Покров

Православный народ чинно выходил из почерневшей от времени и дождей деревянной церкви на воздух. Праздник Покрова не самый большой в году, но и не малый. Кто-то целовался на прощание, кто-то крестился на высокий шатёр с крестом, кто-то просто стоял, любуясь редким в Поморье тихим и ясным октябрьским днём.

Чернобородый отец Иоанн с низенького крылечка осенял крестным знамением паству. Прихожане не спешили расходиться. День хотелось тянуть, как долгую песню-размыслицу. И чувствовать, как в груди разливается тёплое, тихое, похожее на покаянную молитву счастье.

– Благодать, – кособокий старик пономарь Прокопий, опираясь на палку, щурился и улыбался солнцу. Рядом, держась за сухую узловатую руку деда, притоптывая от нетерпения, стояла десятилетняя Аннушка.

– Дедушка, а почему ты Покров больше всех праздников любишь? Рождество вон больше, и Пасха. А ты всегда на Покров такой… – она поискала слово. – Будто солнышком облитый.

Прокопий посмотрел на небо. Оно было по-осеннему высокое. Светило, нежаркое, но щедрое, заливало округу. Бабье лето. Последние тёплые деньки перед долгой зимой.
– Пойдём, – сказал он. – Присядем.

Дед и внучка расположились на лавочке у бревенчатой стены колокольни. Церковь с простой невысокой звонницей стояла на обрывистом угоре над самой Двиной. Отсюда открывался вид, от которого захватывало дух. Широкая река катила воды к студёному морю, за ней пустели скошенные луга с редкими стогами. Дальше до самого горизонта простиралась тёмная, бесконечная тайга. И над всем этим суровым северным  краем сияло умытое бирюзовое небо, необъятное, с редкими облаками, похожими на перья невиданной птицы.

Внизу на берегу стояли лодки. Рыбаки чинили сети, раскинутые на вешалах. Дети кидали камни в воду. Лаяли собаки. Тянуло дымом, прелью осенней травы и предчувствием снега. Он ещё не выпал, но был уже где-то рядом, наползал из-за горизонта.

– В тот год, когда ты на свет появилась, – Прокопий ласково погладил Аннушку по русым волосам. – Я ещё зверовал. Первым охотником слыл в наших краях. Не хвастаю – так оно и было. Медведя на рогатину брал. Лося в одиночку добыть мог. Мужики ко мне шли за мясом, за советом, за помощью. И я давал, не жадничал. Потому что мог. Потому что сильный был и удачливый.

Старик помолчал. Посмотрел на реку.

– За седмицу до твоего рождения ушёл я в тайгу. Дозарезу нужно мне было добыть лося. Осень стояла, как сейчас помню, светлая. А вот лето в тот год выдалось пустое: ягод недород, грибов тоже. И медведи голодные были, злые. Им надо жир нагулять перед спячкой, а исть нечего. Голодным зверь в берлогу не ляжет. Выходили они к избам, лазали в амбары, пугали баб. Но я-то не боялся: меня не тронут. Я – Прокопий. Первый охотник. Хозяин тайги.

Пономарь усмехнулся, провёл ладонью по седой бороде.

– Гордыне своей служил. Дураком был.

Аннушка слушала, затаив дыхание.

– На том берегу, – Прокопий махнул рукой за реку. – Добыл я лося, большого, матёрого. Не в первый день, а добыл-таки. Освежевал, разделал, и стал носить мясо к лодке. Ходка за ходкой. Устал, но силы не берёг, спешил. А на очередной обратке задумался. О тебе задумался, Аннушка.

– Обо мне? – удивилась внучка.

– Ну, да, – старик кивнул. – Помню, в голове всё крутились бабки твоей слова…
Прокопий вдруг сгорбился, сморщился и затрещал сорокой: «По всему видать, Прошка, у сыновней-то жонки девка народится, слышь? Аккурат на Покров. Внучка, стало быть, у нас будет. Ага! Из тайги-то поспеши на именины».

Аннушка звонко рассмеялась. Довольный старик распрямил спину, перекрестился.
 
– Шёл я по тайге и думал: вот, продолжается род человеческий. И так мне легко тогда было, так радостно, как будто не по лесу иду, а по небу.
Он вздохнул, зябко повёл плечами.

– Тут из кустов мне навстречу медведь тот и вышел, молодой, тощий. Год-то неурожайный. А я зазевался и увидел его поздно. Ну, сбил меня с ног медведь, порвал, покалечил. Рёбра поломал, руки, ногу правую. В общем, упал я на мох и остался лежать, в небо глядеть, а зверь лосятину забрал и ушёл.

Солнце на мгновение скрылось за облаком. Тень пробежала по речным угорам, по деревенским крышам, по церкви, по лицу Прокопия. Аннушка  прижалась к деду.

