в Петербурге, который даже не содрогнулся при слове «война», продолжая жить в блеске и развлечениях, потакая своим изощренным слабостям и пагубным привычкам. Бомонд полагал, что война не коснется его своими уродливыми руками, хотя зашевелились старые генералы и забегали высшие и низшие чины, юнцы - все в порыве покрыть себя боевой славой. Но в Петербурге это было больше похоже на мышиную возню. Многие и очень многие предпочитали не огорчать друг друга военными слухами.

Кто-то ещё сильнее ударился в оккультизм, желая обрести в нём уход от ненавистной реальности, где все опять не так и не то. Кто-то в своих салонах осмеливался произносить миротворческие сентенции, добавляя при этом, что, если бы речь шла о конфликте с цивилизованной Европой, то уладить все было бы намного проще. Загадочные восточные народы никому не внушали доверия.

И никто в тот момент не знал, что через каких-то десять лет добрая старушка Европа погрязнет в таком кровопролитии, какого Россия не знала даже в войне с Наполеоном. Тогда это был скорее полный благородства рыцарский поединок по сравнению с той кампанией, которую развернули цивилизованные люди в начале  20-го века. В темные Средние Века, если договор был биться на мечах, считалось позором выйти на противника еще и со спрятанным за плечами колчаном стрел. Если тебя уличали в отсутствии благородства, поединок без лишних слов считался тобою проигранным и все претензии - удовлетворенными.

Через несколько столетий кодекс чести обнищал настолько, что от него осталась разве что никому не нужная корочка, трепыхающаяся на ветру. Люди, прикрываясь высокопарными лозунгами, опускались все ниже. Озверевали, облачаясь в пристойную одежду, которая одна только и служила футляром для их инстинктов. Пока футляр был застегнут на тугие кнопки, все выглядело наилучшим образом, но брожение внутри рано или поздно обещало разорвать даже самую упругую оболочку.

«Горе вам, лицемеры, что уподобляетесь окрашенным гробам, которые снаружи кажутся красивыми, а внутри полны костей мертвых и всякой нечистоты».

Олимпиада, добираясь до Турина по железной дороге, проехала через многие города, но не имея возможности подолгу оставаться там и насладиться их красотой, совсем скисла. Она не понимала смысла в этом многодневном движении и каждодневной качке, - чтобы, в конце концов, прибыть туда, где у неё не было никакой определённой цели. Но ведь она сама хотела уехать из Петербурга, скрыться с глаз Михаила, а ещё больше - Матвея, - но ей по-прежнему было неспокойно, ведь ее кипящую натуру словно накрыли крышкой.

Как только до Олимпиады дошли военные слухи с востока Российской Империи, она поняла, что её путешествие в Италию потеряло всякий смысл. В самом начале девушка была полна энтузиазма, ей даже показалось, когда она вышла из железнодорожного состава на одной из станций под Петербургом, - что её лёгкие задышали в каким-то новом упругом стремлении. Она наслаждалась каждым вдохом, и ей все чудилось, что внутри неё  зарождается новая жизнь, пускает ростки и настойчиво обещает укорениться. Каждая следующая порция воздуха казалась сладким эликсиром, в волшебство которого Олимпиаде как никогда верилось в тот вечер, - и она почему-то совершенно не связывала свежесть и сладость воздуха с тем, что она просто отдалилась на приличное расстояние от города, закопченного Путиловским и Обуховским заводами.

Весна понемногу, по капельке, сцеживала зиму, провожая её в плавание к далеким берегам. По желобкам, по канавкам начинали мести невидимые венички, нагнетая первую воду, а невидимые кисточки заходили, заерзали по серому небу, расцвечивая его синевой то там, то тут между отогретыми ветками берез, над остроголовым ельникам, над корявыми верхушками замшелых дубов. Здесь, в России, весна чувствовалась, наверное, как ни в какой другой стране. Первое, что она приносила с собой, - это не кружащий голову аромат цветущих садов, а свежесть и чистоту отмытой комнаты, в которую ещё не внесли горшки с прекрасными цветами. И эта какая-то больничная стерильность - именно то, что всегда побуждало Олимпиаду снова хотеть жить, много думать о Филиппе и о том, как все сложилось бы, если бы он не погиб. Русская весна в очередной раз убеждала Олю, что тот русский мальчик был ее единственной любовью.

Она снова и снова впускала в свое ожесточенное сердце плывущую картинку далекой весны в Кантоне, когда все было настолько просто и нежно, - не в пример этой ужасной «взрослой» жизни (которая никуда не годилась, или это Оля не годилась для неё). Она во всех деталях помнила линию изгиба подбородка, убегающую под белоснежный воротник рубашки и манящую прикоснуться к ней всякий раз, когда Оля поднимала на Филиппа свои полные счастья глаза. Ей так не хотелось, чтобы Филипп запросто прочитал в них, насколько она любит его. А, возможно, в ту пору она, глупая, не любила его так сильно, как он того заслуживал. На его лёгкие поцелуи в её шею она отвечала лёгким поморщиванием носика или игривым, будто несогласным подергиванием плеча.

Олимпиаде казалось, что с годами ее чувство к Филиппу только окрепло. Вся ее жизнь после его смерти, поездка в Аннам, когда она не единожды рисковала собой во всех смыслах этого слова, её дерзкое и безупречно обставленное проникновение на форт Чумный, - все это, положа руку на сердце, было посвящено ему одному.

И теперь события на восточной окраине империи снова повлекло в ту сторону, где они с Филиппом узнали друг друга. А паровоз, между тем, увлекал её все дальше на запад, где делать ей, собственно говоря, было нечего. Она растерялась. Как можно было теперь променять необходимость ринуться в пекло событий, принести посильную помощь там, где она могла пригодиться, на праздное времяпрепровождение в чужой стране? Олимпиала чувствовала в себе призвание к врачебному делу, имея богатый опыт ухода за больными в Кантонском госпитале. И потом: благодаря Александру Йерсену она приобрела самые передовые познания в бактериологии, ведь она не машинально переписывала его дневник, а пыталась вникать в сложную науку, в которой швейцарец так хорошо разбирался… И потом, Александр сам охотно делился с ней своими наблюдениями… Не могло ли это также пригодиться при лечении гангренных и гнойных пациентов?

Сердце Олимпиады разожглось новой страстью, но… билет был куплен, и какая-то сила вопреки обыкновению не позволяла ей поступить импульсивно. Возраст? Возраст благоразумия, который гасит сиюминутные порывы нервной системы? Олимпиада ужаснулась, подумав об этом, но послушно, как собака на поводке, поднялась обратно в вагон.

Эти мысли не давали ей покоя все время её путешествия и пребывания в Турине. Она не знала, куда себя девать, - ещё и эта противная тошнота одолевала её в самый неподходящий момент! Девушка бесцельно бродила по городу, подолгу сидела в кафе, цедя бачерин и с грустью констатируя, что ничего полезного не происходит в её жизни. Ни разу она не вспомнила о Михаиле и своей семье. Хотя нет, - о Михаиле она думала пару раз мимоходом и осознала, что ни капельки не скучает по нему.

Единственным развлечением Олимпиады в эти туринские дни было купить утреннюю газету и прочесть новости из России. В один прекрасный момент Олимпиада поняла, что её место - там, и не могла дождаться, когда же, наконец, закончится её добровольная ссылка…

- Entschuldigen Sie bitte, st;re ich Sie?*


*Извините, можно присесть?