RJ Эпилог

 
   Это ежели заглянуть нам под машину времени, да подкрутить какие надо тяги, да поправить прогнивший от бахромы веков глушитель, да подтянуть стёршиеся от свистящих мгновений и лет тормозные колодки, да…

    Ой ты гой еси, товарищи, это всё слова. Без смысла и фантазии, без информативной наполненности и даже без эмоций. Не смешно, право. Сантименты сантиментами, а автор тут излагает только правду-матку и ничего, кроме её, родимой.
    Повествование было долгим, а жизнь наших героев ещё длинней. У некоторых особо стойких к ветрам времени даже простирающаяся в двадцать седьмой век от Рождества Христова.

    Мы оставили двух наших каторжан и Рюитико, версия 1.0, посреди Тихого океана на оранжевом плоту в интересной точке их сложных взаимоотношений.
     Мы этого так не оставим и пойдём, благословясь всё дальше и дальше по временной оси. Судьбы наших персонажей были интересны, их дальнейший путь по этой оси не так, что бы очень, но требует для всех жирной точки. А для нас, их доброжелателей, как для тех добрых молодцев – урок. И – читательские эмоции, куда ж без них?

    Автор, однако, устал от своих героев. Каковы бы они там ни были прекраснодушны в своих заблуждениях и заблудшие в своих прекраснодушиях.
    Автор будет краток. Приведя здесь одну-единственную беседу, один диалог заклятых друзей. Земляков и жизненных попутчиков. Даже, я бы сказал, родственников. По своим земным и астральным кармам. Единых и неделимых в борьбе своих противоположностей.

    – Лаэрт?...
   
    Да, конечно. Это был Лаэрт, вальяжно оглянувшийся на удивлённый возглас Билли Шейкспиэра Сто Семидесятого.

    – Билли? Таки сколько лет, сколько зим, как говорят у нас в России!

    Вскоре двое кармических родственников сидели за одним столиком и потягивали тёмный староанглийский эль из литровых деревянных кружек.

    – Да, Билли. Как видишь, вернулся. Ну да, по делам нашим скорбным. Впрочем, не таким уж и скорбным, дружище. Шейкспиэровский театральный фестиваль тут, на родине твоих предков будет. Прилетел вот… дела продюсерские, организаторские, стало быть, то, сё…

    – Какой фестиваль?

    – Театральный. Это, знаешь, шоу такое. Ну, Билли Номер Один твой им занимался. Театром. Не знал, что ли?

    – Театром? А я думал, писаниной какой. По древней истории, что ли. Ар… тех… артехфакты собирал, там, сказки, легенды, тосты… Древностями России-матушки он интересовался, думаю. Вот чем.

    – Билли, тогда ещё никакой России-матушки тут не было. Тут другое было. Туманный Альбион. Англетерра. Короли всякие нерусские, рыцари вокруг круглого стола – туда-сюда, туда-сюда… вопросы решали по понятиям их рыцарским. Камелоты, кельты, робингуды… тёмные времена, Билли. Не парься.

    Билли почесал поседевшую шевелюру, недоверчиво посмотрев на Лаэрта. Хрен их, интеллигентов старых, поймёшь. Да не всё ли мне равно, в мать их там перемать…

    – И где этот театр твой будет?

    – Не театр, Билли. Целый фестиваль. Со всей России приедут, и из Америки и Австралии тоже ждём. Из моего нынешнего городка Одатэ, театр кабуки имени Чехова тоже должен прибыть. Это Япония, русский Дальний Восток. Родина… эээ… Рюичи, от которой у тебя клон… оригинальная Рю, в общем. Я сейчас там живу. Уже тридцать пять лет.

    – Нет уже у меня никакого клона. Умерла она, моя Рюитико. В твоей долбаной больнице умерла. Родила мне Билли Сто Семьдесят Первого и всё. Кончилась моя Рю. Жизненных сил не хватило, как сказали мне твои бывшие коллеги. Не спасли.
    До этого три дочки мне родила. Прекрасные девочки. Сейчас уже взрослые, разлетелись по белу свету. И вот младшенький мой, Сто Семьдесят Первый, тоже скоро покинет меня. В Оксфорде заканчивает учёбу, чёто там по современной архитектуре. Уйдёт от меня, один я останусь. В этом замке.
    Так где, говоришь, твой балаган будет? В каком месте?