– А дальше что?

– А дальше лежал я. Долго-долго. Дело-то было на рассвете, ещё в сумерках. А тут гляжу – рассвело. Чую – боли нет. Видать, отхожу – помираю, значит.

Прокопий поднял глаза. На церковном кресте снова играло солнце.

– И вот слышу – звон. Колокольный. Сперва благовест: один удар, второй, третий. Потом трезвон.

–  Потом все колокола разом! – внучка сжала кулачки, взмахнула руками, как делал дед на верхотуре звонницы.

– Точно, – кивнул пономарь. – Я слышу звон и смекаю: сегодня же Покров. Праздник. Но до деревни вёрст семь, и ветер не попутный. Значит, то не ветер. Знамение. Это мне сам Господь колокольный звон во вспоможение послал.
Старик перевёл дыхание, потёр лоб, будто смущаясь своих мыслей.

– И вспомнились мне тогда слова из писания: «Сами в себе имеем приговор к смерти, для того, чтобы надеяться не на самих себя, но на Бога, воскрешающего мёртвых». И будто сам апостол Павел склонился надо мной и молвил: «Надейся на Бога. Сила его в твоей немощи совершится».

Аннушка слушала. Она не всё понимала, но чувствовала: дед говорит что-то важное. Что-то, что он носил в себе много лет и сейчас отдаёт ей.

– Я пополз. Не на своих, на Божьих силах. По мху, по корням, по прибрежным камням. Кровь текла, но я полз. К реке. К лодке. Добрался до берега. Завалился в лодку. И тут вернулся медведь. Тот самый.

Аннушка ахнула.

– Подошёл, глянул на меня. А я лежу в лодке на лосином мясе без сил, ни рукой, ни ногой не двину. Всё, думаю, сейчас он меня прикончит. Медведь постоял, посмотрел и столкнул лодку в воду.

Прокопий замолчал.
 
Река струилась. Рыбаки чинили сети. Дети кидали камни. Солнце катилось по осеннему небу.

– Лодку мою рыбаки заприметили. Подобрали. Принесли домой. Я в бреду был, метался.  Уложили меня на лавку, а рядом ты в зыбке лежишь, пищишь. Так что в один день мы с тобой родились: ты впервые, а я заново.

Старик улыбнулся.

– С тех пор не охочусь. Пономарём стал. Каждый день звон правлю. Сперва, чтобы Бога прославить. Потом, чтобы людям помочь.

– Каким людям?

– Тем, кто в лесу заблудился. Тем, кто в беде. Тем, кто в соблазне. Услышит душа человеческая благовест и пойдёт на звук. И выйдет.

Старик говорил негромко, но в тишине осеннего дня его голос был слышен ясно. Отец Иоанн, что стоял незамеченным в дверях притвора, внимал рассказу. В конце он тихонько перекрестил своего пономаря и его внучку.

– Вот и всё, – закончил Прокопий. – А ты спрашиваешь, почему я Покров люблю.
Аннушка прижалась к его плечу.

– Дедушка, – спросила она тихо. – Значит, мы рядом с тобой лежали?

– Рядышком.

– Как два младенчика?

– Как два младенчика.

Внучка улыбнулась.

Они посидели ещё немного. Девочка вдруг нахмурилась и спросила:

– Дедушка, а лодка? Ну, та, в которой ты лежал. Она где?

Прокопий усмехнулся.

– Лодку рыбаки на берег вытащили. Она у меня под навесом стоит. До сих пор. Память, – он помолчал. – Показать?

Аннушка кивнула. Серьёзно, по-взрослому.

– Прокопий! – раздался голос. – Домой пошли! Шаньги простыли давно!

Это жонка Марфа. Стоит у подножия угора, руки в боки, платок на голове сбился. Ворчит что-то, а глаза смеются. Она всегда ворчит, когда рада.

Прокопий, кряхтя, поднялся, тяжело опёрся на палку. Протянул руку внучке.

– Пойдём. Бабушка зовёт.

Они пошли вниз, под гору, где стояла крепкая просторная изба большой семьи Прокопия. Отец Иоанн улыбнулся, кивнул пономарю вослед. На высоком берегу остался простой деревянный храм и колокольня,  возвышающаяся над деревней, над Двиной, над Севером.

Солнечный луч сорвался с церковного креста, скользнул по лавочке, где только что сидели старик и девочка и согрел ладони священника в чёрном подряснике, которой, примостившись на самом краешке еловой плашки, задумчиво глядел за реку на океан тайги.

Двина катила свои воды к студёному морю. Тысячу лет катила. И будет катить ещё тысячу лет.

А что там впереди – Бог ведает.