Поехали! Глава 2. Космодром. До вылета

Портал выплюнул их в степь.
Не в парк, не в город, не в комнату с ковром на стене — а именно в степь. Бескрайнюю, серо-зелёную, пахнущую полынью и чем-то ещё, чему Лёха не смог придумать название, а потом честно признался:
— Пахнет утром. Но не как у нас. Как-то по-настоящему.
— Это конец весны, — сказал Максим, оглядываясь. — Степь. Байконур.
— А где ракета? — спросил Егор.
Ракета была везде.
Она стояла в отдалении, огромная, серо-белая, прошитая линиями и трубами, как живое существо, которое притворяется железом. Вокруг неё шевелился целый мир: машины, прожекторы, люди в форме, люди в пальто, люди с папками. Сновали связисты. Гудели генераторы. Из громкоговорителей что-то доносилось — спокойное, деловое, советское.
И над всем этим лежало небо — светло-розовое, тихое, будто затаившее дыхание.
— Мы успели, — выдохнула Алиса. — Мы правда успели.
Кот-мореход вышел вперёд, поправил фуражку и пошёл в сторону стартовой площадки с таким видом, будто бывал здесь каждый день. Ребята двинулись за ним.
Никто их не остановил. Ни охранник у ворот, ни инженер с папкой, ни связист с наушниками. Кот шёл — и люди просто расступались: сначала из вежливости, потом из любопытства, потом потому, что кот шёл слишком уверенно, чтобы задавать вопросы. А кота в морской фуражке на космодроме не бывает. Значит, он там, где надо.
— Как он это делает? — шепнула Соня.
— Не спрашивай, — шепнул Лёха. — Просто наслаждайся.
Их действительно никто не замечал. Все смотрели не на них. Все смотрели туда, где возле небольшого здания, окружённый людьми в белых халатах, стоял молодой человек в оранжевом скафандре.
Ему было двадцать семь.
Он улыбался.
Никогда в жизни ребята не видели человека, который улыбался бы так — не вообще, не вежливо, не в камеру. А именно сейчас, вот в эту секунду, за двадцать минут до того, как он станет первым человеком, который покинет планету.
— Это он, — сказала Соня. Голос у неё сорвался. — Это правда он.
— Смотрите, смотрите, — вдруг прошептал Егор. — У него шнурки. На скафандре. Шнурки!
Действительно. Что-то там у него было завязано, застёгнуто, подтянуто — обыкновенно, по-человечески, как у всех.
— Он живой, — сказала Алиса тихо. — Он настоящий.
Кот-мореход сел на землю. Просто сел — посреди степи, посреди космодрома — и посмотрел на Гагарина долгим, внимательным взглядом. На морде у него не было ни насмешки, ни иронии. Только что-то очень похожее на уважение. То самое, которое ребята видели вчера, когда Максим произнёс его имя.
Гагарин в этот момент повернул голову.
И заметил их.
Не охрану, не инженеров, не генералов — а пятерых молодых людей на странных ногах, в одежде, которая будто с чужого плеча, с чёрным котом в морской фуражке.
Он посмотрел на них.
Он улыбнулся.
И сделал несколько шагов в их сторону.
У Лёхи остановилось сердце. У Сони — палец на телефоне. У Алисы — дыхание. У Егора — конструктор в кармане, которого там не было, но всё равно остановился. Только Максим не растерялся. Максим просто вышел вперёд и сказал — чуть громче, чем надо, потому что рядом гудели машины:
— Юрий Алексеевич!
Гагарин приблизился. На нём был оранжевый скафандр, а внутри — человек. Молодой, весёлый, с ямочками на щеках. Он смотрел на них, и в глазах у него было ровно столько любопытства, сколько нужно человеку, у которого впереди ещё полтора часа до того, как он станет легендой.
— О, — сказал он. — А вы откуда такие? И котик какой у вас замечательный.
Кот-мореход слегка наклонил голову. Он не любил слово «котик», и все это знали, но промолчал. Ради такого дня можно и потерпеть.
— Юрий Алексеевич, — сказал Максим, — мы… мы из будущего.
Повисла пауза. Молодой человек в скафандре поднял брови.
— Да ну? — сказал он. — И как там, в будущем?
Максим открыл рот, чтобы сказать что-то умное, но его опередил Лёха.
— ВЫ ПЕРВЫЙ! — заорал Лёха так, что стоявшие неподалёку инженеры обернулись. — ВЫ ЛЕГЕНДА! ВЕСЬ МИР! МАРС! ЛУНА! ГАГАРИН! ВСЁ ГАГАРИН!
— Лёха! — зашипела Алиса и дёрнула его за рукав.
Но Гагарин уже смеялся — искренне, от души, как умеют только люди, у которых впереди очень важное дело и очень мало времени.
— Ну, если весь мир — тогда полетели, — сказал он.
Он произнёс это так легко, так просто, что у ребят в груди что-то ёкнуло. Это был не пафос. Не поза. Это была та самая интонация, с которой человек говорит «сейчас пообедаю» или «пойду прогуляюсь».
Космос. Он говорил о космосе как о чём-то совершенно естественном.
— Юрий Алексеевич, — сказала Алиса тихо. И, сама не ожидая, добавила: — Пожалуйста, не волнуйтесь. Всё будет хорошо.
Гагарин посмотрел на неё. Серьёзно. Долго. Потом улыбнулся — тепло, по-человечески.
— Спасибо, — сказал он просто. — Я, знаете, особо и не волнуюсь. Волнение — оно для дела хорошо. Значит, дело важное. Так и надо.
Он подмигнул Егору.
— А что у тебя в кармане? Ракета?
Егор покраснел и вытащил модельку. Маленькую, пластмассовую, с трещиной на боку.
— Да, — сказал он. — Только у меня она ненастоящая.
— Значит, настоящая тоже где-то должна быть, — сказал Гагарин. — Маленькие всегда приходят раньше больших. Подаришь её мне?
Егор закивал. Он так закивал, что чуть не упал. Гагарин взял модельку — бережно, двумя пальцами — и спрятал куда-то в складках скафандра.
— Будет со мной, — сказал он. — Как талисман.
Где-то в отдалении прозвучала команда. Люди зашевелились быстрее. Инженер подошёл к Гагарину и что-то тихо сказал. Тот кивнул, поправил перчатку — и обернулся к ребятам в последний раз.
— Ну что, — сказал он. — Пойду.
Он уже сделал шаг, но обернулся. Посмотрел на кота-морехода. Кот сидел всё там же, на земле, и молчал.
— А кот у вас молодец, — сказал Гагарин. — Серьёзный.
Кот-мореход чуть приподнял морду. Это был высший знак одобрения, на который он был способен.
И тогда Гагарин ушёл.
Он пошёл к ракете. Он поднимался по лестнице, махал рукой. Он исчез внутри. И где-то далеко, в степи, всё стихло так, как не стихало никогда.
А ребята остались стоять.
— Мы сказали ему, что всё будет хорошо, — шёпотом сказала Соня.
— Ага, — сказал Лёха. — Он поверил.
— Он и без нас поверил бы, — сказал Максим.
Кот-мореход поднялся, отряхнул лапы, посмотрел на ракету и произнёс — тихо, но так, чтобы услышали все:
— А теперь смотрите.
И они смотрели.