    – Да на окраине ростовской и будет. Кусок пустыря арендовали у горсовета на бережку Эйвона. Там сцену будем монтировать, аппаратуру, освещение. Театр, Билли, он…

    – Ларри, блин… почему на каком-то пустыре? Вон у меня в парке места полно, валяйте там, я разрешаю.

    – В парке? Я думал об этом. Но… он же в собственности этого купца из Самары. С ним надо договариваться. А у нас таких средств нет. Шибко дорого…

    – Лаэрт, блин… он уже не его парк. Он мой… два года как. Старшая дочь моя его выкупила… она там где-то, в Крыму, виноделием элитным занимается. И конезавод где-то под Ростовом, что не наш, а тот, что на этом… как его?… Дону. Небедная девушка. Выкупила родовые земли все до сотки.
    Так что мой он, парк. Наш, то есть, шейкспиэровский. Я разрешаю, Ларри. Валяй туда.

    – Билли… – Лаэрт прослезился от такой новости. – это ж… прекрасно… но… по Станиславскому – не верю! Неужели Русский театральный фестиваль пройдёт у стен фамильного замка великого русского драматурга?

    – Почему русского? Ты же говорил, что тогда ещё не было тут ничего русского. Или было уже?

    – Мы, русские люди, считаем русским всех, кто писал и думал на языках нашей великой театральной державы. Буряты – они что, нерусские? Евреи – они, по-твоему, чьих будут? Твой великий предок, писавший бессмертные творения на английском языке – он что, менее русский, чем Шолом-Алейхем, писавший на идише? Это ж всё наши родные языки, Билли.
    Русский мир – это не такое узкое понятие, как язык. Язык может быть любой, но если человек творил на русской земле, он наш, Билли. Он в доску наш, и никак иначе.

    – Хорошо сказал, Ларри. Этта…

    –Выпьем за твоего гениального предка, Билли, ещё по кружечке этого сбитня. За возрождение на древней земле Альбиона русского национального театра, его корифеев – Шэйкспиэра, Ибсена, Мольера, Чехова, Островского… Семерицкого, не побоюсь этого слова. Да, Билли, я тоже пописываю… И мои пиесы будут представлены на сих подмостках.

    – Валяй, Ларри. Помни мою щедрость! Штоб верили нах!!!

    Уже весьма захмелевшие кармические родственники церемонно обнялись и облобызались, обмазав друг друга слюнями и обильно облив элем штаны и обувь (сколько слов на “об” у автора выскочило чисто случайно).

    Здесь автор позволит себе оно лирическое отступление, вполне вписывающееся в сюжет.
    Надо сказать, что в маленьком городке Ростове-на-Эйвоне была своя неповторимая фишка, свой культурный штрих. Типа как в Лондоне – уличные художества некого Бэнкси, как в Палехе – лаковая миниатюра с Жар-Птицами на каждом углу и так далее. Эта фишка – танцующий Билли Полторы Ноги, немолодой да потёртый жизнью, но весьма крепкий ещё дед. Время от времени, в минуты, которые никто предсказать не мог, он вдруг ни с того, ни с сего пускался в такой зажигательный пляс, что все земляки, будучи вокруг да около, бросали все дела и смотрели на его танцы.
    Нескладный, невысокий, коренастый старик выделывал нечто такое, что глаз нельзя было оторвать. Несмотря на свой физический недостаток (одна нога его была короче другой), он вершил что-то невероятное с точки зрения человеческой природы. Никакие акробаты, фигуристы, балетные и цирковые люди не смогли бы повторить его технические штуковины в танце, противоречащие иногда законам физики до полного абсурда. Причём его укороченная нога использовалась так технически грамотно, что большая часть этого представления была построена именно на использовании этого физического недостатка. Выглядело всё просто как космическая феерия.
    Это было местное чудо – танцы Билли. На них съезжались смотреть все мировые звёзды спорта, балета, цирка. В космонете изучались любительские и профессиональные съёмки Биллиных выступлений. Видные учёные, врачи, имеющие дело с человеческим телом ждали невероятного шоу неделями и месяцами, следя за Сто Семидесятым денно и нощно. Потому, что такие случаи бывали не столь часто. Никто не знал, когда Билли в очередной раз продемонстрирует своё искусство. Это было всегда случайно, непредсказуемо. Это было как вспышка сверхновой. Сам Билли не мог спрогнозировать у себя такого момента, потому, что не знал, когда оно на него нахлынет. Никаких танцев по заказу он не исполнял, потому, что в обычное время он этого просто не умел. Не мог. Не представлял, как у него весь этот танцевальный взрыв происходит.
    Купаться в лучах своей славы Билли не приходилось. Потому, что с тех пор, как умерла его подруга жизни и мать его детей, он вёл затворнический образ жизни. Никого не принимал и ни с кем не общался, кроме детей. Лишь время от времени выползал в старенький паб (это так древние англы пивную называли) выпить кружечку-другую Жигулёвского либо тёмного эля.

