Джульетта и Марк

Полный текст на https://www.litres.ru/74538063/


Глава 15.



Херцег-Нови не прощает суеты, но он вознаграждает за ожидание. Август здесь — это не просто месяц, это расплавленное золото, застывшее в воздухе. Город-амфитеатр, раскинувшийся по склону горы Орьен, к вечеру начинал дышать. Раскаленные за день каменные ступени отдавали накопленное тепло, пахло нагретым розмарином, сухой лавандой и далеким дымом от жаровен, где готовили плескавицу.

Солнце, огромное, уставшее и багровое, начало свой медленный спуск за хребет Луштицы. Оно не садилось — оно тонуло в Адриатике, окрашивая Боко-Которскую бухту в цвета выдержанного вина.

Марк и Джульетта не пошли к яхтенной марине. Они нашли старый, просмоленный до черноты баркас «Марица» отца Джульетты, вытащенный на берег в тени старой австрийской крепости Форте-Маре. Тата спал в тени, накрыв лицо шляпой, и лишь махнул рукой, когда они отвязали канат. Мотор они заводить не стали.

Они вышли в залив на веслах. Джульетта правила, ее мышцы на спине играли под тонкой кожей при каждом гребке — плавно, хищно, без единого лишнего движения. Марк сидел на носу, опустив руку в воду. Вода была теплой, как парное молоко, и тяжелой.

Когда они вышли из-под защиты крепостных стен на открытую воду, ветер стих окончательно. Море превратилось в черное стекло.

— Ложись, — скомандовала Джульетта, не оборачиваясь.
Марк не стал задавать вопросов. Он лег спиной на горячие доски палубы, раскинув руки. Небо над ним наливалось фиолетовым. Джульетта легла рядом, положив голову ему на плечо. Так, глядя в зенит, они и дрейфовали. Баркас медленно покачивался на невидимой зыби, унося их в центр бухты.

Солнце коснулось горизонта. В этот момент законы физики, которые так любил его отец, дали сбой. Небо вспыхнуло. Это был не просто красный цвет. Это был расплавленный рубин, кармин и жидкая медь. Огромный красный шар коснулся воды, и море ответило ему.

От баркаса к самому солнцу пролегла дрожащая, осязаемая полоса света. Солнечная дорожка. В Москве Марк видел ее тысячи раз — холодную, ртутную, бликующую на стекле небоскребов «Москва-Сити». Но эта... эта была живой. Она пульсировала в такт их дыханию. Вода вокруг лодки светилась изнутри неоновым, инопланетным светом — это планктон отзывался на движение весла Джульетты, вспыхивая голубыми искрами.

Марк повернул голову. Он смотрел не на закат, а на нее. В этом адском, багровом свете ее лицо казалось высеченным из мрамора. Выгоревшие волосы стали золотыми, а зеленые глаза потемнели до цвета самой глубокой впадины в бухте.

— Смотри, — прошептала она, и ее голос был хриплым от долгого молчания. — Оно отдает нам свой свет. Насовсем.

Марк сжал ее пальцы. Он, человек, привыкший раскладывать мир на пиксели и алгоритмы, впервые столкнулся с чем-то, что не поддавалось рендерингу. Это нельзя было сохранить на диск. Нельзя было сфотографировать. Нельзя было измерить. Это мгновение было слишком велико для любой памяти.

— Я пытался построить идеальные стены, — тихо сказал он, глядя, как солнечная дорожка режет темноту. — Чтобы ни один сквозняк не прошел. А ты научила меня жить под открытым небом.
— Это не сквозняк, Ромео, — она поцеловала его костяшки. — Это ветер. Он просто сносит крышу.

Солнце коснулось воды и начало таять. Красная дорожка стала золотой, потом оранжевой, а затем растворилась в чернильной синеве наступающей ночи. Но волшебство не исчезло. Марк понял это с пронзительной ясностью. Оно осталось. Оно осталось в запахе ее кожи — соли, лимона и нагретого солнцем льна. Оно осталось в том, как баркас скрипит старыми ребрами. Оно осталось в самой геометрии этого города, в его каменных лестницах, уходящих в небо, и в том, как свет фонарей отражается в мокром граните Шеталиште Пет Даника.



Глава 16.



Они вернулись на берег, когда на небе высыпали первые, по-южному наглые звезды. Тата все так же спал под шляпой. Они оставили на скамейке купленный по дороге горячий хлеб и бутылку холодного белого вина — плату за молчание и баркас.

Поднимались в мансарду пешком. Марк нес на спине рюкзак, а Джульетта шла впереди, перепрыгивая через две ступени. Ее босые ступни ступали по камню абсолютно бесшумно.

В мансарде было темно и прохладно. Пахло краской и морем. Джульетта щелкнула зажигалкой, зажигая старую масляную лампу, которую нашла на чердаке. Желтый огонек выхватил из темноты ее лицо.

— Я завтра уезжаю, — сказал Марк.

Джульетта замерла с лампой в руке. Ее плечи напряглись, но она не обернулась.
— В Сингапур? К Тимлиду? — ее голос был ровным, как лезвие.
— Нет. — Марк подошел сзади и положил руки ей на плечи. Она была напряжена, как струна. — В Подгорицу. В российское консульство.

Она медленно обернулась. В ее глазах стояли отражения масляной лампы.
— Зачем?
— Чтобы подать прошение. На воссоединение семьи. Кажется, я женился на черногорской русалке, а ее забыли внести в мой паспорт.

Джульетта моргнула. Раз. Второй. А потом запрокинула голову и расхохоталась. Она смеялась так, как смеялась в первый день — запрокинув голову, совершенно не стесняясь, сотрясая старую мансарду. Она смеялась над ним, над собой, над его серьезностью и над тем, как рухнул весь ее мир, выстроенный на принципе «никто не задерживается».

Когда она успокоилась, вытирая слезы тыльной стороной ладони, она посмотрела на него серьезно.
— Ты понимаешь, что я не умею жить в коробках? Что если ты положишь носки не на ту полку, я могу нарисовать на них осьминога и выкинуть в окно?
— Я выделю тебе целую стену под носки, — улыбнулся Марк. — И куплю тебе ящик лимонов.

Она подошла вплотную. Протянула руку и коснулась его виска, там, где под кожей едва заметно бился пульс.
— Ты в норме? — спросила она.
— Теперь да. — Марк накрыл ее ладонь своей. — Благодаря тебе.

Она привстала на цыпочки. Ее губы были солеными от моря.
— Тогда пиши код, — прошептала она. — Но только для нас двоих.

Марк поцеловал ее, и мир за пределами мансарды перестал существовать. Снаружи, в лабиринте улочек Херцег-Нови, перекрикивались соседи, бренчало расстроенное банджо и кричали чайки. Но здесь, в полумраке зеленых ставень, под гул старого города, строилась новая система.

Без багов.
Без дедлайнов.
С открытым исходным кодом, где главным параметром была любовь, а единственной ошибкой — попытка ее измерить.