Сказ о трёх порогах

Есть пороги, которые переступают не ногами. Таких порогов у человека три: один — когда дитя делается взрослым; другой — когда зрелость клонится к вечеру, годам к пятидесяти; третий — когда входят в старость, годам к семидесяти. О третьем говорить труднее всего: кто на нём стоит, тот уже не доказывает, а молится. И однако ж расскажу.
Один человек прошёл все три. Имени его не спрашивай: имя его записано там, где записываются все имена, — наверху, в книге, которую не подделать и не вымарать; и написано, сказывают, светом по свету, как пишут то, что нельзя износить.

Порог первый

Первый порог он перешёл в восемнадцать лет — и был уже утомлён. Дни тянулись без заботы и без цели, всегда в полумгле; свет не спрашивал его согласия, и он сердился на свет. Он думал тогда, что счастья не бывает вне печали и что лучшие друзья его — те, кто уже отошёл. И молился он горько: дай мне обнять Живого, надоело целовать холодные очертания. Молитва была неправильно сладка, полынь с мёдом, — но Господь принимает и полынь.
Тогда же заметил он вещь простую, как хлеб: всякий встречный называет себя «я». Царь говорил «я», нищий кричал «я», и он сам, просыпаясь, говорил «я», — слово одно и то же, а всякий верил, что оно принадлежит ему одному. Тут сердце его раскрылось от восторга и ужаса: если все суть «я», то чьё же тогда «я»? И открылось ему: человек — что ветер в поле: прошумел — и нет его, а имя ему дали, будто он хозяин. Один Господь стоит крепко, а остальное — мимо идёт. Но человек — не пустая ночь: на самом донышке у него теплится звёздочка, не им зажжённая. Душа его отродясь хотела летать: что ей палаты, что лачуги; что ей хан со всею ордой.
Двух врагов различил он тогда, и были они близнецы, сросшиеся нераздельно: голод голодных и сытость сытых. Вскоре объявилась и третья врагиня, страшней обоих, родная их сестра, — набожность со сжатыми зубами, молитва из горечи, благочестие, которым гордятся. Она входит в дом с кадилом и разоряет дом; кто отворяет ей — тому трудно спастись.

Порог второй

Второй порог опустился на пятидесятом году — завесой. В одну зиму дом его опустел: сына схоронил, товарищи разбрелись кто куда, а дело, что строил двадцать лет, рассыпалось за одно лето. Да и тело сдало: рука, что держала узду, стала ныть к непогоде. Вот тогда всё, что он звал своим, вынесли на свет и спросили заново: а ты, собственно, кто?
Мир входил в него, как вода в худую лодку. Дух и душа тянули врозь. Он знал, что мы посланы сюда петь о Боге, а супостат исстари покушается на песню, — песню ему не отдали, он умеет лишь пересмешничать. Где свет, там и тень — это не новость. И если принесённое тобою — от Бога, ничто того не одолеет; а если не от Бога — к чему это защищать? Утешать людей — святое дело, да самому нельзя век сидеть в тёплом углу: Истина смотрит. Терпение, терпение.
И сделал он вещь на вид простую: стал жить в Имени, как живут в доме, где нет забот. Индусы зовут это вручением себя, мусульмане — упованием, а он говорил просто: сидеть у двери и повторять Имя, покуда дверь не станет светом. Ясность пришла сама, ибо ясность роднится с сосредоточенностью, как пламя с фитилем. Тогда открылось ему, что есть речи, которыми молились тысячу лет и больше, — и сами звуки этих речей суть лестницы: слово, несомое небесной музыкой, входит в душу и будит то, что спало в ней от начала. Не всякая речь доходит до Бога; иные слова, как их ни бросай, падают назад на землю. Имя же — поднимается.
Он бросил предрассудки — праздный самообман — и пошёл к сути вещей; полюбил строгое мышление: чтобы жила истина, должны умереть желания, одно за другим, как гаснут окна в большом доме. Всякий свой дар он понёс наверх — и понял, что дар был у Дающего прежде, чем родился сам дарящий.

Порог третий

Третий порог встретил его ночью. Ночь в тот год была говорливая, родниковая; она вела его, как ведут почётного гостя, — вспять, к началу начал. Из родников её поднялись ему навстречу очи, нечаянные, мерцающие. В очах были воды и суша, равнины и народы; в глубине стояли ясли, свитые из солнечного света, и в яслях лежал Младенец. Ум его, бедный, принялся спорить, доказывать, защищаться — и вдруг снялся с плеч, как лишняя одежда в жар, и лёг к ногам, смирный, нищий. Тут же стоял Третий, Которого никто не назвал по имени, и было сказано без слов: не бойтесь.
А с краю шла женщина, белая, как облака, несла дымящуюся трубку — что твое кадило, — и курилась она ладаном всей земли; по обе стороны стояли праотцы, народ первых времён, и воинский дух в них был чист — словно меч, сквозь который зарю видно. Два света он унёс с собой в ладонях, как жар уносят: одни — что не ушли от истока, от начала, другие — что не поступились честью до конца. Был в том восторге такой ужас, что он запомнил его навсегда, как запоминают грозу. А как всё это было в точности — того и я вам не скажу: рассказчик слепнет от такого света.
Проснулся он семидесятилетним. И понял: третий порог — новый завет, заключаемый один на один, без свидетелей и без оговорок. Он отдал все сожаления, как отдают старые долги; отдал печали, все до единой; отдал даже сладкую горечь, которой лакомятся перед сном. Это зовётся отрешённостью, но была она похожа на уборку дома перед праздником. Каждое утро он повторял себе, как пьют воду: надобно быть довольным своим жребием. Старость — благословение: всему сложному она дала простоту; ему оставалось жить в Боге до конца, и Бог не требовал от него большего — а в этом «не требовал» было больше требования, нежели во всём рвении молодости. Ему можно было позавидовать — да некому завидовать, и это было милостиво.
Бывали дни сухие, когда небо лежало на нём, как медный поднос. Он выучился радоваться сухости — и радость сама вводила благодать. Что болело — за то благодарил: благодарность — самый короткий клинок против боли. Благословенно всё, что сокращает дорогу; благословенно и то, что её удлиняет. Душа отвязалась от вещей, как лодка от кола, — стала лёгкой; но прежде, чем подняться, прошла она полосу темноты, и это ей не в вину: птенец в первый день полёта падает. Дальше — смирение да терпение. Блаженство, оказалось, лежит на дне души, как клад под порогом, и светит оттуда час за часом, если Имя сказано по-детски.
Царствие Божие далеко, когда глядят на него снаружи; отвори душу — и оно здесь: зерно в зерне. Сердце — что дом с крепким запором; а в самой середке тихо, и в тишине — Тот, Кто греет в освящённые часы. И пусть истина будет в душе тихим запахом, а не шумом на площади. И под конец с ним сделалось то, чего он не просил: очи его стали синими, сплошными, глубокими, и из них исходил тихий стих, и стих входил в людей, как свет входит в воду. Тихое царство теней, которое он любил в восемнадцать лет, отошло само собой: тени кормятся печалью и не выносят благодарности.
Он сказал Богу «да». Бог издавна говорил ему «да». И в этом «да» — от Бога к Богу — цветёт спасение и поныне.
Аминь — что значит: да.