    Что и говорить – именно такое чудо и застал Ларри Семерицкий, после того, как они с Билли уже порядочно приняли за ворот и Жигулёвского, и портера, и много ещё чего.
    Билли неожиданно встал, отбросил в сторону деревянные стулья и принялся давать жару. Загремела посуда, затрещал половой настил, закачались декоративные светильники под потолком. 
    Посетители пивной сразу поняли, что присутствуют на редком событии и дружно встали в кружок по стенам заведения, чтоб не мешать действу. Ларри тоже посторонился в сильном удивлении, потому как не знал об этой местной достопримечательности в лице старого знакомого.

    Репертуар Билли на сей раз включал Хава Нагилу, Яблочко, Лезгинку, Цыганочку с выходом и весь номер  был разбавлен акробатическим рок-н-роллом и всевозможным брейк-дансом. Музыканты с эстрады как могли, подыгрывали Билли на древних лютнях, волынках и английских рожках. Благодарные зрители дружно аплодировали в такт, свистели и подплясывали кто как мог.
    Билли был в ударе. После череды умопомрачающих пируэтов, фуэте, сальто, тройных и четверных тулупов он резко оборвал выступление, сломав об колено швабру робота-уборщика и грохнувшись на диванчик. Пивная взорвалась аплодисментами и восторгами.

    – Простите, товарищи, старого дурака. Родственника, понимаешь, встретил. Из Японии, – пробубнил Билли, отдышавшись.

    – Ой вэй, Билли… да ты ж… талантище, право!!!

    Ларри сам не мог отдышаться после увиденного. До его нынешних берегов слава ростовского танцора ещё не докатилась.
     Прошу великодушно простить автора. Не получается у него быть кратким с любимыми героями.
     Что ж там у нас далее по повестке дня?


    А далее он приводит диалог наших любимых героев после этой вот вспышки сверхновой.
    Хотя персонажи уже хорошо сидели долго, изрядно заложив за галстук, соображали они вполне себе ясно и пьяными в нашем понимании не были.
    Дело в том, что алкоголь двадцать шестого века претерпел некоторые изменения по сравнению с прежними временами его порой негативной истории.
    Это не был этиловый спирт в его изначальной ипостаси. Это был весьма хитрый ингредиент алкогольных напитков, с весьма непростой формулой. Он назывался Этанол-Х.
     Этанол-Х доставлял пьющему такое же удовольствие, как и просто этанол, но очень недолгое время, порядка минуты. Потом он разрушался в человеческой крови, не особо связываясь с её составляющими, и практически сразу выводился какими надо органами.
    Расслабуха, то есть результат опьянения получалась импульсная, появляющаяся и исчезающая с новыми дозами алкоголя. После получения очередного импульса пьющий чел не успевал напрячься (протрезветь). Психологически опьянение продолжалось, и поэтому пьющий как бы не замечал протрезвления. Импульсное опьянение было весьма щадящим для человека, отрицательных последствий практически не имело, и было рекомендовано для всех без исключения питейных заведений. Простой этанол в классическом виде С 2 – Н 5 – ОН в напитках двадцать шестого века не применялся и был запрещён для использования в пищевой промышленности вообще.

    Это было уже техническое авторское отступление, да простят меня читатели за эти все лирические перегрузки.

    – Билли, а тебя тут каким-нибудь законом об общественном спокойствии не прищучат? Ты тут шумишь, пыль поднимаешь, имущество чужое ломаешь… не всем нравиться, видно… А?

    – Ларри, твою мать! Да меня тут пасут когда ж меня на эту дурь пробьёт… видишь, снимают вовсю. Эти кадры дорого стоят… там где-то… не знаю, где. И вообще – строгость российских законов компенсируется сам знаешь, чем…

    – Необязательностью их исполнения, да? Таки знаю, Билли. И всё же – никаких проблем? Здесь и по потолку бегать можно?

    – Да никаких, Ларри! Если б я тут пол-пивной разнёс, хозяин мне спасибо тока сказал. Ему движуху надо, рекламу, понимаешь. Кто, кроме меня, ему рекламу такую сделает? А?  Я и сломал-то ему щас тока швабру, кажется… И где эти законники нынче? Все вымерли как динозавры. Вот был бы жив Кенни… как бишь его?... Лестрэйд, он бы, само собой, как-то на вид мне бы поставил. А так…

    – Этот, что нас тогда на водоросли отправил, что ли? И что с ним?

    – Дак… згибнул, служивый. Видел памятник напротив Шотландского двора стоит? Ночью в российский триколор подсвечивается? Так вот это ему памятник и есть. Иха служба и опасна, и трудна, в такую мать…

    – Как это его угораздило-то? Даже жалко стало мента… вроде честный был мент…

    – Да, видишь ли… расследовал он какие-то махинации на ипподроме… со ставками на эти дерби там всегда жулья хватало. Полез, дурак, ночью, в конюшню, у некоего фаворита кровь на анализ брать. Вот этот коняга под допингом и лягнул его копытом. Всю бошку разнёс, что и собрать не смогли. Нет бы, робота послал – всё сам лез на рожон. Вот так.

    – Билли. Надо за него выпить. И твою подругу жизни помянуть тоже. Наливай!

    Они ещё пригубили какого-то портвейна за упокой Лестрэйда и Рюитико номер три.

    – А у тебя, Ларри, как там, в Джэпэне? Семья, дети?

    – Да всё хорошо, Билли. Детей у нас много. Только не своих. Из приюта берём на воспитание. Мальчики, девочки… семерых воспитали. Сейчас все разбрелись по свету. И сейчас двое младших с нами, да.
    Травма у неё была тогда серьёзная… с этим китом. Не могла иметь своих. Вот.
    А сама она биолог, в общем. На садовые культуры перешла с морской флоры-фауны. Сливы у неё – вот с твою голову, Билли, не вру. Да это ещё что! На каждой сливине по мере созревания пигментация проступает в виде древних иероглифов. На каждом плоде по хайку читается чётко. Вот такая она, моя старуха. У разбитого корыта не сидит, некогда.
    А что с другом твоим, который из Костромы был? Юра, кажется… как Гагарина…

– Юра… он жив… но не совсем здоров. Крыша у него поехала с его наукой долбаной… всё осчастливить всех хотел. Каждому по любимой, или там, по любимому добыть. Дак, видно, невозможно это в принципе. Чтоб каждому.
    В дурдоме он. Где-то под... как там его?... под Иваново.

    А девушка его, Рюитико… вторая… уже бабушка, то есть… под Костромой. Есть такое место… там всю жизнь супер-пупер сельское хозяйство было испокон веку… Караваево. Во, помню ещё и это! Так вот – они все, эти Алиевы, сплошь биологи-хренологи.
    Раньше там коров элитных выращивали. Молоко, там, мясо… А сейчас видишь, подумали эти все хренологи – а чёто шибко морочная цепочка получается. Солнце – земля –  растения – животные – молоко да мясо… хлопотно, понимаешь. Начали проектировать такие установки, что как солнечные батареи поймают солнце, так на выходе сразу и молоко, и мясо, и калач парский. И омары в шампанском… вот. Чё хошь. Догадались, как там этот… фхотосинтез вершится. И Алиева Рю, которая вторая, она на этих вот злачных пажитях трудится. Ну хитры ж бабы!..
    Да и коровы никуда не делись. Полно их там. Лоси всякие, верблюды. Я там у них один раз побывал, когда Юра ещё не того…
    Юру, конечно, навещает. Сопли там ему подтирает, когда он оп человечестве скорбит… плохо там у него дела, совсем хреново, Ларри.

    Да по…ую!!! Лаврентий, щас… спляшу!!!

    – Билли, а тебе плохо не станет? Это я тебе как врач говорю – крайнее переутомление, сиди, чёрт, на заднице ровно. Отдыхай. После первого захода весь в мыле был…

    – Ларри… да это только разминка, считай, была. А вот щас врежу по-настоящему! Эй, робяты! –  Билли махнул музыкантам – давай, гряньте-ка… Тюремный Рок, потом это… Закатаем Бетховена, вот! А ты, говоришь, томление… Полторы Ноги гуляет! Про театр вспомнил – да, слышал такое слово! Весь мир театр, а люди в нём актёры. Маэстро, музыку!